Главная » Книги

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Иисус неизвестный, Страница 5

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Иисус неизвестный



нны о погибели неверных скорбящие40.
  
   "Дети" роняют хлеб под стол, и там подбирают его "псы" - "неверные". Вот слово Господне из Корана:
  
   Люди, помогайте Богу, как Сын Марии сказал: кто Мне в Боге помощник? И ученики сказали: мы41.
  
   Людям помогает Бог, - это знают "верные"; Богу помогают люди, - это знают "неверные". Вот почему: "Кто не несет креста своего, тот Мне не брат": "Люди, помогайте Богу", братья - Брату. "Дети" это забыли; помнят "псы". Как же Ему не сказать: "Веры такой не нашел Я и в Израиле" (Мт. 8, 10)?
  
   "Смрад какой!" - сказали ученики, проходя мимо собачьей падали. "Зубы как белы!" - сказал Иисус42.
  
   Это только мусульманская легенда - не Аграф; но кто ее сложил, тот знал о Христе что-то, что-то в Нем любил, чего мы уже не знаем, не любим; точно глазами в глаза Его заглянул и увидел, как Он смотрит на все и чего ищет во всем: уж если в падали это нашел, то что же найдет в живом.
   "Смрад какой!" - скажут и о нашей падали, а Он что-то о нашей красоте скажет, - и мы воскреснем.
  

XX

  
   Иисус - мир да будет над Ним - говорит: мир сей мост; проходи по нем и не строй себе дома43.
  
   Это арабская надпись на воротах рухнувшего моста, в развалинах каким-то монгольским императором, в славу свою, построенного и запустевшего города, в непроходимой пустыне Северной Индии. Слово это, хотя и не подлинно, но, если не ухом, то сердцем, как будто из Нагорной проповеди, верно подслушано. Ветром каким эта пыль Галилейского цветка занесена в Индию, если не Его же уст дыханием - Духом? Скольких сердец, любивших Его, от Него до этой надписи, должна была протянуться огненная цепь! И не значит ли это, что "живой, неумолкающий голос" Его, из рода в род, из века в век: "видели?" - "Видели". - "Слышали?" - "Слышали", - не только в христианстве, в Церкви, звучал, но и во всем человечестве? Не значит ли это, что единая Вселенская Церковь, невидимая, больше, чем кажется нам, - чем, может быть, ей самой кажется?
  

XXI

  
   Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди их (Мт. 18, 20),-
  
   вот основа видимой Церкви в Евангелии, а вот и невидимой - на полуистлевшем клочке папируса, найденном на краю Ливийской пустыни, - может быть, гробовой ладанке:
  
   Там, где двое... они не без Бога; и где человек один, - Я с ним44.
  
   Если именно сейчас, как никогда, мы одни, то это - самое драгоценное, подлинное, как бы только что сегодня сказанное, прямо из уст Его услышанное, слово. Каждый из нас не ляжет ли в гроб и не встанет ли из гроба, с этой ладанкой: "Я - один, но Ты со мной"?
  

XXII

  
   Косточки довольно палеонтологии, чтобы восстановить допотопное животное - исчезнувший мир; звездного луча довольно спектральному анализу, чтобы зажечь потухшее солнце: может быть, и Аграфа довольно будет евангельской критике, чтобы осветить самое темное в жизни и в лице Иисуса Неизвестного.
   А сейчас, кажется иногда, и слава Богу, что этого почти никто не знает, что этой Божьей тайны нельзя людям открыть, пока сама не откроется. Самый свежий родник - тот, из которого никто еще не пил: такая свежесть в Аграфах; первый поцелуй любви сладчайший: такая сладость в Аграфах. А все-таки страшно: точно в темноте нам шепчет на ухо Он Сам.
   Если Он "всегда с нами до скончания века", то, конечно, не молчит, а говорит, и это всегдашнее слово Его - Аграф. Сердце человека - тоже "незаписанное слово Господне", и того, в Евангелии, может быть, нельзя прочесть без этого.
   Тем же будет когда-нибудь Аграф для евангельской критики, чем "досиноптический источник" был для синоптиков, - темным, в светлом доме, окном в ночь Иисуса Неизвестного.
   С мертвой точки сдвинется евангельская критика, а может быть, и все христианство, только тогда, когда заглянет за черту Евангелия, туда, где последний свидетель соглашается с первым, Иоанн - с Марком, где вместо четырех Евангелий - одно, "от Иисуса", и где, среди восходящих из-за горизонта, невидимых звезд, таинственнее всех мерцает созвездие Креста - оба неба, дневное и ночное, соединяющий знак:
  
   Иисус вчера и сегодня и вовеки тот же (Евр. 13, 8),
  
   тот же всегда и везде - по сю и по ту сторону Евангелия.
  

XXIII

  
   Девять зеркал: видимых нами - четыре - наши Евангелия, и пять невидимых: общий для Матфея и Луки, досиноптический источник, Q, "два особых" (Sonderquelle), по одному у каждого из них; нижний слой, A, IV Евангелия, и, наконец, самое темное, близкое к нам, зеркало - Agrapha. Девять зеркал поставлены друг против друга так, что одно в другом отражается: одно зеркало, Марка - в четырех - Матфея и Луки - двух видимых и двух невидимых, и все эти пять зеркал - в одном невидимом - Q; и все эти шесть в двух зеркалах Иоанна - в видимом - В, и невидимом - А; и, наконец, все эти восемь - в девятом, самом глубоком и таинственном, - в Аграфах.
   С каждым новым отражением возрастает сложность сочетаний в геометрической прогрессии, что делает простейшую книгу, Евангелие, сложнейшею. Друг в друге отражаясь, углубляют друг друга до бесконечности; противоположнейших светов лучи пересекаются, преломляются, и между ними всеми - Он. Только так и могло быть изображено Лицо Неизобразимое. Если ни для какого другого лица во всемирной истории мы не имеем ничего подобного, то лицо и жизнь Иисуса мы лучше знаем или могли бы знать, чем жизнь кого бы то ни было во всемирной истории.
  

XXIV

  
   И вот, все-таки: "Vita Jesu Christi scribi nequit, жизнь Иисуса Христа не может быть написана"45. С этой старинною, 70-х годов, но все еще как будто не устаревшею, тезою Гарнака соглашается, в наши дни, Вельгаузен: мы узнаем об Иисусе, даже у Марка, только необыкновенное, а повседневное - откуда Он, кто Его родители, в какое время, где, чем и как Он жил, - нам остается неизвестным46. Но, во-первых, все большее и лучшее знание тогдашней религиозно-бытовой иудейской среды позволяет нам заглянуть и в кое-что повседневное в жизни Иисуса, пусть малое, но важное. Во-вторых, сам Иисус так "необыкновенен", - с этим и Вельгаузен согласится, - что, может быть, неразумно сетовать на то, что и от свидетелей жизни Его мы узнаем больше необыкновенного, чем повседневного. И наконец, в-третьих: только необыкновенное мы знаем об Эдипе, Гамлете, Фаусте (1-й части); о двух последних - по нескольким месяцам, о первом - по нескольким часам жизни, но знание наше так глубоко, что, будь у нас нужный к тому поэтический - пророческий дар, мы могли бы, по этому видимому сегменту, восстановить весь невидимый круг, рассказать всю их жизнь. Только "необыкновенное" мы узнаем и об Иисусе, по крайней мере, по целому году, а может быть, и по двум, даже трем годам жизни Его; почему же мы не могли бы, будь у нас нужный дар, восстановить и по этому сегменту полный круг - всю Его жизнь?
   Тезу Гарнака сильнее защищает Юлихер. "Только то, каким Иисус казался первой общине верующих, мы можем знать из Евангелий, но не то, каким Он действительно был; так далеко наш взгляд не проникает: горными высотами - первообщинною верою - замкнут для нас евангельский горизонт навсегда"47. Нет, не навсегда: все "пререкаемые знамения" (Лк. 2, 35), все "недоумения", "соблазны", skandala ("блажен, кто не соблазнится о Мне", Мт. 11, 6), может быть, не только действующих лиц в Евангелии, но и самих Евангелистов, суть трещины в этой, как будто глухой, стене предания: сквозь них-то мы за нее и заглядываем, или могли бы заглянуть, в то, чем Иисус не только казался, но и действительно был.
  

XXV

  
   К тезе Гарнака, чтобы осталась она и сейчас неопровергнутой, надо бы прибавить одно только слово "нами": нами жизнь Иисуса Христа не может быть написана. Главная здесь трудность познания вовсе не в нашем историческом, внешнем, а в религиозном, внутреннем опыте.
   "Первые дни творения, когда земля была расплавлена творящим огнем, так же непредставимы для нас на нынешней охладелой земле, как первичные религиозные опыты, решавшие судьбы человечества", замечает о первохристианстве Ренан, которого едва ли кто заподозрит в излишней церковной апологетике48.
   Всякое знание опытно. Но для первохристианства вообще, а для раскаленнейшего центра его - жизни человека Иисуса - тем более, у нас нет опыта, ни количественно, ни качественно равного и соответственного тому, что мы хотели бы знать. Мы себя и других обманываем, рассказывая об этой Жизни, как путешественники - о стране, в которой никогда не бывали.
   Кажется, Гёте больше любит христианство, чем Евангелие, и Евангелие - больше, чем Христа, но вот, и он знает, что, "сколько бы ни возвышался дух человеческий, это (жизнь и личность Христа) никогда не будет превзойдено"49.
   Два глубоких исследователя и свободнейших евангельских критика наших дней, Гарнак и Буссэ, друг от друга независимо, теми же почти словами, говорят о жизни Христа: "Божеское здесь явилось в такой чистоте, как только могло явиться на земле" (Гарнак). - "Бог никогда, ни в одной человеческой жизни, не был такою живою действительностью, как здесь" (Буссэ)50.
   Вспомним также Маркиона Гностика; многое, может быть, простится ему за эти слова: "О, чудо чудес, удивленье бесконечное! Людям ничего нельзя сказать, ничего подумать нельзя, что превзошло бы Евангелие; в мире нет ничего, с чем можно бы его сравнить". Если это верно о Евангелии - все-таки бледной тени Христа, то насколько вернее о Нем самом.
  

XXVI

  
   Главная трудность для нас, чтобы даже не рассказать, а только увидеть жизнь Христа, в том и заключается, что она ни с чем несравнима. Знание - сравнение; чтобы узнать что-нибудь, как следует, мы должны сравнивать то, что узнаем сейчас, с тем, что знали прежде. Но жизнь Христа так ни на что не похожа, несоизмерима ни с чем, что мы знали, знаем и можем узнать, так необычайна, единственна, что нам ее не с чем сравнить. Весь наш всемирно-исторический опыт здесь изменяет нам и, оставаясь в пределах его, мы должны признать, хотя по-иному, чем Гарнак, что жизнь Христа, в самом деле, непознаваема, "неописуема", scribi nequit.
   Если же, вопреки недостатку опыта, мы захотели бы все-таки сделать эту жизнь предметом знания, включить ее в историю, нам пришлось бы, исходя не из верного, хотя и недостаточного опыта, что жизнь Иисуса - воистину человеческая, а из неверного, что она человеческая только, и доводя до конца логику этого неверного опыта, согласиться кое с кем из крайне левых критиков, что жизнь Иисуса - жизнь "сумасшедшего" ("вышел из Себя" - "сошел с ума", как думают братья Его, Мк. 3, 21) или, еще хуже, согласиться с Ренаном, что вся эта жизнь "роковая ошибка", что Величайший в мире так обманул Себя и мир, как никто никогда не обманывал; или, наконец, что хуже всего, согласиться с Цельзом, что Иисус "жалкою смертью кончил презренную жизнь".
   Чтобы избавиться от всех этих нелепых и кощунственных выводов, мы вынуждены признать, что жизнь Иисуса - не только человеческая жизнь, а что-то большее - может быть, то самое, что выражено в первых о ней словах первого ее свидетеля Марка-Петра:
  
   Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия.
  

XXVII

  
   Но зная, что у нас самих нет опыта для "Жизни Христа", мы знаем, или могли бы знать, что у кого-то он был.
   "Мученики", martyrioi, значит "исповедники", "свидетели", - конечно, Христа. Может быть, они-то и обладают этим нам недостающим опытом; они-то, может быть, и знают о жизни Христа, чего мы не знаем.
   Знает о ней св. Юстин Мученик, говорящий римскому кесарю с большим достоинством, чем Брут: "Можете нас убивать, но повредить нам не можете"51. Знает св. Игнатий Антиохийский (около 107 г.), когда, идя на арену Колизея, молится: "Я, пшеница Господня, смолотая зубами хищных зверей, хлебом Твоим, Господи, да буду!"52 Знают и Мученики Лионские, 177 года: если бы так твердо не поверили они, что все частицы брошенного в Рону пепла от их сожженных тел Бог соберет, в воскресение мертвых, и образует из них точно такие же тела, какие были у них при жизни, но уже "прославленные"; если бы жгущий их огонь, терзающее железо не были для них менее действительны, осязательны, чем тело воскресшего Господа, то, как знать, перенесли ли бы они муки свои с такою твердостью, что на следующий день сами палачи, обратившись ко Христу, пошли за Него на те же муки?53
   Может быть, для этих "очевидцев", "свидетелей", жизнь Христа озаряется молнийными светами до таких глубин, как ни одна из человеческих жизней; может быть, она для них действительней, памятней, известнее, чем их собственная жизнь.
   Все это значит: чтобы лучше узнать жизнь Христа, надо лучше жить; как поживем, так и узнаем. "Знал бы себя - знал бы Тебя", noverim me, noverim te54. Каждым злым делом мы доказываем - "исповедуем", - что Христа не было; каждым добрым, - что Он был. Чтобы по-новому прочесть Евангелие, надо по-новому жить.
  

XXVIII

  
   "Ты изменяешься, значит, ты не истина", - утверждает Боссюэт неизменность - неподвижность Канона и Догмата55. Можно бы ему возразить: "Ты не изменяешься, значит, ты не жизнь". Вечно изменяется Евангелие, потому что вечно живет. Сколько веков, народов, и даже сколько людей, - столько Евангелий. Каждый читает - пишет его - верно или неверно, глупо или мудро, грешно или свято, - но по-своему, по-новому. И во всех - одно Евангелие, как во всех каплях росы солнце одно.
   Кто откроет Евангелие, для того уже все книги закроются; кто начнет думать об этом, тот уже не будет думать ни о чем другом, и ничего не потеряет, потому что все мысли - от этого и к этому. Пресно все после этой соли; скучны все человеческие трагедии после этой "Божественной Комедии". И если наш мир, вопреки всем своим страшным плоскостям, все-таки страшно глубок, свят, то потому только, что в мире был Он.
  

XXIX

  
   Жуан Серралонга, испанский бандит, подойдя к виселице, сказал палачу: я буду читать Верую, а ты смотри, не накидывай мне петли на шею, пока я не прочту: "верую в воскресение мертвых"56. Может быть, этот разбойник, так же как тот, на кресте, что-то знал об Иисусе, чего не знают многие неверующие и даже верующие исследователи "жизни Христа". Может быть, многие из нас могли бы что-то узнать об этой жизни только так, с петлей на шее.
   "В смертной муке Моей, Я думал о тебе; капли крови Моей Я пролил за тебя". Это услышав, можно ли сесть за стол, взять перо и начать писать "Жизнь Христа"?
   И псы под столом едят крохи у детей57.
   Может быть, многие из нас могли бы подойти к жизни Христа только так: дети уронят - псы подберут.
  
   Был со зверями, и ангелы служили Ему (Мк. 1, 13).
  
   Может быть, и в зверином зрачке лицо Его отражается, как в ангельском, и в обоих Он узнает Себя.
  

XXX

  
   Как смотреть на Него нечистыми глазами? как говорить о Нем нечистыми устами? как любить Его нечистым сердцем?
  
   Приходит к Нему прокаженный и, падая перед Ним на колени, говорит Ему: если хочешь, можешь меня очистить. Иисус, сжалившись над ним, простер руку Свою, коснулся его и сказал ему: хочу, очистись (Мк. 1, 40-42).
  
   Только так, как прокаженные, мы можем прикоснуться к Нему. Может быть, что-то знают о Нем грешные, чего не знают святые, что-то знают погибающие, чего не знают спасенные. Если тот прокаженный знал, то, может быть, и мы.
  

XXXI

  
   Есть у нас для этого знания одно, может быть, нам самим неизвестное и нежеланное, но перед веками христианства неотъемлемое преимущество: сходство в одной, религиозно все решающей, точке нашего времени с тем, когда жил Иисус: мир никогда еще не погибал и, сам того не зная, не ждал спасения так, как тогда - и теперь; мир еще никогда не чувствовал в себе такой зияющей пустоты, в которую вот-вот провалится все. Те же и теперь, как тогда, наступающие внезапно муки родов; тот же никем не услышанный глас вопиющего в пустыне: "приготовьте путь Господу!" Та же секира при корне дерев; та же находящая на мир невидимая сеть; тот же крадущийся вор в ночи - день Господень; то же, на грозно-черном и все чернеющем, грознеющем небе, тем же огнем написанное слово: Конец.
   Пусть о Конце никто еще не думает, но чувство Конца уже в крови у всех, как медленный яд заразы58. И если Евангелие есть книга о Конце, - "Я есмь первый и последний, начало и конец", - то и мы, люди Конца, к ужасу нашему или радости, может быть, ближе к Евангелию, чем думаем. Пусть никогда не прочтем его, но если бы прочли, то могли бы рассказать "Жизнь Иисуса", как никто никогда не рассказывал.
  

XXXII

  
   - А мир-то все-таки идет не туда, куда звал его Христос, и как знать, не останется ли Он в ужасном одиночестве? - говорил мне намедни умный и тонкий человек, до мозга костей отравленный чувством Конца, но, кажется, сам того еще не знающий, хотя постоянно уже думающий о Христе, или только кружащийся около Него и обжигающийся, как ночной мотылек о пламя свечи; говорил, как будто немного стыдясь чего-то, - может быть, смутно чувствуя, что говорит просто пошлость. Строго, впрочем, судить его за это нельзя: многие сейчас думают так, - можно даже сказать почти все люди мира сего, отчего эта мысль не становится, конечно, ни умнее, ни благороднее; может быть, думает так и кое-кто из самих христиан, а если молчит, то едва ли тоже от слишком большого ума и благородства.
   Спорить с этим очень трудно, потому что для этого надо стать на почву противника, а этого сделать нельзя, самому не оглупев.
   Суд большинства признать над Истиной, да еще в религии, кажется, последней и единственной области, этому суду неподвластной; согласиться, что, по приговору большинства, истина может сделаться ложью, а ложь - истиной, - есть ли, в самом деле, что-нибудь глупее этого?
  

XXXIII

  
   Сколько сейчас людей против и сколько за Христа, мы не знаем, потому что для веры нет статистики; здесь все решается не количеством, а качеством: "один для меня десять тысяч, если он лучший", по Гераклиту и по Христу. Но если бы мы даже знали, что сейчас против Христа почти все, а за Него почти никто, - этим ли бы решался для нас вопрос, быть нам за или против Христа?
   Когда я напомнил об этом моему собеседнику, он застыдился, как будто немного побольше, но, увы, стыдом людей не проймешь, особенно в такие дни, как наши.
  
   Сын человеческий, пришед, найдет ли веру на земле? (Лк. 18, 8).
  
   Если Он сам об этом спрашивал, то потому, конечно, что знал сам, что мир может пойти и не туда, куда Он зовет, и что Он может остаться в "ужасном одиночестве". Но вот, все-таки:
  
   Я победил мир (Ио. 16, 33).
  
   В том-то и сила Его, что Он не только раз, на кресте, победил, но и потом сколько раз побеждал и всегда побеждает мир, "в ужасном одиночестве", один против всех. И, если в чем-нибудь, то именно в этом христианство подобно Христу: можно сказать, только и делало и делает, что побеждает одно против всех; погибая, спасается. Вот где не страшно сказать: чем хуже, тем лучше. Только ветром гонений уголь христианства раздувается в пламя, и это до того, что кажется иногда, что не быть гонимым значит, для него, совсем не быть. Мнимое благополучие, равнодушная благосклонность - самое для него страшное. "Благополучие" длилось века, но, слава Богу, кончается - вот-вот кончится, и христианство вернется в свое естественное состояние - войну одного против всех.
  

XXXIV

  
   Дьявол служит Богу наперекор себе, как однажды признался Фаусту Мефистофель, один из очень умных дьяволов:
  
   Я - часть той Силы,
   Что вечно делает добро, желая зла.
  
   Ein Teil von jener Kraft,
   Die stets das Bose will und stets das Gute schafft.
  
   В главном все же не признался, - что для него невольное служение Богу - ад.
   Русские коммунисты, маленькие дьяволы, "антихристы", служат сейчас Христу, как давно никто не служил. Снять с Евангелия пыль веков - привычку; сделать его новым, как будто вчера написанным, таким "ужасным" - "удивительным", каким не было оно с первых дней христианства, - дело это, самое нужное сейчас для Евангелия, русские коммунисты делают так, что лучше нельзя, отучая людей от Евангелия, пряча его, запрещая, истребляя. Если бы только знали они, что делают, - но не узнают до конца своего. Только такие маленькие, глупые дьяволы, как эти (умны, хитры во всем, кроме этого), могут надеяться истребить Евангелие так, чтобы оно исчезло из памяти людской навсегда, Тот, настоящий, большой дьявол - Антихрист - будет поумнее: "Христу подобен во всем".
   Нет, люди не забудут Евангелия; вспомнят - прочтут, - мы себе и представить не можем, какими глазами, с каким удивлением и ужасом; и какой будет взрыв любви ко Христу. Был ли такой с тех дней, когда Он жил на земле?
   Может быть, взрыв начнет Россия - кончит мир.
  

XXXV

  
   Но если даже все будет не так, или не так скоро, как мы думаем, - может ли быть христианству хуже, чем сейчас - не в его глазах, конечно (в его - "чем хуже, тем лучше"), а в глазах его врагов? Может быть, и может, но что из того?
   Ах, бедный друг мой, ночной мотылек, обжигающийся о пламя свечи, вы только подумайте: если нам суждено увидеть новую победу над христианством человеческой пошлости и глупости, а самого Христа в еще более "ужасном одиночестве", то кем надо быть, чтобы покинуть Его в такую минуту; не понять, что ребенку понятно: все Его покинули, предали, - Он один, - тут-то с Ним и быть; тут-то Его любить и верить в Него; кинуться к нему навстречу, Царю Сиона кроткому, ветви с дерев и одежды свои постилать перед Ним по дороге и, если люди молчат, то с камнями вопить:

Осанна! Благословен Грядущий во имя Господне!

  

Часть II

ЖИЗНЬ ИИСУСА НЕИЗВЕСТНОГО

1

КАК ОН РОДИЛСЯ

I

  

Χαίρε, κεχαριτομένη.

Ave, gratiosa.

Радуйся, Благодатная (Лк. 1, 28).

  
   Греческое слово κεχαριτομένη от χάρις, "милость", "прелесть", по-латыни gratia. Тот же корень в слове "Харита", "богиня Прелести". - "Радуйся, Благодатная", значит: "радуйся, Прелесть прелестей божественных! Радуйся, Харита Харит!"1
   Радостью все начинается и кончается в Евангелии - в жизни Христа. Вот почему самое слово "Евангелие", 'ευαγγέλιον, в первом и глубоком смысле, значит не "Благая", а "Блаженная весть".
  
   Радость великую благовествую, 'ευαγγελιζομαι, - возвещаю Евангелие, -
  
   говорит пастухам вифлеемским Рождественский Ангел (Лк. 2, 10).
   Утренняя, белая, как солнце, звезда возвещает еще невидимое солнце; Христа возвещает Предтеча:
  
   Радость будет тебе и веселие, и многие о рождении Его возрадуются, -
  
   говорит Ангел Захарии (Лк. 1, 14). И, прежде чем родился, радостно взыграл младенец Предтеча во чреве матери (Лк. 1, 44), как утренняя звезда играет на небе. И солнце, еще не взошедшее - другой нерожденный Младенец отвечает ему устами матери:
  
   Дух Мой возрадовался о Боге, Спасе Моем (Лк. 1, 47).
  
   Утренняя звезда бледнеет в солнце, малая радость - в великой. "Должно Ему расти, а мне умаляться", - говорит Предтеча о Господе (Ио. 9, 30).
   "Радостью весьма великою возрадовались" и волхвы с востока, когда увидели звезду над местом, где был Младенец (Мт. 2, 10). Большей радости нет на земле, а если будет, когда Он снова придет, то эта вторая - от первой.
   И в самый канун Голгофы, говорит Господь, как будто о Вифлеемской радости:
  
   Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но, когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости (Ио. 16, 21).
  
   Исчезает и тень Голгофы в солнце радости:
  
   Радость Моя в вас пребудет, и радость ваша будет совершенна (Ио. 15, И).
  
   Что это за радость, может быть, понял бы слепорожденный, если бы вдруг увидел свет; поняли бы, быть может, и мы, если бы пролежали вечность в гробах, и вдруг увидели солнце. Но вот, лежим - не видим, потому что "темная вода" тысячелетней привычки в нашем глазу, - неудивленность, безрадостность.
  

II

  
   Радость эта - нездешняя, страшная.
   Захария, увидев Ангела, "смутился", и страх напал на него (Лк. 1, 12). Так же "смутилась" и сама Благодатная, увидев Ангела (1, 29). "Страх был на всех", когда родился Предтеча, - только еще утренняя звезда на небе (1, 65); когда же Солнце взошло - слава Господня осияла пастухов Вифлеемских, - "страхом великим устрашились они" (2, 9). Большего страха нет на земле, а если будет, когда Он снова придет, то этот второй страх - от первого.
  
   Свет во тьме светит (Ио. 1, 5).
  
   Тьмой окружен свет - радость объята ужасом. Что это за ужас, мы, может быть, поняли бы, если бы пролежали вечность в гробах, и вдруг услышали трубу Архангела; но вот, лежим - не слышим: наша глухота - тысячелетняя привычка - бесстрашность, безрадостность.
   Страха Твоего, радости Твоей пошли нам, Господи, чтобы снова могли мы увидеть и услышать, что видели и слышали в ту Вифлеемскую ночь не только люди, но и звери, злаки, камни, осиянные славой Твоей:
  
   Я возвещаю вам великую радость... ибо ныне родился вам... Спаситель, Который есть Христос Господь (Лк. 1, 10-11).
  

III

  
   Фра Беато Анжелико брал кусочек неба, и растирал его на палитре в голубую краску; брал кусочек солнца, и растирал его в золото; кисть макал в зарю - красную краску; в лунное море - серебро.
   Вот бы как написать два маленьких Апокрифа, две заглавных картинки к Евангелию Ave Maria, Благовещение, и Gloria in excelsis, Рождество.
  

1

  
   Послан был Ангел Гавриил от Бога в город галилейский, Назарет, к деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же деве Марьям (Лк. 1, 26-27).
  
   Славились красотой назаретские девушки, но Марьям - Мирьям, по галилейскому говору, - когда ей минул только что пятнадцатый год, была лучше всех2.
  
   Белая яблонь в цвету - наша сестра,
   дерево гранатное в темном саду,
   над светлым источником.
  
  Ты прекраснее дочерей человеческих!
   Все одежды твои, как смирна, алой и кассия.
   Стала царица одесную тебя в офирском золоте;
   и возжелает Царь красоты твоей,
   ибо Он Господь твой, и ты поклонись Ему, -
  
   пели о ней пастухи от Фавора до Ермона, играя на свирели, в вечерних и утренних сумерках3.
  

2

  
   Плотника Иосифа, - только что Мирьям обручилась ему, - белый, с плоскою крышею, домик, игральная косточка, белел на самом верху горы, выше всех других домов, последний, точно в самом небе, где ласточки кружились весь день, да остро-круглый, как веретено, кипарис чернел один, рядом с белой стеной, на голубом небе, тоже последний, выше всех, как единственный друг на земле. Узкая-узкая, крутая улочка-лесенка в сто пятьдесят ступеней, неровных и скользких, так что ногу можно было сломать, вела от единственного источника, в нижней части города, к домику Иосифа4.
   Дважды в день, утром и вечером, ходила Мирьям за водой вниз, и так была сильна, что, когда подымалась, то на последней, верхней ступени, смуглая грудь ее, уже высокая, дышала почти ровно; и так ловка, что рукой не поддержанный, глиняный, полный воды, кувшин на голове ее, покрытой домотканым, козьей шерсти, синим платком, не шелохнул; и так смела, что ночью, на горе одна, искала в колючем терновнике пропавшей овцы, не боясь ни волков, ни молодых пастухов идумейских, ни даже римского воина, Пантеры, развратника, разбойника, всех назаретских девушек страшилища; а все оружие - только острый сук в руке, да молитва в сердце5.
  

3

  
   В розово-смуглом, как цвет миндаля в весенних сумерках, детски-округлом лице ее, черны были, как ночь, ясны, как звезды, огромные, точно широко раскрытые от удивления, как у маленьких детей, глаза. Добрые люди смотрели в них, как в небо, а злые - как в преисподнюю.
   "Очень хорошо", - говорил Господь, при каждом дне творения. - "А это лучше всего", - сказал, когда создал Еву, Матерь Жизни, из ребра Адамова, и поцеловал, еще сонную, сначала в лоб, как Отец, потом в глаза, как брат, и, наконец, в уста, как жених. Это "глупое сказание глупых и нечестивых еретиков, минимов", вспомнил рабби Элиезер, Бэн-Иосия, книжник иерусалимский, очень старый и строгий, никогда не подымавший глаз на женщин, взглянув однажды на Мирьям нечаянно. "Может быть, и глупые мудры бывают, - подумал он. - Не о такой ли сказано: Семя Жены сотрет главу Змия?" Так подумал рабби Элиезер, Бэн-Иосия, потому что был святой человек и видел то, чего другие люди не видели, - как все еще горят на лице Мирьям три поцелуя Господни: солнечный - на смуглом челе, звездный - в очах, самый же огненный, углем рдеющий, - на девственно-детских устах.
  

4

  
   Много у Мирьям было завистниц. Девушки назаретские, приходя с кувшинами к источнику или к водопойной колоде, с овцами и козами, только о ней и болтали.
   - Этаких глазищ и даром бы я не взяла; - точно окна в обгорелом доме. Престрашные, как у бесноватой!
   - А ты что думала? Этим летом, как пасла овец на Фаворе, взобралась, ночью, на самую верхушку горы, да что-то увидела такое, что пала на землю, как мертвая; утром нашли пастухи. Бес-то в нее тогда и вошел, и глаза с тех пор такие стали...
   Заговорили о женихах, ею отвергнутых; заспорили так, что чуть не подрались; не могли согласиться, может быть, потому, что не знали, был ли у нее жених.
   - Иосиф-то, плотник, ей на что, старый вдовец, бедный, да еще с детьми, вот чего я в толк не возьму! - сказала одна, когда надоели наконец женихи.
   - Очень просто, на что. Царского рода, Давидова, - он, а она - левитского, Ааронова: сын родится, - будет Мессия, Царь-Священник, по Асмонейскому пророчеству. Матерью-то быть Мессии всякой хочется!
   Вдруг все притихли. Она сама подходила к ним, с кувшином на голове. Подошла, оглянула всех молча широко открытыми от удивленья, как у маленьких детей, глазами, и улыбнулась так, что всем вдруг стало стыдно и страшно; все опустили перед нею глаза.
  

5

  
   Правы были девушки в одном: Мирьям ждала Мессию.
   Римское иго отяготело на вые Израиля, и ждал он Мессию-Освободителя, как еще никогда; а Мирьям ждала Его, как никто в Израиле.
   Родом из Назарета, но в раннем детстве лишившаяся отца и матери, взята она была в Иерусалим, на воспитание, родственницей своей, Елисаветой, женою священника Авиевой чреды, Захарии. Были они бездетны и оба уже в летах преклонных; потому и взяли к себе в дом сироту. Тихо росла у них, под сенью храма, белая голубка, Мирьям, питаясь хлебом, как бы из ангельских рук. Пряха, ткачиха и златошвея искусная, всем рукодельям научила ее Елисавета. Целыми днями, сидя под окном, то шепча молитвы, то напевая псалмы, готовила Мирьям драгоценную для храма завесу, с двумя злато-багряными, по золотому небу, Серафимами6.
   Был же тогда в Иерусалиме человек, именем Симеон, муж праведный и богобоязненный, чающий утешения Израилева, и Дух Святой был на нем. И было ему Духом предсказано, что он не умрет, доколе не увидит Мессию. Там же была и Анна пророчица, дочь Фануилова, от колена Асирова, достигшая глубокой старости, вдова, не отходившая от храма и постом и молитвой служившая Богу день и ночь.
   Часто бывая в доме Елисаветы и Захарии, вели они с ними беседы об утешении Израиля. Тихо жужжало веретено, сплетая три нити, голубую, золотую и алую; тихо жужжали старческие шепоты, как сонные, над зимнею розою, пчелы, и жадно впивала их, как сладчайший мед, Мирьям.
   - Очи мои узрят спасение Твое, Господи, которое Ты уготовал пред лицом всех народов, Свет к просвещению язычников и славу народа Твоего, Израиля! - начинал Симеон7.
   - Явит Господь силу мышцы Своей, низложит сильных с престолов и вознесет смиренных, алчущих насытит, а богатых отпустит ни с чем; просветит сидящих во тьме и тени смертной! - продолжала Анна8.
   - Господи, царствуй над нами один - повторяли все четверо. - Скоро, во дни нашей жизни, да приидет Мессия!9
   "Скоро! Скоро! Скоро!" - повторяла и Мирьям шепотом.
   Так тихо росла она, белая голубка, под сенью храма, питаясь хлебом из Ангельских рук, до пятнадцатого года, когда обручилась плотнику Иосифу из царского рода Давидова, и вернулась в Назарет.
  

6

  
   После того дня, как девушки болтали о ней у городского источника, - ночью поздно, стоя на плоской кровле белого домика, молилась Мирьям, повторяя бесконечно все одно и то же и не уставая, как бесконечно биться сердце не устает:
   - Скоро! Скоро! Скоро!
   В звездное небо смотрела, темной земли под собою не видела, точно в небе летела, окруженная звездами.
   Вдруг, как бы кто-то, стоявший у нее за спиною, позвал ее тихим голосом: "Мирьям! Мирьям!" Вздрогнула, оглянулась, - никого; только с полуночи, где в темном свете звезд, снежного Ермона, как Ветхого деньми, в несказанном величьи, белела седая глава, потянуло вдруг холодком как бы нездешнего ужаса.
  
   Сказал Господь Господу моему... из чрева прежде Денницы, подобно рождение Твое,
  
   вспомнила слышанное в раннем детстве10. "Что это значит?" - все думала и часто хотела спросить об этом иерусалимских пророков, но не смела, только одна все думала, и сердце в ней билось, как пойманный голубь в сетях. И теперь задумалась; закрыла глаза, уснула.
   Вдруг опять: "Мирьям! Мирьям!" Вздрогнула, вскочила, оглянулась, - никого.
   Было утро. Очень удивилась: только что, казалось, уснула в глубокую ночь, и вот уже светло. Ровно, как млечно-белое море, лежал внизу, по всей земле, от края до края, такой густой туман, что ничего не видно было за ним на великой равнине Иезрееля, - ни дальних гор Галилеи, ни близких холмов Назарета, ни даже ближайших, тут же сейчас, у ног ее, назаретских домиков, - как будто не было земли под ней, а было два неба - облачно-белое внизу и прозрачно-светлое вверху, где сверкала, переливаясь всеми цветами радуги, как подвешенный на нитке, вертящийся, огромный алмаз, белая-белая, как солнце, - тени, казалось, могла бы откидывать, - чудная, страшная звезда, Денница.
   "Будет из Чрева Земли, прежде Денницы, подобно росе-туману, рождение Твое", - вдруг поняла она, и сердце у нее забилось, как пойманный голубь в сетях.
   Глядя на Звезду глазами широко раскрытыми от ужаса, видела, что она приближается к ней, сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей, и полетела, наконец, стремительно, как пущенная из лука стрела.
   Пала опять на колени, закрыла лицо руками, как давеча, когда позвал ее кто-то: "Мирьям!" Позвал и теперь. Открыла глаза и увидела: Ангел стоит перед нею; лицо его, как молния, и ризы белы, как снег.
  

7

  
   И сказал ей Ангел: Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами.
   Она же смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие. И сказал ей Ангел: не бойся, Мирьям, ибо ты обрела благодать у Бога. И вот зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик, и наречется Сыном Всевышнего и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова, и царству Его не будет конца.
   И сказала Мирьям: Как это будет, когда я мужа не знаю?
   И Ангел сказал ей в ответ: Дух Святой найдет на тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя, посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим...
   Тогда Мирьям сказала: Се, раба Господня. Да будет мне по слову твоему (Лк. 1, 28-38).
  
   И только что это сказала, молнийный меч прошел ей душу и тело, и пала, как мертвая.
  

8

  
   Очень удивился Иосиф, когда на восходе солнца услышал, что овцы и козы жалобно блеют в запертом хлеву, просясь на пастбище: как же Мирьям забыла их выпустить? Кликнул ее, постучав в тонкую глиняную стенку клети, где спала она отдельно от него, ибо Иосиф, будучи праведен, свято хранил девство обрученной ему пред Господом.
   Мирьям не откликалась, и дверь в клеть была отперта. Иосиф, войдя в нее и увидев, что там ее нет, начал кликать, искать по всему дому. Наконец, взойдя на кровлю, увидел, что она лежит, бездыханная. Пал рядом с ней и сказал: "Господи, и мою душу возьми!" - потому что любил ее очень. Но, вглядевшись, увидел, что она жива.

Другие авторы
  • Александров Н. Н.
  • Майков Валериан Николаевич
  • Мачтет Григорий Александрович
  • Суханов Михаил Дмитриевич
  • Соловьев Всеволод Сергеевич
  • Макаров Петр Иванович
  • Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич
  • Кервуд Джеймс Оливер
  • Твен Марк
  • Тимковский Николай Иванович
  • Другие произведения
  • Аксаков Константин Сергеевич - Физиология Петербурга, составленная из трудов русских литераторов, Ч. 1.
  • Розанов Василий Васильевич - Всемирные дни России
  • Бернет Е. - Стихотворения
  • Борн Иван Мартынович - Борн И. М.: Биографическая справка
  • Чехов Антон Павлович - Т. К. Шах-Азизова. Русский Гамлет
  • Горький Максим - Приветствие к пятнадцатилетию советской кинематографии
  • Золя Эмиль - Проступок аббата Муре
  • Островский Александр Николаевич - О романе Ч. Диккенса "Домби и сын"
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - О пушкинизме
  • Сементковский Ростислав Иванович - Дени Дидро. Его жизнь и литературная деятельность
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 200 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа