Главная » Книги

Давыдов Денис Васильевич - Н. А. Задонский. Денис Давыдов, Страница 32

Давыдов Денис Васильевич - Н. А. Задонский. Денис Давыдов



ечатать их в своем журнале. Но более всего ободряла поддержка Пушкина.
   Денис Васильевич прикрывает глаза, чтоб живей представить дорогой образ, и пробует повернуться, как вдруг короткий, удушливый кашель сотрясает все его тело. Болезненно морщась, он приподнимается, выпивает успокоительные капли и несколько минут молча сидит на тахте, охватив руками колени поджатых ног, прикрытых одеялом. Прислушивается.
   Вьюга за окнами стихает. Из соседней комнаты, спальной жены, доносится спокойное, равномерное дыхание. Денис Васильевич отбрасывает одеяло, опускает ноги в туфли, накидывает халат и тихо пробирается к письменному столу. Там, в одном из ящиков, хранится побывавшая во многих походах его старая трубка. Надежный друг, с которым разлучил врач Клейнер. "Чертов колбасник", - усмехнувшись, произносит Денис Васильевич, набивая табак дрожащими пальцами. И вскоре ароматный, слегка кружащий голову дымок расплывается по комнате. И возбужденные мысли снова возвращают к прошлому.
   Пушкин! Он возникает во всей неповторимой своей притягательности, маленький, быстрый, с широкими бакенбардами и вьющимися темными волосами. Будучи женихом, он не казался довольным, часто впадал в задумчивость и любил повторять некогда сказанную Баратынским фразу:
   - В женихах счастлив только дурак, а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим...
   Или, теряя порой надежду на женитьбу и высказывая желание отправиться в Польшу, расхаживал быстро по комнате и напевал:
   Не женись ты, добрый молодец,
   А на те деньги коня купи...
   В то время Денис Васильевич встречался с Пушкиным почти каждый день. Вместе ездили они в Остафьево к Вяземскому, собирались в английском клубе, у Баратынского и в других местах. Пушкин одним из первых прочитал и одобрил рукопись "Замечаний на некрологию Н. Н. Раевского":
   - Какой красноречивый elogeXX! Чудесно, милый1 Впрочем, я иного от тебя и не ожидал... Теперь смелей принимайся писать всю жизнь Раевского!
   Поездка в армию разлучила с Пушкиным. На его свадьбе гулять не пришлось. И свиделись они вновь через несколько месяцев, когда Пушкин был уже женат. Приехав из Петербурга, он остановился у Нащокина, жившего близ Пречистенских ворот. Павел Воинович Нащокин, отставной офицер Измайловского гвардейского полка, был общим приятелем. Отличаясь своеобразным умом, живым художественным чувством, несказанной добротой и сердечностью, Нащокин жил широко и безалаберно. В квартире его ни днем ни ночью не смолкал шум. Тут толкались люди самого разного сбора: игроки и отставные гусары, студенты, стряпчие, цыгане, шпионы, заимодавцы. Играли в карты, пили, пели, плясали. Всем было вольно у гостеприимного хозяина! Пушкина такая жизнь страшно тяготила, но переселяться на другую квартиру он не хотел - Нащокин нежно любил его и мог смертельно обидеться.
   Денис Васильевич навещал Пушкина обычно днем.
   - Ну что, Александр Сергеевич, нет ли чего новенького?
   - Есть, есть, - кивая головой, отвечал тот с неизменной приветливостью.
   Потом тащил гостя в свою комнату, усаживал на диван, доставал из стола тетрадь и принимался с добродушной простотой за чтение новой повести или стихов97.
   Чаще же всего коротали они время за долгими беседами об историческом и военном прошлом России. Тема эта увлекала обоих, и во многих случаях взгляды их удивительно сближались.
   Они воскрешали в памяти славный двенадцатый год. Кто тут нам помог? Мороз ли, как утверждали иностранцы, или бог и царь, как пытались доказать Булгарин, Загоскин, Кукольник и прочие верноподданные литераторы? Отвергая с негодованием подобные доказательства, Пушкин и Давыдов истинные причины гибели наполеоновской армии согласно видели в героизме русского народа, в мужестве партизан и воинов, в полководческом искусстве Кутузова.
   А разве не возмутительно было для обоих принижение чужеземными историками значения Петра Первого? Пушкин как раз замышлял писать его жизнь, а Денис Васильевич только что окончил небольшую статью "О России в военном отношении", где защищал Петра от клеветнических нападок французского историка Левека.
   Пушкин, с особым удовольствием прослушав эту пылкую статью, указал:
   - Я совершенно с тобой согласен... Петр один есть целая всемирная история! Ты хорошо сделал, написав этот прекрасный памфлет. Впрочем, и остальная твоя военная проза заслуживает похвалы со всех сторон. Мне лишь непонятно, почему ты не предаешь своих статей гласности?
   - Боюсь, душа моя, таможенных застав цензуры, нападений критиков, а того более издевательских своевольств...
   - А что? Разве тебя кто прижимает?
   - Сенковский просил прислать ему что-нибудь, я отправил для пробы статейку, а он так исковеркал... Читаешь, уши краснеют!
   - Ну, это уж черт знает что такое! - возмутился Пушкин. - Сенковскому учить тебя русскому языку все равно, что евнуху учить Потемкина...
   Денис Васильевич, прервав воспоминания, снова приподнимается. Буря, кажется, кончилась. Он выбивает горячий пепел из трубки, прячет ее от глаз жены в стол и, поправив повыше подушки, опять ложится, - куреньем немного расслабленный и успокоенный.
   Да, Пушкин мог его подбодрить! И еще, пожалуй, Вяземский! Тому как-то он писал: "Ты и Пушкин имеете дар запенить меня, как бутылку шампанского". Вяземский живет сейчас в Петербурге. Поступил на службу, стал важным чиновником, назначен недавно вице-директором департамента внешней торговли, того и гляди произведут в генералы! И большинство других приятелей и знакомых каждый год продолжают украшаться чинами и орденами. Митенька Бегичев по-прежнему губернаторствует в Воронеже, и, кажется, им довольны. Процветают Закревский и Киселев. Стали министрами бывшие арзамасцы Блудов и Дашков. Лишь Ермолов да он отвергнуты и вынуждены жить в деревне. Губит их судьба забвением!
   И что там ни говори, как ни убеждай друзей, будто честолюбие черт знает куда делось и не желаешь ничего, кроме спокойной, деревенской жизни, а тяжелая, давняя обида не проходит, и стенания подавленного в глубь души честолюбия, порой беспокоят весьма чувствительно.
   Деревня! Он давно сам собирался сюда, и работается здесь несравненно лучше, чем в Москве, и есть тут другие привлекательные стороны, это верно, а все-таки...
   "Если б вы знали, - писал он издателю своих стихотворений Салаеву, - что такое день прихода почты или привоза газет и журналов в деревню степную и удаленную от всего мыслящего, то вы поняли бы мое положение... Истинно нестерпимо сидеть в пропасти, как заваленному в Геркуланум, слышать над собой движение и жизнь и не брать в них участия".
   Он мог бы добавить к этому, что поселился в деревне не совсем-то по доброй воле, что нельзя ему было оставаться в Москве, где он "задыхался от полицейских и жандармских надзоров". Поэтому-то и не исчезало у него в деревенском уединении ощущение ссылки; в письме брату Льву он прямо сообщал, что чувствует себя "как сибирский невольник". А закадычному другу Петру Ермолову, двоюродному брату Алексея Петровича, жаловался:
   "Я живу в деревне степной губернии. Поле да небо. Но разве это я делаю от удовольствия? И я бы умел с вами разделить жизнь столицы"98.
   Грустно думать об этом, грустно сознавать, что годы незаметно уходят и жить, вероятно, осталось не так уж долго, а ты оторван от привычного общества и прозябаешь в степном захолустье.
   Скоро наступят святки. Соня готовит для детей елку и праздничные подарки. Приедут с поздравлениями соседи, и будешь говорить с ними о посевах сахарной свекловицы и выгодности разведения мериносов или слушать немудреные деревенские сплетни. А потом снова размеренная, тихая, однообразная деревенская жизнь и работа над военной прозой... И ничего для души, для сердца, для поэтического вдохновения! Неужто должно с этим примириться? Неужто так никогда и не вспыхнет для него во мраке золотистая звездочка?
   Денис Васильевич тихо вздыхает и, чувствуя, как туманятся мысли и приятно немеют ноги, повертывается на правый бок и отдается во власть благодетельного, спокойного сна.

II

   Он пробудился от невнятного шороха и увидел сердитое лицо жены. Она успела чуть-чуть приоткрыть форточку, и отхода вместе с ослепительным солнечным лучиком ворвался в комнату, клубясь и сразу оседая, морозный воздух.
   - Ну можно ли, Денис, так отравлять себя проклятым табаком? - произнесла Софья Николаевна, заботливо укрывая мужа вторым одеялом. - Я вошла и задохнулась... Ты же отлично знаешь, что курение тебе запрещено...
   Он протянул к ней руки и сказал примирительно:
   - Знаю, душенька, виноват, не ворчи, пожалуйста. Что-то не спалось, буря, вероятно, мешала, вот и соблазнился! - И, смеясь, признался: - Явно старею, Сонечка!.. Трубку спрятал и полагал - концы в воду, а того в толк не взял, что дым в комнате!
   Сердитое выражение с ее лица сошло. Она коснулась рукой его лба, промолвила:
   - Жара как будто нет... А как ты себя чувствуешь?
   - Пока хорошо. Не хочется даже лежать. И денек как будто прелестный! А сколько сейчас времени?
   - Двенадцать скоро...
   - Ого! Поспал славно! И право, Сонечка, если б ты была более человеколюбива, - продолжал он в шутливом тоне, - ты не стала бы возражать, чтоб я потеплей оделся и хотя бы на часок поехал в санках полюбоваться степью...
   - Нет, такого человеколюбия от меня ты не дождешься! Да и любоваться нечем, одни сугробы кругом. Из Репьевки от Бестужева нарочный верховой прискакал, говорит - санного пути нигде нет...
   - А с чем же нарочный?
   - Алексей Васильевич из Пензы вчера возвратился, там виделся с Бекетовым и письмо от него тебе привез...
   - Так что же ты молчала? - приподнимаясь, нетерпеливо перебил он. - Давай, давай скорей! Это же, я полагаю, не какой-то другой Бекетов, а Митенька милый мой!
   Ну, конечно, конечно! Писал Дмитрий Алексеевич Бекетов, бывший поручик Ахтырского гусарского полка, ясноглазый и румяный Митенька, который в двенадцатом году одним из первых офицеров вступил в его партизанский отряд. Митенька Бекетов! Хороший, надежный товарищ во всех партизанских кочевках, верный и преданный друг! Года четыре тому назад, будучи в Пензе на ярмарке, Денис Васильевич впервые после долгой разлуки свиделся с ним. Бекетов давно находился в отставке, жил совместно с братом, растолстел и немного обрюзг, но по-прежнему глядел на бывшего своего начальника влюбленными глазами и, будучи несказанно обрадован неожиданной встречей, тут же стал приглашать к себе в Бекетовку, верстах в сорока от города.
   Денис Васильевич спешил тогда домой и обещал Митеньке приехать погостить в другой раз, да так и не собрался. И вот теперь Бекетов, напоминая о невыполненном обещании, снова настойчиво приглашал к себе.
   - А что? Не съездить ли и впрямь к нему на святки? - прочитав вслух письмо, сказал Денис Васильевич, обращаясь к жене. - Мне, кстати, и в Пензе побывать надо...
   Софья Николаевна, знавшая, что деревенская однообразная жизнь ему наскучила, поддержала:
   - Если будешь здоров, поезжай непременно! Все-таки немного развлечешься...
   Он сразу оживился:
   - Нет, право, душенька, соблазн велик! Митенька, помнится, говорил, у них зайцев и лисиц видимо-невидимо и будто даже медведи водятся... Поохотимся, поговорим, вспомним партизанство наше! А двести верст по зимней дороге не заметишь, как и проскочат! Поеду!

* * *

   Братья Бекетовы считались богатейшими помещиками Пензенской губернии. Они владели восемью тысячами десятин земли и леса. Родовое их село Бекетовка, или Богородское, выгодно отличалось от соседних деревень своей благоустроенностью. Улицы были хорошо распланированы, хаты снаружи побелены и покрыты черепицей или свежей соломой, дворы обнесены крепкой изгородью, два больших пруда, обсаженные ветлами, содержались в видимом порядке. А господский каменный, двухэтажный, с колоннами и лепными барельефами дом, к которому примыкал огромный старый парк, выглядел как дворец.
   Братья Бекетовы жили в душевном согласии и делиться не думали, хотя Дмитрий Алексеевич оставался холостяком, а Николай Алексеевич, мичман в отставке, был женат, имел четырех детей. Семья Николая Алексеевича занимала весь нижний этаж дома. Там же находилась столовая. А кабинет Дмитрия Алексеевича, зал, приемные комнаты и довольно значительная библиотека помещались наверху. Бекетовы слыли людьми просвещенными и гуманными. Вяземский, побывавший у них проездом несколько лет тому назад, пришел в восторг от их культурного образа жизни и милого гостеприимства.
   Приезд Дениса Васильевича радостно всполошил весь дом. Да иначе и быть не могло. Столько чудесных историй рассказывал домашним Дмитрий Алексеевич про своего храбреца командира, с таким восхищением всегда декламировал его стихи! Николай Алексеевич, его жена и дети, многочисленные родственники и соседи, собиравшиеся, по обыкновению, в Бекетовку на святки, встретили долгожданного гостя с большим радушием и сердечностью.
   Среди встречающих были и племянницы Бекетовых, милые девушки Евгения и Полина Золотаревы, дочери покойной сестры Екатерины Алексеевны, бывшей замужем за пензенским помещиком Дмитрием Васильевичем Золотаревым99.
   Евгении шел двадцать третий год. Эта стройная, с каштановыми локонами и темными бархатными глазами девушка окончила пензенский женский пансион, любила почитать и помечтать, отличалась большими музыкальными способностями. Полина, бывшая на год моложе сестры, хотя и походила на нее некоторыми чертами лица, однако во всем остальном представляла ее полную противоположность. Она тоже окончила пансион, но полученное образование не оставило на ней никакого следа. Толстенькая, пухленькая, краснощекая Полина не утеряла детской наивности, могла без устали хохотать и веселиться и ничем серьезным себя не утруждала.
   Когда Дмитрий Алексеевич представлял племянниц, Полина, стоявшая немного впереди сестры, сделала неловкий реверанс и, покраснев до ушей, улыбнулась совсем некстати.
   Взглянув на Полину, Денис Васильевич без труда определил и ее непосредственность и ее простоватость и тут же, переведя взгляд на старшую сестру, отдал ей невольное предпочтение. Эта без смущения протянула ему руку и, грея ровным теплом своих чудесных глаз, произнесла по-французски необыкновенно свежим и мягким голосом:
   - Eugenie...
   И тут Денис Васильевич молниеносно вспомнил, где и при каких обстоятельствах двадцать один год назад слышал он это имя. Вспомнил осенний дождливый день на марше к Вязьме, вспомнил, как ехавший рядом Митенька, беспрерывно болтая, упомянул впервые имя своей крошечной племянницы, оставленной в Пензе! Евгения! Так вот она какая стала, эта самая Евгения!
   - Я с вами знаком по рассказам любезного вашего дядюшки Дмитрия Алексеевича, - с улыбкой на губах сказал он и, заметив, как при этом дядя и племянница обменялись быстрым недоумевающим взглядом, пояснил: - Это было в двенадцатом году, вы покоились тогда в колыбели и вряд ли могли выговорить свое имя даже на детском наречии...
   Все рассмеялись. Дмитрий Алексеевич промолвил:
   - Верно, верно! Теперь я припоминаю такой разговор... только подробности ускользают...
   - Ты говорил о племяннице в тот день, душа моя, как мы столкнулись с французскими войсками, продвигавшимися на Калугу, и вынуждены были отойти на Медынскую дорогу.
   Дмитрий Алексеевич, сияя всем лицом, подхватил:
   - А на другое утро узнали, что Москва освобождена от неприятеля! Боже, как мы ликовали! Незабвенные дни!
   Денис Васильевич, обратившись к Евгении, заметил:
   - Видите, какими великими событиями освящено наше знакомство... Это верный залог моего расположения к вам!
   Щеки девушки слегка порозовели, но она не опускала глаз и смотрела на него смело и с доброжелательным любопытством.
   А на следующий день, зайдя в библиотеку, Денис Васильевич застал там Евгению за просмотром новых книг и журналов. Она была в скромном синем шерстяном платье с белоснежным кружевным воротничком и показалась еще привлекательней, чем вчера. На его приветствие кивнула она изящной головкой ласково и без всякого жеманства, как старому знакомому.
   - Простите, Эжени, я, кажется, вам помешал? - осведомился он.
   - О нет! Да я уже сейчас и заканчиваю!.. Вон сколько отобрала читать! - указала она на стопку книг, лежавших отдельно на круглом столике, за которым сидела.
   - Позвольте полюбопытствовать... что же привлекает ваше благосклонное внимание? Романы Радклиф, Дюма, Вальтера Скотта?
   - Я жадная, я читаю все, что попадется под руку, - улыбнулась она, - хотя верное изображение жизни в книгах предпочитаю игривым и неправдоподобным сюжетам...
   - Ну, а каково ваше мнение о нашумевших романах Загоскина? - спросил он, присаживаясь на диванчик, и наблюдая за ней, и любуясь "о.
   - Мне больше понравился "Юрий Милославский", а в "Рославлеве"... - Она на секунду задумалась... - Дядя рассказывает про двенадцатый год несколько иначе и более интересно, чем описывается в романе... А скажите, - неожиданно обратилась она к нему, - это правда, что написано там господином Загоскиным про вас?
   - Моего имени, однако ж, он как будто нигде не употребляет...
   - Да, но кто же не узнает вас в начальнике партизанского отряда? И дядя подтверждает, будто случай с пленным французским поручиком произошел на самом деле... Верно ли это?
   - Верно, хотя описано не совсем точно, - сказал он. - Поручик, взятый нами в плен, был не кирасир, а гусар по фамилии Тилинг. Он пожаловался, что казаки отняли у него кольцо, портрет и письмо любимой женщины. Увы, будучи сам склонен ко всему романтическому, - при этом он вздохнул, - я не мог оставаться равнодушным к его жалобе. В то время я пылал страстью к неверной, которую полагал верной. Чувства моего узника отозвались в душе моей, ибо мы служили одному божеству и у одного алтаря. Я был счастлив, когда мне удалось отыскать у казаков вещи Тилинга и отослать их при той записке, о которой сообщается в романе: "Примите, сударь, вещи столь для вас драгоценные. Пусть они, напоминая о милом предмете, вместе с тем докажут вам, что храбрость и злополучие так же уважаемы в России, как и в других землях".
   Евгения, слушавшая с затаенным дыханием этот рассказ, воскликнула:
   - Воображаю, как несчастный влюбленный был рад и как должен он был благодарить вас!
   Денис Васильевич слегка усмехнулся:
   - Что касается благодарности... Этот Тилинг, живший после того два года в Орле, говорил о сем приключении как о великодушии некоторых атаманов-разбойников.
   - А каким же образом ваша записка стала известна Загоскину?
   - В одной из моих бесед с ним я сам сообщил об этом эпизоде, ибо, будучи чуждым не только словесности, но и грамматики, я довольствуюсь ролью указчика и подсказчика знаменитым нашим писателям некоторых происшествий, участником коих являлся...
   Евгения внезапно вспыхнула, перебила:
   - Неправда, неправда! Зачем вы так говорите? Я знаю ваши стихи... и читала статьи... Пушкин недаром ценит вашу оригинальность и ваш неподражаемый слог!
   Денис Васильевич от последних слов пришел в совершенное недоумение
   - Позвольте... откуда же вы знаете, что ценит Пушкин?
   - А разве его лестные отзывы являются для вас новостью? - с едва приметным лукавством ответила она вопросом на вопрос.
   - Положим, я что-то такое слышал, - признался он, - но ведь я не раз бывал с Пушкиным, это никому не покажется странным, а кто же вам-то поведал о том, что Пушкин ценит? Что за тайна!
   - Никакой тайны нет. Мне говорил Вяземский.
   - Вяземский? Вы с ним знакомы?
   - Да. Мы встречались в Пензе. Петр Андреевич был со мною очень мил и любезен.
   - Вот что! Значит, милейший наш Вышний Волочек и у вас подвизался на любимом поприще!
   - Я... не очень понимаю вас.
   - Простите... Вышним Волочком мы дружески прозвали Вяземского за постоянные волокитства... А Пушкин называет его еще и князем Вертопрахиным.
   Она засмеялась.
   - Прелестно! Этот грешок за ним водится, я тоже замечала. А все-таки он человек интересный. Я до сих пор вспоминаю о нем с удовольствием. И он не менее моего дяди много и хорошо говорил о вас!
   - И напрасно, ибо вы, вероятно, успели теперь убедиться, насколько все эти похвальные слова обо мне были преувеличены.
   - Я слишком мало вас знаю, чтоб иметь право на какое-либо мнение о вас, - опустив глаза, тихо сказала она и тут же решительно поднялась: - Мы заговорились, я совсем забыла, что пора ехать домой.
   - Как! Вы сегодня уезжаете?
   - Да. Погостили пять дней, пора и честь знать. И, кроме того... не забудьте, что сейчас праздники и в Пензе ожидает нас много веселостей. Полина покоя мне не дает!
   Он взял ее руку и не удержался от смелого и откровенного признания:
   - Мне жаль расставаться с вами, Эжени...
   Она улыбнулась и сказала:
   - Приезжайте к нам, я буду рада вас видеть. Кстати, на будущей неделе большой бал в Дворянском собрании.
   - Постараюсь быть, - ответил он, - хотя не могу обещать, завтра затевается тут охота, потом облава на волков...
   - Успеете и всех волков истребить и в Пензу вояж совершить, - произнесла она на прощание и повторила: - Приезжайте!
   Он молча поклонился. А сам уже знал, что поедет непременно.

III

   Евгения осталась без матери двенадцати лет. Отцу было давно за пятьдесят, он с двумя женатыми сыновьями, Сергеем и Павлом, жил постоянно в своей Золотаревке, под Пензой, где построил довольно большую по тем временам суконную фабрику.
   Евгению и Полину взяла старшая их сестра Анна Дмитриевна, бывшая замужем за скромным и тихим отставным поручиком Спицыным. Анна Дмитриевна своих детей не имела и всей душой отдалась заботам о любимых без памяти сестренках. Дом Спицыных в Пензе стал их родным домом. Девочек баловали, одевали, как куколок, и присматривали за ними без строгости.
   Когда они окончили пансион и заневестились, отец выделил им по шестьдесят тысяч рублей. Девушки, получив возможность жить самостоятельно и беспечно, стали блистать в пензенском обществе. У богатых невест толпа поклонников не редела, и многие пытались за них свататься, хотя безуспешно. Полина, правда, остановила как будто свой выбор на молодом чиновнике губернаторской канцелярии Барабанове, однако на вопрос Анны Дмитриевны о серьезности ее намерений девушка, смеясь, ответила:
   - Подожду, может быть, получше найдется, а этот от меня никуда не уйдет...
   А у Евгении все было сложнее. Она не отказывалась от светских развлечений, но в среде пензенских дворянских сынков и губернских чиновников, не отличавшихся своеобразием и живостью мысли, большой отрады для себя не находила. Книги, к чтению которых пристрастилась еще в пансионе, расширяли ее умственный кругозор. Сатирические замечания Вяземского на пензенцев не выходили из головы. Ощущение какой-то неудовлетворенности и пустоты являлось все чаще. Евгении грезились люди высоких духовных запросов, люди незаурядные и остроумные, совсем не похожие на окружающих ее лиц.
   Приезда Дениса Давыдова в Бекетовку она ожидала с нетерпением. Овеянное романтикой имя поэта-партизана было давно ей известно и давно возбуждало интерес. И хотя предстал он перед нею с поблекшим лицом и густой сеткой мелких морщинок под глазами, но эти отпечатки неумолимых лет как-то сразу сглаживались благодаря присущей ему изумительной молодости сердца и нрава100.
   Евгения нашла Дениса Васильевича приятным во всех отношениях, осталась довольна знакомством и чувствовала, что он тоже отнесся к ней не безразлично, однако, собираясь на бал в Дворянское собрание, не была достаточно уверена в том, что он приедет. Думая об этом, она ловила себя на противоречивых мыслях: она одновременно и желала встречи с ним и побаивалась его приезда, ибо, кто знает, не вообразит ли он, что ее дружеское приглашение означает нечто большее и не создаст ли это обстоятельство ложных отношений между ними?
   Опасения Евгении не оправдались. Денис Васильевич упросил, впрочем без особого труда, друга Митеньку ехать с ним. В Пензе у Бекетовых был свой дом, где они, приехав засветло, и остановились, а затем, надев парадные мундиры, отправились к Спицыным, чтобы захватить Евгению и Полину и вместе ехать в собрание. Денис Васильевич находился в хорошем настроении, и, пока девушки кончали одеваться, он не отказался от предложенного Анной Дмитриевной чая и остроумной беседой совершенно расположил к себе хозяев.
   Все обошлось наилучшим образом. Евгения не ощутила ни малейшей неловкости при встрече с Денисом Васильевичем. Он держался непринужденно, спокойно, и, когда она попросила написать на память что-нибудь в ее альбом, он тут же взял перо и ответил прелестным четверостишием:
   В тебе, в тебе одной природа, не искусство,
   Ум обольстительный с душевной простотой,
   Веселость резвая с мечтательной душой,
   И в каждом слове мысль, и в каждом взоре чувство!
   Но что было особенно важно и за что она была особенно ему благодарна, взятый им тон семейной простоты в обращении с нею он сохранил и в собрании. Никаких кривотолков возникнуть не могло. Все знали, что знаменитый поэт-партизан гостит у Бекетовых, и таким естественным казалось его появление на балу в обществе бывшего сослуживца и его племянниц и дружеское обхождение с ними!
   Только старый знакомец Иван Васильевич Сабуров, местный помещик и оригинал, человек угрюмый и желчный, увидев Дениса Васильевича, проходившего под руку с Евгенией и Полиной, попробовал вызвать смущение и сказал как бы в шутку:
   - А ведь милые девицы в конце концов могут потребовать от вашего превосходительства ответа, которой же отдано ваше сердце? Что тогда?
   Денис Васильевич быстро нашелся:
   - Я поступлю, любезный Иван Васильевич, как в подобном случае поступил Талейран... Лукавый сей дипломат, проводя время в обществе неразлучных подруг госпожи Рекамье и госпожи Сталь, ни одной из них явного предпочтения не отдавал. Тогда прекрасные дамы договорились сами вызвать его на признание. "Если б мы обе тонули, - спросили они однажды Талейрана, - которую из нас бросились бы вы сперва спасать?" - "О, я уверен, сударыни, - ответил дипломат, - что вы обе отлично умеете плавать!"
   Хорошее настроение не покидало Дениса Васильевича весь вечер, несмотря на то, что быть наедине с Евгенией пришлось очень немного. Митенька, гордясь дружбой с бывшим командиром, старался с ним не разлучаться и без конца представлял его своим любопытствующим землякам. Подобное проявление дружеских чувств при других обстоятельствах показалось бы несносным, но теперь принималось в качестве необходимого средства для сохранения декорума. Денис Васильевич был в новом для него обществе, вызывал повышенный интерес и понимал, как любой его неосторожный шаг или даже взгляд могут скомпрометировать Евгению. Довольно с него нескольких милых слов, сказанных во время одной из отданных ему кадрилей:
   - Мне с вами так хорошо, свободно и легко, словно..
   - Словно вы мой старый двоюродный дядюшка, - шутя докончил он, слегка пожав ее руку.
   - О, я совсем не то хотела сказать, - смутившись, произнесла она, - мне легко с вами потому, что вы кажетесь таким простым и открытым...
   Музыканты, размещенные на хорах, играют вальс. Кипит веселый людской поток. Огни люстр и канделябров, колыхаясь, отсвечивают на паркете. Денис Васильевич в группе почтенных пензенцев стоит в дверях зала и, наблюдая за танцующими, видит ее одну, ловит брошенный ею ласковый взгляд. Сердце его начинает биться сильнее, чем положено. Нежность, затаенная в душе, требует выхода. Поэтический хмель кружит голову. И начинаются стихи:
   Кипит поток в дубраве шумной
   И мчится скачущей волной,
   И катит в ярости безумной
   Песок и камень вековой.
   Но, покорен красой невольно,
   Колышит ласково поток
   Слетевший с берега на волны
   Весенний, розовый листок.
   Так бурей вальса не сокрыта,
   Так от толпы отличена,
   Летит воздушна и стройна
   Моя любовь, моя харита,
   Виновница тоски моей,
   Моих мечтаний, вдохновений,
   И поэтических волнений,
   И поэтических страстей!
   Стихотворение, впрочем, было им положено на бумагу и вручено вдохновительнице спустя несколько дней после бала.
   Вяземскому, посылая "Вальс", он писал:
   "По стихам этим ты подумаешь, - что я смертельно влюблен, и хорошо сделаешь. Кстати о вдохновительнице оных, она помнит тебя, хотя я употребляю все мои старания, чтобы она тебя совсем забыла".

* * *

   15 января 1834 года в Пензе силами местных артистов была поставлена комедия "Горе от ума".
   Денис Васильевич, успевший съездить в Бекетовку и снова возвратиться, находился вместе с Евгенией среди зрителей. И, несмотря на близость пленившей его девушки, он, глядя на сцену и вслушиваясь в страстные, обличительные монологи Чацкого, невольно и все чувствительнее отдавался во власть нахлынувших грустных воспоминаний.
   Грибоедов словно живой встает перед ним. Вот за столом у Бегичевых, поблескивая очками, с чуть приметной улыбкой на тонких губах, читает Александр Сергеевич впервые свою бессмертную комедию; вот сидит против него задумчивый на шумном обеде у Вяземского; вот едут они вместе на дрожках в Тифлис. А что же произошло дальше? Ермолов сказал тогда, что не может более доверять Грибоедову, как доверял прежде, что Грибоедов сочиняет партикулярные письма своему родственнику и благодетелю Паскевичу, переметнувшись в его лагерь. И он, Денис Давыдов, будучи безгранично предан Ермолову, не выяснив подробностей, тоже начал сердито обвинять Грибоедова в неблагодарности, в том, что, "терзаемый бесом честолюбия, он заглушил в сердце своем чувство признательности к лицам, не могущим быть ему более полезными". Но так ли это было?
   Как-то в Остафьеве он прочитал Вяземскому свои черновые наброски о Грибоедове. Петр Андреевич заметил:
   - Бес честолюбия терзает нас всех, милый Денис, и тебя не менее других, что не причина для обвинения Грибоедова, а доказательных доводов в твоей статье нет, да и сомневаюсь, что ты найдешь их...
   Он согласился, статью обрабатывать и печатать не стал, спрятал в стол. Однако все это было позднее, а тогда... Ермолов разорвал связи с Грибоедовым, и, таким образом, он, Денис Давыдов, был поставлен в условия, при которых сохранение прежних отношений с Грибоедовым сделалось невозможным. И как больно отложилась в памяти последняя кавказская встреча с ним! Грибоедов направлялся в канцелярию Паскевича, а Денис Васильевич, только что получивший разрешение на выезд в Россию, выходил оттуда. Они молча, сухо раскланялись и разошлись, словно никогда не существовало между ними близости, полной душевных откровений, признаний и теплоты.
   Денис Васильевич не удержался от легкого, непроизвольного вздоха. Евгения, чуть наклонившись к нему, тихо по-французски спросила:
   - Вам, очевидно, не очень-то нравится игра наших артистов?
   Он, сразу придя в себя, промолвил:
   - Мне довелось слышать, как Грибоедов сам читал свою комедию...
   Этот разговор продолжился после спектакля. Они решили подышать свежим воздухом и отправились домой пешком. Был легкий морозец, светила полная луна. Евгения, идя под руку с Денисом Васильевичем, как зачарованная слушала полные живости рассказы о знаменитом писателе.
   - А вы знаете, - сказал между прочим Денис Васильевич, - что в Платоне Михайловиче Гориче изображен не кто иной, как мой зять Дмитрий Никитич Бегичев?
   - Да что вы говорите! А я слышала, будто Бегичев губернатором в Воронеже?
   - Ну, в то время, когда писалась пьеса, Дмитрий Никитич о губернаторстве и не помышлял... Летом он с женой, моей доброй сестрой Александрой Васильевной, гостил у брата Степана в тульской деревне, где в это же время жил и Грибоедов. Чтоб никто не мешал Александру Сергеевичу работать, для него в саду построили особый павильон с двумя большими окнами, там и была закончена знаменитая комедия. И вот однажды, придя домой, Грибоедов застал братьев Бегичевых в жаркой беседе о давно прошедших временах. Вечер был теплый. Они сидели у открытых окон с расстегнутыми жилетами, и сестра моя, зная, что Дмитрий Никитич склонен к простуде от сквозняков, подойдя к нему, стала уговаривать застегнуть жилет. Дмитрий Никитич, обратясь к ней, с досадой воскликнул: "Эх, матушка!" - и сейчас же, повернувшись снова к брату, заключил прерванный с ним разговор вздохом: "А славное было время тогда!" Грибоедов, наблюдавший сцену, рассмеялся, побежал в свой павильон и, возвратясь с рукописью, прочитал известную сцену с Платоном Михайловичем и Натальей Дмитриевной. Когда же все посмеялись, Грибоедов добавил: "Вы не подумайте только, что я вас изобразил, я окончил эту сцену перед приходом сюда". Но так или иначе, а многие черты зятя схвачены верно; подобно Чацкому и Горичу, Грибоедов и Бегичев были однополчане и знали друг друга в совершенстве101.
   - Из этого можно сделать вывод, - улыбнулась Евгения, - как опасны знакомства с писателями и поэтами... Ведь они предают бессмертию не только наши достоинства, но и недостатки!
   Намек был сделан в шутливом тоне. Денис Васильевич весело отозвался:
   - Милая Эжени, вам нечего страшиться, ибо поэты - рыцари прекрасного, а вы... вы вся поэзия с ног до головы!
   Она смутилась и выпустила его руку.
   - Ваши комплименты начинают пугать меня... Я их не заслуживаю!
   Он пылко возразил:
   - Какие там комплименты! Да знаете ли вы, что одного вашего взгляда достаточно, чтобы любой, самый сухой приказный ударил по струнам лиры? А что же говорить о тех, кому свойственно ощущение поэтического? Я, подобно закупоренной бутылке вина, три года стоял во льду прозы, а сейчас...
   Евгения не выдержала и рассмеялась:
   - Пробка хлопнула! И что же?
   Он в тон ей продолжал:
   - Вино закипело и полилось через край, грозя наводнением Парнасу, коим для меня отныне является сей холм, на котором лежит Пенза. Нет, право, глядя на вас, невольно начинаешь даже мыслить стихами...
   Они подошли к дому. Он взял ее руку и, глядя с нежностью ей в глаза, проговорил:
   Уходишь ты, и за тобою вслед
   Стремится мысль, душа несется,
   И стынет кровь, и жизни нет!..
   Но только что во мне твой шорох отзовется,
   Я жизни чувствую прилив, я вижу свет,
   И возвращается душа, и сердце бьется!..
   Потом, достав из кармана аккуратно сложенный листок бумаги и передавая ей, сказал:
   - А вот эти стихи появились на свет божий вчера... Я не уверен, что они понравятся вам, но я писал их, думая о вас!
   Евгения, придя к себе, нетерпеливо развернула листок и прочитала:
   Море воет, море стонет,
   И во мраке, одинок,
   Поглощен волною, тонет
   Мой заносчивый челнок.
   Но, счастливец, пред собою
   Вижу звездочку мою -
   И покоен я душою,
   И беспечно я пою:
   Молодая, золотая
   Предвещательница дня,
   При тебе беда земная
   Недоступна для меня.
   Но сокрой за бурной мглою
   Ты сияние свое -
   И сокроется с тобою
   Провидение мое!

IV

   Он пробыл в Пензе до марта и возвратился в Верхнюю Мазу великим постом "очищать себя от грехов всех родов поэзии", как писал поэту Языкову, жившему тогда по соседству с ним в той же Симбирской губернии.
   Начавшийся роман с Евгенией Золотаревой был, разумеется, тщательно от жены скрыт, да в то время он еще и не выходил за рамки восхищения умной девушкой и легкой влюбленности, порождавшей радостную поэтическую настроенность.
   Денис Васильевич давно не чувствовал себя так свежо и молодо, как в эту весну. И давно так хорошо ему не работалось! Он с увлечением писал воспоминания о польской войне и одновременно отделывал статьи о прусской кампании 1807 года. А вечерами отправлялся по обыкновению гулять и, слушая весенние степные шорохи и гортанные крики пролетавших в вышине журавлиных стай, с замиранием сердца думал о Евгении, и трепетные слова, мысленно сказанные ей, ложились в стихотворные строфы.
   4 апреля он писал поэту Языкову:
   "Я к вам послал еще несколько пиес, вырвавшихся из души, а при сем еще посылаю одну. Вы видите, что чем черт не шутит! Однако все эти посылки я делаю не для того, чтобы вы стихи мои хвалили, а более для того, чтобы вы их бранили и изъявили бы мнение ваше, где в них что надо исправить и как исправить? Так со мною поступают друзья мои: Баратынский, Пушкин, Вяземский, того и от вас прошу. Да ради бога не пишите ко мне церемониальных писем. Последнее ужаснуло меня официальным заключением: "с истинным почтением и таковою же преданностью, честь имею быть вашего превосходительства и пр.". Бог с вами с такими выходками!"
   В тот же день было написано письмо и Пушкину, новую повесть которого "Пиковую даму" он только что с наслаждением прочитал в третьем номере "Библиотеки для чтения".
   "Помилуй, что у тебя за дьявольская память; я когда-то на лету рассказывал тебе разговор мой с М.А.Нарышкиной. Ты слово в слово поставил это эпиграфом в одном из отделений "Пиковой дамы". Вообрази мое удивление и еще более восхищение жить так долго в памяти Пушкина, некогда любезнейшего собутыльника и всегда единственного родного моей душе поэта. У меня сердце облилось радостью, как при получении записки от любимой женщины.
   Как мне досадно было разъехаться с тобой прошлого года! Я не успел проехать Симбирск, как ты туда явился, и что всего досаднее, я возвращался из того края, в который ты ехал и где я мог бы тебе указать на разные личности, от которых ты мог бы получить нужные бумаги и сведения. Ты был потом у Языкова, а я не знал о том. Неужели ты думаешь, что я мог бы засидеться в своем захолустье и не прилетел бы обнять тебя? Злодей, зачем не уведомил ты меня о том?
   Знаешь ли, что струны сердца моего опять прозвучали. На днях я написал много стихов, так и брызгало ими. Я, право, думал, что рассудок во мне так разжирел, что вытеснил последнюю поэзию; не тут-то было, встрепенулась небесная, а он давай бог ноги! Так что по сю пору не отыщу его".
   А в конце месяца, сообщая Вяземскому, что продолжает находиться в поэтическом восторге, признается:
   "Без шуток, от меня так и брызжет стихами. Золотарева как будто прорвала заглохший источник. Последние стихи, сам скажу, что хороши, и оттого не посылаю их тебе, что боюсь, как бы они не попали в печать, чего я отнюдь не желаю... Уведомь, в кого ты влюблен? Я что-то не верю твоей зависти моей помолоделости; это отвод. Да и есть ли старость для поэта? Я, право, думал, что век сердце не встрепенется и ни один стих из души не вырвется. Золотарева все поставила вверх дном: и сердце забилось, и стихи явились, и теперь даже текут ручьи любви, как сказал Пушкин. A proposXXI, поцелуй его за эпиграф в "Пиковой даме", он меня утешил воспоминанием обо мне... Жду с нетерпением Пугач

Другие авторы
  • Роборовский Всеволод Иванович
  • Языков Николай Михайлович
  • Чешихин Василий Евграфович
  • Висковатов Павел Александрович
  • Емельянченко Иван Яковлевич
  • Погодин Михаил Петрович
  • Бойе Карин
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич
  • Потемкин Григорий Александрович
  • Дункан Айседора
  • Другие произведения
  • Гончаров Иван Александрович - Мильон терзаний
  • Ауслендер Сергей Абрамович - Вечер у господина де-Сервираж
  • Добролюбов Николай Александрович - Основания опытной психологи
  • Вяземский Петр Андреевич - По поводу критических замечаний Арцыбашева
  • Лукаш Иван Созонтович - Вьюга
  • Маяковский Владимир Владимирович - Агитплакаты (1922)
  • Горький Максим - Д. А. Линев. "Не сказки"
  • Востоков Александр Христофорович - Стихотворения
  • Майков Аполлон Николаевич - Майков А. Н.: Биобиблиографическая справка
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Московские записки
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 300 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа