Главная » Книги

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Иисус неизвестный, Страница 35

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Иисус неизвестный



ь, след исторически подлинного воспоминания38. Судя по суеверному ужасу, с каким жители всей Гадаринской земли после чуда с "легионом" бесов (римский "легион" уже и здесь) и с двухтысячным стадом свиней, бросившихся с крутизны в озеро, просят Иисуса, об огромных убытках не думая, - только об одном - выйти поскорее из пределов их (Мк. 5, 17), - судя по этому ужасу, первое, общее и главное от Иисуса впечатление в темных, еще далеких от Него, но уже взволнованных Им человеческих множествах - то, что это могучий и страшный "колдун". Кажется, все, кто приближается к Нему, более или менее чувствуют исходящую из Него чудотворную, "движущую силу", δύναμις. Сбитые с толку слишком противоречивыми слухами ("одни говорили, что Он добр, а другие: нет, но обольщает народ", Ио. 7, 12), люди хорошенько не знают, какая это "сила", злая или добрая, от Бога или от дьявола ("не бес ли в Тебе?", Ио. 7, 20), что, конечно, увеличивает ужас. Очень вероятно, что испытывают его и посланные в Гефсиманию схватить Иисуса. Если бы услышали они из уст Его о "двенадцати легионах Ангелов", то, может быть, поверили бы в них и не могли бы только решить, откуда придет к Нему помощь, с неба или из ада. Может спрятаться от них "колдун" в тень гефсиманских маслин или в темную пещеру, свой "вертеп разбойничий": чтобы там найти Его, понадобятся им "фонари и факелы".
   Ужас этот укрепить в них и увеличить никто не мог бы так, как Иуда: лучше, чем кто-либо, знает он чудотворную силу бывшего Учителя своего и должен страшиться ее в эту ночь, как никогда.
  

XXV

  
   Иисус же, зная все, что с Ним будет, вышел к ним (навстречу) (Ио. 18, 4).
  
   Очень вероятно, что так оно и было: спасти, сохранить единственных в мире людей, которые могли продолжать дело Его; "никого не погубить из тех, кого дал Ему Отец"; сделать так, чтобы ученики не были схвачены вместе с Ним, - вот главное, чего в эту минуту должен был хотеть Иисус. А для этого Ему надо было избегнуть возможного кровопролития (как оно было возможно, видно по отсеченному уху Малха). Вот почему, услышав приближающиеся издали шаги, Он выходит навстречу посланным.
  
   ...Вышел и сказал им: кого ищете? Они отвечали: Иисуса Назорея (Ио. 18, 5).
  
   Очень возможно, что и это было так. На прямой вопрос Его отвечают не прямо-смело: "Тебя", а боязливо-косвенно: "Иисуса Назорея", как будто после умолчанного здесь, у Иоанна, но слишком все-таки вероятного, потому что неимоверного, Иудина знака-поцелуя могли не знать, что это Он.
  
   Иисус говорит им: это Я, ἐγὼ ἐιμι (Ио. 18, 5).
  
   Здесь кончается ряд внешних, исторических возможностей и начинается уже иной ряд - возможностей психологических, внутренних; кончается История - начинается Мистерия. Но исторически твердое тело осязаемо и здесь сквозь окутывающие покровы мистерии.
  

XXVI

  
   Если бы Иисус явился им таким, как они ожидали, "колдуном" или "пророком", могущим вызвать на свою защиту легионы бесов или Ангелов, то они испытали бы меньший страх, чем теперь, когда Он выходит спокойно и доверчиво, как будто сам отдаваясь им в руки.
   Очень возможно, что были среди них если не те самые служители первосвященников, то подобные тем, что раз уже, будучи посланы схватить Его, не посмели этого сделать и, когда спросили их "Отчего вы не привели Его?" - отвечали так странно: "Никогда человек не говорил так, как этот Человек", - что фарисеи сказали им: "Уж и вы не прельстились ли?" (Ио. 7, 45-47)
   Если такие люди были и среди этих посланных, то в тихом лице Иисуса, в тихом голосе Его, когда Он сказал им: "Это Я", - что-то могло напомнить им то, что и все сыны Израиля помнили всегда, - Кто и кому сказал эти два слова:
  
   Это Я - Я есмь Сущий,
   ani hu Jahwe.
   Вот имя Мое навек.
  
   Это сказал Бог Моисею "из пламенеющего огня" - Купины Неопалимой (Исх. 3, 1-15). Имя Сына в лоне Отца, святое святых, неизреченное, - те же два слова: "Я есмь", ani hu, ἐγὼ ἐιμι39.
   Сколько раз слышали они из уст рабби Иешуа, когда Он учил народ в храме, эти два слова, как будто самых простых, обыкновенных, но в Его устах, может быть, самых необычайных, неимоверных, невозможных, нечеловеческих из всех человеческих слов:. "Я есмь - ani hu".
  
   Если не уверуете, что это Я - Я есмь, то умрете во грехах ваших (Ио. 8, 24).
   Когда вознесете (на крест) Сына человеческого, тогда узнаете, что это Я - Я есмь (Ио. 8, 28).
   Прежде чем был Авраам, Я есмь.
   ...Взяли каменья, чтобы кинуть в Него; но Иисус скрылся... пройдя посреди них (Ио. 8, 58-59).
  
   Так бы и теперь, если бы хотел, мог скрыться, пройдя посреди них - сквозь них, как дух сквозь тело. И то, что мог бы это сделать и не сделал, было для них, может быть, страшнее всего.
  

XXVII

  
   Очень вероятно, что была такая минута, секунда, миг, почти геометрическая точка времени, когда, видя этого идущего к ним человека с тихим лицом, с тихими словами: "Это Я", -
  
   они отступили назад (Ио. 18, 16) -
  
   отшатнулись, попятились вдруг в нечеловеческом ужасе, - Иуда, должно быть, первый: только теперь понял он, как страшно верен был знак: "Кого я поцелую, Тот и есть". Только теперь узнал он то, что хотел и не мог узнать до конца, - что это Он.
   Если бы миг продлился, точка протянулась бы в линию, то они испытали бы нечто подобное тому, что хотел испытать Филипп:
  
   Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас (Ио. 14, 8);
  
   и что испытал Моисей, услышав глас Божий из пламенеющего огня в Неопалимой Купине, когда "закрыл лицо свое, потому что боялся увидеть Бога" (Исх. 3, 6). И произошло бы в действительности то, что могло произойти только в мистерии:
  
   отступили назад и пали на землю (Ио. 18, 6), -
  
   неимоверным видением, как громом пораженные: в "немощном", "бесславном"40, презренном людьми - торжествующий Царь, -
  
   Rex tremendae majestatis,
   Царь ужасного величия, -
  
   Тот, Кто явится в последний день мира, когда люди скажут горам и камням:
  
   падите и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца (Откр. 6, 16-17).
  
   Но миг не продлился, точка не протянулась в линию, и все исчезло: было, как бы не было. Схвачен, связан, осужден, избит, поруган, осмеян, оплеван, распят. Но, может быть, где-то в душе их осталась для них самих почти невидимая, почти геометрическая точка ужаса, как бы молнийного ожога неизгладимый знак - незаглушимый вопрос: "Не был ли это Он?"
  

XXVIII

  
   И если бы мы все, маленькие и большие, сегодняшние и завтрашние, отчасти и совсем Иуды Предатели, были там, в Гефсимании, и видели Его, идущего к нам, с тихим лицом, с тихим словом: "Это Я", то, может быть, упали бы и мы к Его ногам, как громом пораженные, и узнали бы, наконец, что это Он.
  

8

СУД КАИАФЫ

I

  
   Сердце паука сладкою дрожью дрожит от первого жужжания пойманной мухи: так дрожало сердце первосвященника Анны в Гефсиманскую ночь в загородном доме его, Ханейоте, на горе Елеонской. Вслушиваясь в мертвую тишину, вглядываясь в медленно, в часовой склянке текущий песок, ожидал он условленного часа - конца третьей стражи ночи. Медленно сыплется, желтой струйкой льется песок в склянке часов из верхнего шарика в нижний; все пустеет верхний, нижний - все наполняется; когда же верхний совсем опустеет, перевернуть склянку, и опять желтая струйка польется.
   Смотрят ветхие, вечные глаза, как сыплется вечный песок.
  
   Кружится, кружится ветер, на ходу своем... Что было, то и будет... и нет ничего нового под солнцем. Нечто бывает, о чем говорят: "Смотри, вот новое". Но и это было в веках (Еккл. 1, 6-10).
  
   Знает мудрый Ганан, что в эту ночь будет новое, чего никогда, от начала мира, не было и до конца не будет и что это сделает он, Ганан. Мир спасет, и этого никто никогда не узнает? Нет, узнают когда-нибудь все, отчего и кем спасен мир, и поклонятся Ганану, и скажут: "Слава Ганану, первосвященнику Божию, величайшему из сынов человеческих! Он исполнил Закон: "Имени Божия хулитель да умрет; да побьет его камнями народ". - "Если восстанет среди тебя, Израиль, пророк и явит пред тобою чудо и знамение... и скажет: "Пойдем вслед богов иных, которых ты не знаешь, и будем им поклоняться", то не слушай, Израиль, пророка сего... и да не пощадит его око твое; не жалей его и не покрывай его, но убей".
   Это сделает Ганан: убьет Беззаконника, Обманщика, Обольстителя, mesith, рабби Иешуа. Блажен ты, Израиль! Кто подобен тебе, народ, хранимый Господом? Кто блаженнее всех в Израиле? Мудрый Ганан.
  

II

  
   Морщатся старые, бледные губы в усмешку. Глупые люди! все боятся Обманщика, думают: "А что если Он - Тот, Кому должно прийти?" Одни боятся Его, а другие - народ, как бы не побил их камнями. "Лучше, - говорят, - убьем Его потихоньку где-нибудь в темном углу, зарежем или удавим, так, чтоб никто не узнал и не было возмущения в народе". Знает и мудрый Ганан, какую игру с кем играет, но не боится: нет, в темном углу не зарежет, не удавит, не побьет камнями Беззаконника; вознесет Его высоко от земли на древо проклятое, Господу повесит пред солнцем, чтобы увидел весь народ, как Закон исполняется. Чисто дело будет сделано: все по закону, йота в йоту, черта в черту. Но мир не узнает до времени, кто это сделал: сух из воды выйдет Ганан, чужими руками жар загребет: враг, Пилат, распнет Иисуса Врага.
   Все уже готово - стоит только Ганану хлопнуть в ладоши, и начнется игра, такая же, как в кукольных римских театрах: спрятавшись под сценой, будет дергать за невидимые нити Ганан, и запляшут все куклы, от Каиафы до Пилата, и не будут знать, кто их двигает. Быть вездесущим, всемогущим и невидимым, - вот блаженство Ганана.
   Вздрогнул, очнулся, открыл глаза, вгляделся в склянку часов: желтая струйка песка уже не льется; нижний шарик полон, верхний - пуст: остановилось время в вечности.
   Вдруг, в тишине, послышался далекий звук: ближе, все ближе, все громче гул голосов. Вот уже на дворе - в доме - на лестнице: "Он!"
  

III

  
   ...Воины, и тысяченачальники, и служители Иудейские, схватив Иисуса, связали Его и отвели... к Анне (Ио. 18, 12-13).
  
   Так по свидетельству IV Евангелия. Имя Анны-Ганана упомянуто в нем одном. Странно забыли его синоптики: как будто он покрыт и для них той же шапкой-невидимкой, как Иуда2. Очень вероятно, что свидетельство Иоанна исторически подлинно: Иисуса, только что схваченного, отвели не в далекий дом Каиафы, в Иерусалиме, а в близкий, тут же, на Масличной горе, дом Анны. Марк об этом забыл, но помнит Иоанн (18, 15), давний, хороший "знакомец" первосвященника Анны. Диаволова шапка-невидимка поднялась на нем чуть-чуть, только перед Иоанном, чтобы тотчас же снова опуститься уже навсегда.
  
   Следовали за Иисусом Петр Симон и другой ученик; ученик же сей был знаком первосвященнику (Анне), и пошел с Иисусом в первосвященников двор (Ио. 18, 15).
  
   Здесь-то, во дворе, давний "знакомец" Ганана, γνωστός, "любимый ученик" Иисуса, и мог узнать кое-что о том, что происходило в доме между Иисусом и Анною на первом тайном допросе.
  
   Спрашивал Его первосвященник об учениках Его и об учении Его (Ио. 18, 19).
  
   Явное учение знал, должно быть, хорошо; спрашивал о тайном, что видно и по ответу Иисуса:
  
   Я говорил миру явно, παρρησίά, тайно же, ε᾽νκρυπτῳ, не говорил ничего (Ио. 18, 20).
  
   Это, конечно, в устах Иисуса невозможный ответ3. Многое открывал Он ученикам тайно, "в темноте, на ухо", - это лучше всех должен был знать "любимый ученик" Его. "Тайна царства Божия дана вам (одним), а тем, внешним, все бывает в притчах-загадках, ἂινιγμα" (Мк. 4, 11). - "Вот теперь Ты говоришь явно и притчи-загадки не говоришь никакой; видим теперь, что Ты знаешь все" (Ио. 16, 29-30): только теперь увидели, на Тайной Вечере. "Грозно повелевает" Иисус ученикам Своим не сказывать никому о том, что Он - Мессия, Христос, и о том, что было на горе Преображения, и о том, что "Сыну человеческому должно пострадать, быть убиту и в третий день воскреснуть", - вот сколько тайн.
   Перед Каиафой, перед Пилатом, Иродом, перед всеми судьями и палачами своими, Иисус молчит; более чем вероятно, что и перед Анной молчал.
  

IV

  
   Кажется, очень древнее и, хотя лишь смутное, грубо искаженное, но все же драгоценное, потому что единственное внеевангельское свидетельство о том, что могло происходить на этом первом допросе Анны, уцелело в Талмуде.
   Речь идет здесь о том, как должно ловить в западню "обольстителя", mesith, учащего народ служить "иным богам" ("Бог иной" в учении рабби Иешуа, как понимают его законники, - Он Сам). Хитростью заманивают "обольстителя" в дом, где прячут двух свидетелей, чтобы могли они видеть и слышать все, что скажет обвиняемый; сажают его посередине комнаты, где свет от множества лампад и свечей падает прямо на лицо его, так, чтобы малейшее в нем изменение видно было тем двум спрятанным свидетелям, и выманивают у него "богохульство", gidduph.
   "Так поступили и с Бен-Сатедою (Ben-Sateda - Иисусово прозвище в Талмуде) и (обличив его) повесили" (распяли)4.
   Нечто подобное этой судебной ловушке могло произойти и на допросе Иисуса первосвященником Анною. Кое-что из этого мы угадываем и по рассеянным в евангельских свидетельствах глухим намекам.
  
   Спрашивал Анна Иисуса об учениках Его (Ио. 18, 19).
  
   Если обо всех Двенадцати, то, уж конечно, больше всего - о двух "знакомцах" своих: давнем - Иоанне и вчерашнем - Иуде.
   "Кто из них больше любил Тебя, рабби Иешуа, друг Иуда или друг Иоанн?" - вот с каким вопросом мог приникнуть к сердцу Иисуса Ганан, как приникает к пойманной мухе паук. Ждет ответа - не дождется: Иисус молчит.
   Первый намек - у Иоанна, второй - у Матфея (27, 63):
  
   ...вспомнили мы, что обманщик тот, будучи еще в живых, сказал: "После трех дней воскресну".
  
   "Правда ли, рабби Иешуа, что Ты говорил: Сын человеческий будет убит и после трех дней воскреснет?" - мог бы и с этим вопросом приникнуть Ганан к сердцу Господню. Ждет ответа - не дождется: Иисус молчит. Третий намек - у Луки (22, 66-67):
  
   Ты ли Христос (Мессия), скажи нам, -
  
   спрашивают в Синедрионе судьи Подсудимого, так же, как некогда иудеи, обступив Его в притворе Соломоновом, спрашивали:
  
   долго ли Тебе держать нас в недоумении? Если Ты - Христос (Мессия), скажи нам прямо (Ио. 10, 23-24).
  
   Мог бы и с этим вопросом приникнуть к сердцу Господню Ганан. Ждет ответа - не дождется: Иисус молчит.
   Понял, может быть, Ганан, что ответа не будет, и тоже замолчал; точно прикованный, стоит, не двигаясь; впился глазами в глаза Иисуса. В свете ярко пламенеющих лампад и свечей, - два лица, одно против другого, - самое живое против самого мертвого: как бы два безмолвных, в смертном борении обнявшихся врага.
  

V

  
   Если и здесь, в доме Ганана, как в той западне, описанной в Талмуде, спрятаны были два свидетеля, то страшного молчания, должно быть, не вынесли они: испугались, как бы "колдун" не наделал беды, не околдовал первосвященника Божия. Выскочил вдруг один из засады, подбежал к Иисусу, поднял руку и закричал:
  
   Так-то ты отвечаешь первосвященнику! (Ио. 18, 22)
  
   Это запомнил только первый из двух или нескольких "Иоаннов", неизвестных творцов IV Евангелия; но что произошло затем - второй, третий или четвертый "Иоанн" уже забыл. "Кто-то, стоявший близко, ударил Иисуса по щеке". Нет, должно быть, только поднял руку, но не опустил: чести первого удара не дал дьявол дураку. За руку схватил его Ганан.
   "Рака!" (что значит "дурак"), - крикнул ему в лицо и оттолкнул его. Тоже вдруг испугался, как паук, чтобы слишком большая пойманная муха не прорвала паутину. Но тотчас же успокоился: понял, что умного избавил дурак от лишнего труда, а может быть, и стыда. Но уже не сам Ганан, а тот, кто за ним, понял: "Князь мира сего идет и не имеет во Мне ничего" (Ио. 14, 30).
   Кукольного театра хозяин хлопнул в ладоши, и представление началось.
  

VI

  
   Связанного Иисуса отправил Анна... к Каиафе (Ио. 18, 24).
  
   Если и в этом доме, как в большинстве иерусалимских домов, вела во двор не внутренняя, а наружная лестница, то, сходя по ней, в конце третьей стражи ночи, в пение вторых петухов, Иисус мог увидеть внизу, на дворе, лицо Симона Петра, освещенное двумя светами - белым от луны и красным от углей жаровни, только что от страха бледное и уже от стыда красное; так точно увидел его, как предрек давеча, на пути в Гефсиманию.
  

VII

  
   Мужество нужно было немалое Двум из Одиннадцати, Иоанну и Петру, чтобы следовать за Узником, хотя бы и очень "издали" (Мк. 14, 54), после того, как все остальные Девять бежали и только что, на глазах этих Двух, воины схватили неизвестного отрока (не сына ли здешнего Гефсиманского хозяина или хозяйки, четырнадцатилетнего Иоанна-Марка, будущего нашего свидетеля?), который следовал тоже за Узником, "завернувшись в покрывало" - простыню, "по нагому" или почти нагому телу (таков вероятный смысл ἐπὶ γυμνού: едва ли бы он вскочил с постели без ночной рубашки даже для такого случая в эту холодную ночь), и спасся только тем, что, выскользнув из хватающих рук и оставив в них покрывало, убежал, голый, страшный, белый, в белом свете луны, как призрак (Мк. 14, 51-52).
   Но мужество большее нужно было Петру, чем Иоанну. Меч в липнувших от Малховой крови ножнах отвязать и бросить потихоньку в тень придорожных кустов; руки и одежду осмотреть, нет ли на них уличающих пятен, - догадался ли Петр? или забыл, как все в эту ночь, кроме одного:
  
   Господи! Почему я не могу идти за Тобой теперь? Я душу мою положу за Тебя (Ио. 13, 37).
  
   Только одного хотел - быть там, где Он, чтобы "видеть конец, ἰδεῖν το τέλος" (Мт. 26, 58) - свой собственный, а может быть, и конец всего.
   Слишком высоко взвившийся хмель, если вынуть из-под него тычинку-державу, падает и жалко по земле стелется; так и Петр: вынута из-под него держава, Господь, - и он падает.
  

VIII

  
   Знал ли он это? Если и не знал, то смутно, может быть, предчувствовал, стоя у двери Гананова дома, после того как "привратник" (так в древнейших кодексах Марка вместо "привратницы"), впустив Иоанна, грубо, должно быть, перед самым носом Петра, захлопнул дверь. "Впустит или не впустит? Скажет ему Иоанн обо мне или не скажет?" - думал, может быть, Петр, томясь ожиданием.
   Звякнул засов, приоткрылась щель в двери. Петр вошел5.
   Тут молодая рабыня-привратница говорит Петру: и ты не из учеников ли того Человека?
   Что было делать Петру? Сообразить, что привратник не мог не знать об Иоанне, давнем и хорошем "знакомце" здешнего хозяина, что и он ученик Иисуса и не мог не догадаться, если бы даже Иоанн об этом ему не сказал, что и друг его, пришедший с ним в такую ночь по Гефсиманской дороге тотчас почти вслед за Иисусом, - тоже один из Двенадцати: если же все-таки впустил их обоих, то, верно, знал, что делает. И, сообразив это, надо было Петру ответить слишком любопытной "девчонке", παιδίςκη: "Знает привратник, кто я такой, а ты носа не суй, куда тебя не спрашивают!" - и спокойно пройти мимо нее. Но этого Петр не сообразил, не нашелся; растерялся - испугался, может быть, не того, что схватят его, а что выгонят опять за ворота и он не увидит "конца". Мог бы помочь ему Иоанн, но, должно быть, как это часто бывает с друзьями, в самую нужную минуту пропал неизвестно куда; может быть, вошел в дом, как хороший "знакомец" хозяина. И Петр сделал глупость - сказал:
  
   нет, я не из них (Ио. 18, 17).
  
   В подлиннике еще глупее, растеряннее: "Это не я, οὐκ εἰμί". Точно не он это сказал, а кто-то за него; может быть, хотел сказать совсем другое, но само с языка сорвалось.
   Лезущий в осиное гнездо знает, что будет искусан, но отмахивается невольно от первой осы: так отмахнулся Петр от наглой девчонки и кое-как мимо нее прошмыгнул. Но она могла быть довольна: напугала-таки одного из ихней "разбойничьей шайки"; ужалила оса.
   Спешно пробирающийся сквозь терние не замечает, что колючки рвут на нем одежду и царапают лицо: так Петр не заметил, что оцарапал сердце ложью. Атом лжи принял в душу, сделал малое зло ради великого блага - с Господом быть до конца, "душу свою за Него положить".
  

IX

  
   Мужественно влез Петр в осиное гнездо - в толпу Ганановой челяди - злейших врагов своих, потому что Его, - завтрашних, может быть, Его палачей и своих.
  
   Между тем рабы и служители, разведши жар углей, ἂνθρακιάν, потому что было холодно, стояли и грелись. Петр также, стоя с ними, грелся (Ио. 18, 18).
  
   "Грелся" повторяется у двух вероятных очевидцев шесть раз: трижды - у Иоанна, трижды - у Марка-Петра: значит, запомнилось. Холодно было тому отроку бежать от воинов голому, а Петру - еще холодней. Самою холодною из всех ночей, какие были и будут, казалась ему эта. Жаром пышат в лицо красные, сквозь черную решетку жаровни, угли, а у него зуб на зуб не попадает, и кажется, уже никогда никаким огнем не согреется; точно ледяная рука сжимает сердце ему все крепче и крепче.
  
   Был Петр на дворе, внизу, -
  
   сказано у Марка (14, 66), как будто живым голосом Петра. Сидя "внизу", κάθω, думал, может быть, о том, что делается наверху, в верхнем жилье дома, где судьи-палачи допрашивают Господа, уличают Его, пытают, мучают, бьют - убьют. Могут ли убить? Сам сказал, что могут. Убьют - погребут, и всему конец? Вот от чего Петру холодно так, как будто вся кровь в жилах - ледяная вода.
   Думает о том, что делается наверху, и слушает, что говорится, внизу. Все - о Нем: "колдун", "злодей", "обманщик", "сумасшедший", "бесноватый" и еще такое, что хочется Петру, выхватив меч из ножен (давеча забыл-таки бросить его или не забыл, подумал, что пригодится), начать рубить; хочется, но не может. Страшно? Нет, пойманному и связанному волку не страшно с людьми, а тошно: так и Петру с Ганановой челядью. Взглянет исподлобья, волком, и тотчас опустит глаза. Тошно, гнусно, а если и страшно, то не за себя, а за Него и за все, - что всему конец.
  

X

  
   Сколько времени прошло, не помнит; время как будто остановилось: то, что сейчас, - было и будет всегда. Ждет конца, но конца не будет, или уже наступил конец?
   Вдруг что-то на лице почувствовал, точно оса по нему заползала, отыскивая место, куда ужалить. Поднял глаза и увидел: давешняя девчонка, а может быть, и другая (той не разглядел в темноте как следует, и теперь казалось, что весь двор полон такими же точно девчонками, как осиное гнездо - осами), жадно впилась в него глазами и звонким голоском, так, чтобы все могли слышать, проговорила:
  
   точно, и этот был с Ним (Лк. 22, 59).
  
   Уже не сомневалась, как давеча, не спрашивала: "Был ли?", а знала наверное и говорила всем: "Был".
   Петр, должно быть, опустил глаза и почувствовал на лице своем множество любопытных взоров. Все вдруг замолчали; ждали, что он ответит. А он думал совсем о другом; не понимал, чего они хотят. Так и ответил:
  
   не знаю и не понимаю, что ты говоришь.
  
   И крепче ледяная рука сжала сердце. Медленно встал, отошел от света углей в темноту под ворота. Где-то далеко-далеко, точно на краю света, -
  
   пропел петух (Мк. 14, 68), -
  
   чуть слышно, - может быть, только почудилось.
   Думал Петр, что здесь, в темноте, его оставят в покое; но вот кто-то сказал:
  
   точно, и ты из них; ибо и ты - Галилеянин, и говор тебя обличает (Мк. 14, 70; Мт. 26, 73).
  
   И другой - родственник тому, которому Петр отсек ухо, - сказал:
  
   не тебя ли я видел с Ним в саду? (Ио. 18, 26)
  
   Петр не знал, что делать; чувствовал только, что огромная ледяная рука его всего покрыла, сжала в кулак, и гнусно было ему, тошно.
  
   И начал клясться и божиться: не знаю того Человека!
  
   Сделать, может быть, хотел совсем другое, но так же, как давеча, первое "нет" само с языка сорвалось, так и это; точно не он сам сказал, а кто-то за него; начал говорить и уже не мог остановиться - полетел вниз головой. С таким же восторгом полета, с каким говорил тогда, в Кесарии Филипповой: "Ты - Христос, Ты еси", - теперь говорил: "Тебя нет". Но тогда летел вверх, а теперь вниз.
   Клялся, божился:
   - Будь я проклят, убей меня Бог, не знаю того Человека, не знаю, не знаю!
  
   И вдруг опять запел петух (Мк. 14, 72), -
  
   но теперь уже близко, внятно, звонко. Петр услышал и замолчал. Замолчали все.
   Низко опустив голову, отвернувшись, чтобы не встретиться глазами с Петром, мимо него прошел Иисус5.
  

XI

  
   Через десять, двадцать, тридцать лет, вспоминая об этом, Петр все хотел и не мог вспомнить, прошел ли тогда мимо него Господь, или ему только почудилось. Помнили другие за Петра, что прошел, но сам Петр не помнил6. Если бы помнил, мог ли бы о том не сказать Марку? Все, что было после того, как опять пропел петух, - помнил смутно, как сквозь сон: "выйдя вон", куда-то во тьму кромешную, - "плакал" (Мк. 14, 72), лежа где-то в придорожных кустах, бился головой о камни и плакал. Теперь уже было не холодно ему, а жарко, точно весь горел в неугасимом огне, и слезы жгли сердце, как расплавленное олово.
   Вспомнил, может быть, как шел по воде, в буре, и вдруг, увидев большие волны, испугался, начал тонуть, закричал: "Господи, спаси меня!" - и тотчас Господь простер к нему руку, поддержал его - спас. А теперь не спас. "Дважды не пропоет петух, как трижды от Меня отречешься", - Сам предрек. Зачем? Если б не предрек, не сказал ему: "Сделаешь", - может быть, и не сделал бы. Знает Петр, что и теперь простит - уже простил, но от этого еще больнее. Нет, не надо прощения; пусть горит в огне неугасимом; камнем Камень идет ко дну: так лучше, - один конец.
   Плачет Петр; Иуда не плачет, но тоже, хотя и по-другому, ждет конца.
   Иоанн пропал, - может быть, бежал и он во тьму кромешную, как тот страшный, белый, голый призрак.
   И, связанный, идет Господь на суд Каиафы.
  

XII

  
   Все первосвященники иудейские сохраняли свой сан под римским владычеством не больше года, а Иосиф Каиафа - 18 лет7: значит, был человек неглупый, хотя, может быть, главный ум его заключался в том, что он слушался во всем Ганана, человека еще более умного. Слушался его и в Иисусовом деле: в мудрый Гананов расчет - ошеломляющее действие внезапного удара - поверил и не ошибся. Большего дела в меньший срок никто никогда не делал; девяти часов оказалось для него достаточно: во втором часу ночи Иисус еще был на свободе, а в десятом утра - уже на кресте. Ахнуть народ не успел, как все было кончено.
   Так же поверил Каиафа и в то, что Ганан выйдет сух из воды и в этом деле, как во всех, исполнив Закон с точностью. Смертные приговоры могли постановляться в уголовных делах только во втором заседании суда, через сутки после первого; ночью же нельзя было судить ни в каком деле8. Но в не разрешенном между книжниками споре о том, можно ли ночью судить "ложного Мессию", "Обольстителя", - рабби Шаммай говорил: "можно", рабби Гиллель: "нельзя", а Ганан нашел обход Закона, решил: "можно", и все преклонились перед мудростью рабби Ганана; как он решил, так и сделали: два заседания суда разделили вместо суток часами; первое назначили около трех часов ночи, а второе - на восходе солнца.
   В первый день Пасхи, 15 низана, следующий после того, как схвачен был Иисус, соблюдался, по Закону, покой субботний так свято, что и мошки нельзя было убить. Но и для этого закона обход нашел Ганан: мошки убить нельзя, но можно казнить Обольстителя, "повесить его на проклятом древе"9. И опять перед мудростью рабби Ганана преклонились все.
   Кроме тайных учеников Иисуса, таких, как Иосиф Аримафейский и Никодим, -
  
   многие... из начальников уверовали в Него, но ради фарисеев не исповедывали, чтобы не быть отлученными от Синагоги (Ио. 12, 42).
  
   Страшным и гнусным должно было казаться им это дело, но противиться Ганану не смел никто: слишком хорошо знали все, что за одно доброе слово об Иисусе в Верховном суде грозит им после отлучения от Синагоги нож, петля в темном углу или яд.
  

XIII

  
   В верхней части города, близ храма, в доме-дворце Каиафы10, собралось ко второму пению петухов семьдесят членов Синедриона - нужное по закону число для Верховного суда над "богохульником"11.
   В доме этом, как во всех иудейских старых, почтенных домах, пахло кипарисовым деревом, розовой водой, чесночно-рыбьей кухней и ладаном. Голые белые стены, отражавшие свет множества ярко пламенеющих лампад и восковых свечей, украшены были только наверху, под самым потолком, сделанной красноватым золотом вязью тех самых священных письмен, коими древле Господь начертал на скрижалях Моисея слова Закона:
  
   schema Isreel, слушай, Израиль! Я есмь Бог Твой Единый.
  
   Сидя с поджатыми ногами на коврах и низких ложах, полукругом, так, "чтобы видеть друг друга в лицо и нелицеприятно судить"12, семьдесят членов Синедриона ждали Узника: знали, что Он уже схвачен.
   Здесь ли, между ними, первосвященник Ганан или не здесь - никто не знал; но то, что, может быть, невидимо присутствует, еще грознее было для них, чем если бы присутствовал видимо. Чудилось всем между складок тяжелой завесы в глубине палаты всеслышащее ухо, всевидящий глаз.
   Узника ввели и поставили на возвышении в середине полукруга между двух ярко пламенеющих, в уровень лица Его, восковых свечей в высоких серебряных свещниках. Туго связанные на руках веревки развязали; красные от них, вдавились запястья на смугло-бледной коже рук. Прямо повисли руки; складки одежд легли прямо; кисточки голубой шерсти, канаффы, по краям одежды могли бы напомнить судьям, что учителя Израиля судят Учителя.
   Тихое лицо Его спокойно, просто - такое же точно, с каким Он, сидя с ними, каждый день учил народ в храме; точно такое же лицо и совсем другое, новое, страшное, ни на одно из человеческих лиц не похожее. Веки на глаза опустились так тяжело, что, казалось, уже никогда не подымутся; так крепко сомкнулись уста, что, казалось, не разомкнутся уже никогда.
   Тихо сделалось от этого лица и страшно; камнем навалилось молчание на всех; вспомнился, может быть, "камень, который отвергли строители: на кого он упадет, того раздавит" (Лк. 20, 17-18).
   Все вздохнули с облегчением, когда начался допрос свидетелей.
  

XIV

  
   Первосвященники же, и старейшины, и весь Синедрион искали свидетельства против Иисуса... и не находили (Мт. 26, 59-60).
   Ибо многие свидетельствовали на Него, но свидетельства эти были между собою несогласны (Мк. 14, 56).
   ...Но, наконец, пришли два свидетеля и сказали (Мт. 27, 60-61): мы слышали, как Он говорил: "Я разрушу храм сей, рукотворенный, и через три дня воздвигну другой, нерукотворный".
   Но и их свидетельства были между собою несогласны (Мк. 14, 59).
  
   "Правду ли он говорит или неправду?" - спрашивал Иисуса после каждого свидетеля председатель суда первосвященник Каиафа. Но Иисус молчал, и снова наваливалась камнем тяжесть молчания на всех.
   Понял, наконец, Каиафа; поняли все: могут убить Его, но осудить не могут. Сильно было некогда слово Его, неодолимо, а теперь еще неодолимее молчание. Вспомнили, может быть:
  
   никогда человек не говорил так, как этот Человек (Ио. 7, 46).
  
   Никогда человек и не молчал так, как этот Человек. А если подслушивал Ганан, то понял и он, что семьдесят судий-мудрецов - семьдесят глупцов и он сам - глупец: предал истину на поругание Лжецу, закон - Беззаконнику. Что же делать, - мудрый не знал; знал тот, кого Ганан считал "дураком", слепым орудием воли своей, в кукольном театре пляшущей на невидимых ниточках куколкой. Снова и теперь, на явном допросе, как на тайном, мудрого спас дурак.
  

XV

  
   Медленно вышел Каиафа на середину полукруга, молча поднял глаза на Иисуса и начал ласково, вкрадчиво, с мольбой бесконечной - бесконечной мукой в лице и голосе:
  
   Ты ли Мессия? скажи нам (Лк. 22, 67).
  
   Что он говорил, никто уже потом вспомнить не мог, не помнил он сам. Но смысл этих слов, должно быть, был тот же, что в словах иудеев, обступивших некогда Иисуса в храме:
  
   кто же Ты? (Ио. 8, 25). - Долго ли Тебе держать нас в недоумении? Если Ты - Мессия, скажи нам прямо (Ио. 10, 24).
  
   Начал и не кончил; вдруг изменился в лице, побледнел, задрожал и возопил не своим голосом так, как будто не он сам, а кто-то из него вопил; дух Израиля, народа Божия, в первосвященника Божия вошел, и в вопле его послышался вопль всего народа - всего человечества:
  
   Богом живым заклинаю Тебя, скажи нам, Ты ли Мессия Христос, Сын Бога Живого? (Мт. 26, 63.)
  
   Этого никто никогда Иисусу не говорил; никто никогда - ни даже Петр, ни Иоанн - Его об этом не спрашивал так. Тот же как будто вопрос давеча задал Ганан, но не так, потому что лгал, и ему Иисус мог не ответить, а Каиафе - не мог, потому что он говорил правду; сам того не сознавая, может быть, - обнажил тайную муку всего человечества перед Сыном человеческим:
  
   Ты ли Сын Божий?
  

XVI

  
   Медленно тяжело опущенные веки поднялись, замкнутые уста разомкнулись медленно, и тихий голос проговорил самое обыкновенное, человеческое, и самое необычайное, неимоверное из всех человеческих слов:
  
   это Я - Я есмь, ani hu.
  
   То же слово, что там, на белой стене, в красноватом золоте древних, перстом Божиим начертанных слов: "Я есмь Бог, твой, Израиль", "ani hu Jahwe, Isreel", -
  

Я есмь - это Я, -

  
   говорит Иисус, -
  
   и узрите отныне (сейчас) Сына человеческого, сидящего одесную Силы и грядущего на облаках небесных (Мк. 14, 61).
  
   По-арамейски: tihom bar enascha jatebleijam mina im... ananechon dischemaija13.
   Может быть, и здесь, в Верховном суде, так же, как там, в Гефсимании, в толпе Ганановой челяди, - была такая минута, секунда, миг, почти геометрическая точка времени, когда, видя перед собою Человека с тихим лицом, с тихим словом: "Это Я", - все вдруг отшатнулись от Него в нечеловеческом ужасе. И, если бы миг тот продлился, точка протянулась в линию, пали бы все на лица свои, неимоверным видением, как громом, пораженные: "Это Он!" Но миг не продлился, и все исчезло: было, как бы не было14.
   В ту же минуту наполнил всю палату раздираемых тканей оглушительно трещащий звук. Первый знак подал Каиафа: легкую, белую, из тончайшего льна, виссона, верхнюю одежду свою разорвал сверху донизу, а потом - и обе нижние, соблюдая с точностью все, по Закону установленные правила: др

Другие авторы
  • Немирович-Данченко Василий Иванович
  • Измайлов Владимир Константинович
  • Шершеневич Вадим Габриэлевич
  • Грот Яков Карлович
  • Хмельницкий Николай Иванович
  • Северин Н.
  • Корш Евгений Федорович
  • Найденов Сергей Александрович
  • Кузмин Михаил Алексеевич
  • Урванцев Николай Николаевич
  • Другие произведения
  • Короленко Владимир Галактионович - Без языка
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения Платона... часть Ii-я
  • Эмин Федор Александрович - И. З. Серман. Из истории литературной борьбы 60-х годов 18 века
  • Апухтин Алексей Николаевич - Примечания к стихотворениям
  • Неизвестные Авторы - Опыт вещественного Российского словаря
  • Гнедич Петр Петрович - Римский прокуратор
  • Архангельский Александр Григорьевич - Пародии
  • Тэн Ипполит Адольф - Происхождение современной Франции
  • Красницкий Александр Иванович - Гроза Византии
  • Волошин Максимилиан Александрович - "Я жду еще ваших стихов..."
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 221 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа