Главная » Книги

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Иисус неизвестный, Страница 3

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Иисус неизвестный



Матфею принадлежит, вопреки церковному преданию, первое место в историческом порядке Евангелистов. Вовсе не Марк, как думали прежде, заимствует у двух остальных синоптиков, а, наоборот, те - у него. Целого почти века научных усилий, целых жизней человеческих, может быть, иногда с гибелью душ - утратою веры, - стоило и это сравнительно легкое открытие. Вторая же часть теории еще труднее.
   Марк для Луки и Матфея - не единственный, а только один из двух источников. Следуя за Марком, с большею точностью в передаче слов Господних, с меньшею - в изображении событий, Матфей и Лука друг друга не знают, в чем легко убедиться, по слишком явным, и, при взаимном знакомстве, невозможным, "противоречиям", особенно в повествовании о Рождестве и о явлениях воскресшего Господа. Чем же объяснить совпадение Луки и Матфея до поразительной, иногда буквальной, грамматической точности, в передаче главнейших, все решающих, но у Марка отсутствующих, слов Господних? Только тем, что оба они черпают из какого-то невидимого нам, может быть, древнейшего, чем Марк, досиноптического, наверное, письменного, источника, вероятно, того самого, о котором упоминает и Папий или стоящий за ним "пресвитер Иоанн", говоря о "словах Господних", Logia kyriaka, будто бы "собранных" или записанных мытарем Матфеем-Левием на "еврейском", т. е. арамейском, языке, и, должно быть, смешивая эту запись с нашим греческим Матфеем2.
   Если нам кажется, что мы хорошо знаем этот невидимый источник, по нашим двум синоптикам и что, следовательно, открытие незначительно, мы грубо ошибаемся. В очень глубоком, подземном, скрытом от нас, течении своем воды источника могут иметь совсем иную температуру, цвет и вкус, чем в явном, - может быть, даже в искусственных водоемах, - наших двух синоптиков. Быть там, куда окно выходит, или только смотреть в окно, - вовсе не одно и то же. Этот досиноптический Источник - так называемое Q (Quelle) - частью уже восстановлен, но только частью, потому что вопрос о нем будет решен окончательно лишь вместе с вопросом об отношении синоптиков к стоящему вне их и даже как будто против них, загадочнейшему из наших Евангелистов - "одной из величайших загадок всего христианства" - Иоанну3.
   Но если до этих глубин евангельского неба пока еще не досягают и наибольшей силы объективы в телескопах критики, то мы уже и теперь подходим в Двухисточниковой теории к таинственнейшему первоисточнику наших Евангелий, к тому глубокому, ясному и все-таки темному зеркалу, где ближе и яснее всего отразилось лицо Иисуса Неизвестного. Так иногда, в очень прозрачном воздухе очень ясных ночей, можно видеть и невооруженным глазом, как неполной луны яснеет темный и замыкается полный круг.
   Прежде, однако, чем заглянуть в это темно-ясное зеркало, а может быть, и за него - по ту сторону Евангелия, надо вглядеться пристальней в видимые для нас, но страшно, от двухтысячелетней пыли-привычки, потускневшие зеркала синоптиков.
  

IV

  
   Сколько Евангелий? Четыре? Нет, три и одно. Это легко объяснить графически. Стоит только нарисовать красным карандашом на белой бумаге три палочки вместе, и одну, поодаль, - синим: те три - синоптики, - "Согласники", а эта одна, - "Несогласник", и даже как будто "Противник" тех, - Иоанн.
   Что это? Кто это? На этот вопрос можно ответить только вместе с ответом на вопрос, как относится Иоанн к синоптикам - один к трем.
  

V

  
   "Марк, толмач Петра, записал с точностью, но не в порядке, все, что запомнил о сказанном и сделанном Христом, потому что сам не слышал Господа, а только впоследствии был, как я уже сказал, толмачом Петра, учившего, смотря по нужде, но всех слов Господних, в полноте не излагавшего. А потому, Марк не погрешил, записывая лишь кое-что на память и заботясь только об одном, как бы чего не забыть или не сказать неверного"4. Это сообщил Папию "Пресвитер Иоанн". Кто он такой, мы не знаем наверное, но очень вероятно, как сейчас увидим, наш "Евангелист Иоанн" - только не Апостол, сын Заведеев, "ученик, которого любил Иисус", а кто-то другой, - чудно с ним сросшийся двойник его, близнец, телом его отброшенная, но уже от него неотделимая тень.
   Верно ли понял и точно ли передал Папий слова Пресвитера Иоанна, мы тоже не знаем, но, на всякий случай, будем помнить остерегающий отзыв церковного историка Евсевия о Папии: "очень малого ума человек"5, что, разумеется, не значит: "из ума выживший", - такой бы не усидел в епископах, или: "слабоумный", - такого бы не поставили в епископы, а просто: "человек бестолковый". Но если даже Папий верно понял и точно передал слова Иоанна о "непорядке" в писаниях Марка, слишком все-таки верить ему нельзя. "Не погрешил", как будто оправдывает он, а на самом деле обвиняет Марка, наводит на него пусть легчайшую, а все-таки тень. Но и слишком удивляться отзыву Иоанна-Папия мы не должны.
   Два Евангелиста - два писателя: Иоанн (если наш "евангелист Иоанн" и "Пресвитер" Папия - одно и то же лицо), Иоанн и Марк; один говорит о другом: "мое писание вернее, мой порядок лучше" (Иерусалим - Иудея, вместо Капернаума - Галилеи). Если не в высоком духе предания, то попросту, житейски (а ведь именно и так надо читать все древние, даже церковные памятники), это слишком понятно и естественно6.
   Можно ли примирить Марка с Иоанном, мы еще не знаем, но уже и сейчас несомненно, что единственно ясный порядок событий, которому следует и Матфей, и Лука, и даже, в значительной мере, сам Иоанн, - только у Марка: к жизни Иисуса Неизвестного или здесь, или нигде - единственный ключ7.
  

VI

  
   Марк - "толмач" Петра. Все, что говорил Петр, своими глазами видевший, своими ушами слышавший Господа, вспоминает и записывает Марк с точностью, "заботясь только об одном, как бы чего не забыть или не сказать неверного", - этому свидетельству Папия - Иоанна Пресвитера - мы можем верить вполне8. Но, если бы даже не было у нас ни свидетельства Папия, ни предания Церкви, мы все-таки могли бы заключить, по самому Евангелию Марка, что в нем сохранились воспоминания очевидца, одного из Двенадцати, всего вероятнее, именно Петра9.
  

VII

  
   Есть у Марка излюбленное, даже краем глаза читающему заметное, словечко: "тотчас", ευθύς. От первой главы до последней повторяется оно бесчисленно, упорно, однозвучно, кстати и некстати, почти как механическое движение - "тик" - трудно сказать, чей - Марка, Петра или обоих; кажется, последнее вернее: может быть, ученик заразился от учителя. В этом-то запыхавшемся "тотчас", как бы задыхающемся беге к Нему, к Нему одному, к Господу, в этом стремительном полете брошенного из пращи Господней в цель, Камня-Петра, - может быть, и поняли они друг друга лучше всего и полюбили навсегда.
   Слышит Петр: "Следуй за Мной", и тотчас, оставив сети, следует за Ним; видит Его, идущего по воде, и тотчас сам хочет идти; чувствует, что "Хорошо" быть на горе Преображения, и тотчас: "сделаем три кущи"; видит, что дело доходит до драки, и тотчас - меч из ножен, и отсек ухо Малху; видит, что дело дошло до креста, и тотчас: "не знаю сего Человека"; слышит, что гроб пуст, и тотчас бежит к нему взапуски с Иоанном, и обгоняет его; видит, что Господь идет по дороге из Рима: "Куда идешь?" - "В Рим, снова распяться", и тотчас возвращается, теперь уже навеки, - больше никуда не пойдет; "тотчас" сделается вечностью; брошенный камень попал-таки в цель - лег и не сдвинется: "Церковь Мою созижду на камне сем".
   Милый, родной, самый человеческий, самый грешный и святой из Апостолов - Петр! Кажется, весь он - в этом стремительном "тотчас" и не будь его, ни Петра, ни христианства бы не было.
  

VIII

  
   В сонме учеников Петр всегда на первом месте у Марка, но меньше всех польщен, - напротив. "Блажен ты, Симон Ионин"... пропущено, кажется не Марком, а самим Петром. Но осталось: "отойди от Меня, сатана!" Кто мог бы вспомнить это, кроме самого Петра? И еще страшнее, потому что тише: "Симон, ты спишь? Не мог ты бодрствовать один час?" (4, 37). Это не укор, а только тихая жалоба, но так невыносимо, что Матфей смягчил, Лука стер совсем. Только Марк, как слышал, так и передал: понял, должно быть, что Петру будет легче так; лучше всех понял его, потому что больше всех любил.
  

IX

  
   "Господа Марк не видел и не слышал", - можно заключить из свидетельства Папия. Так ли это на самом деле?
   Марк, по-церковному, кажется, исторически-верному, преданию, писал Евангелие около 64 года, незадолго до смерти Петра или вскоре после нее, во всяком случае, не позже 70-х годов, потому что в "апокалипсисе" Марка конец мира все еще совпадает с концом храма; писал, тоже согласно церковному преданию, должно быть, в Риме, судя по многим латинским словам, а также по упоминанию Александра и Руфа, сыновей Симона Киринеянина, живших тогда в Риме и хорошо известных тамошней общине (Римл. 16, 13). Но очень вероятно, что Марк слышал "воспоминания" Петра, еще в 40-х годах, в Иерусалиме, где был, как мы узнаем из Деяний Апостолов (12, 12), "дом матери Иоанна Марка" (эллино-иудейское, двойное имя). В доме этом, как мы тоже узнаем из Деяний Апостолов (1, 13; 2, 2), собирались ученики, по воскресении Господа. Здесь-то, - может быть, в той самой "горнице" анагайоне, верхнего жилья, где, по очень древнему сказанию Церкви, происходила и Тайная Вечеря, и Пятидесятница, - мог слышать Иоанн-Марк "воспоминания" Петра10.
   Если в 44-м году Марку было, как мы знаем, лет 30, то в 30-х годах, во дни Иисуса, ему было лет 14, и, следовательно, он мог быть очевидцем того, что происходило тогда в Иерусалиме и в доме матери.
   Есть у него, в рассказе о Гефсиманской ночи, одно, как будто ненужное, не поучительное, а только описательное, "воспоминание": "некий отрок, завернувшись по нагому телу покрывалом - (sindon, четырехугольный кусок полотна, вроде нашей простыни) - следовал за Ним (Иисусом), и воины схватили его. Но он, оставив покрывало, нагой, убежал от них" (14, 51-52). По очень тоже древнему сказанию, этот неизвестный отрок - не кто иной, как сам Иоанн-Марк11. Черточку эту, ему одному дорогую, незабвенную, вставил он в рассказ, как художник пишет в углу картины: Ipse fecit: "Сам писал".
   В той быстроте - "раньше сделал, чем подумал", - с какой четырнадцатилетний мальчик вскочил ночью, может быть, прямо с постели, - не спал, слушал, что происходит в доме,- и, завернувшись по нагому телу в простыню, побежал за учениками, тайком, крадучись, из Иерусалима в Гефсиманию, чтобы видеть и слышать все до конца, - в этой быстроте как будто уже слышится будущее Марково-Петрово "тотчас" - задыхающийся бег любви к Нему, к Нему одному, к Господу.
  

X

  
   Эти-то воспоминания очевидца и вспыхнули в Марке, с новою, чудною живостью, через 40 лет, в Риме, когда он слушал Петра. Что это действительно так, подтверждается и очень древним, от II века, свидетельством Канона Муратори (Canon Muratori): "в ином же Марк и сам участвовал и, как оно было, так и записал. Aliquid tamen interfuit et ita posuit12. Если виденное и слышанное Петром Марк передал нам с такою, никогда не превзойденною, живостью, то, может быть, потому что и сам кое-что видел и слышал13.
   Марку, в словесной "мелкой живописи" (миньятюре), кажется, нет равного. Что же это такое? Чудо искусства, как у Гомера и Данте, если не большее, потому что внезапное, - как и откуда взялось, неизвестно: Симона-рыбака немногим грамотней Марк, "толмач", даже по-гречески пишущий плохо; или, в самом деле, это "продиктовано Духом Святым", как на органных клавишах разыграно? Нет, ни то, ни другое, а естественное чудо любви: незабвенно помнящий, потому что бесконечно любящий, Святого святой очевидец. А если так, то можно сказать: другого подобного свидетеля мы не имеем ни об одном лице во всемирной истории.
  

XI

  
   Марку, так же как всем слишком правдивым людям, не посчастливилось.
   Кажется иногда, что первого Евангелиста недолюбливает Церковь и только за древность уважает нехотя. В до-каноническом, до-церковном порядке Евангелий, по древнейшему кодексу Cantabrigiensis D, Марк, а значит, и стоящий за ним Верховный Апостол Петр, поставлены на последнее место: Матфей, Иоанн, Лука, Марк. А в порядке позднейшем, каноническом, Марк, хотя и переставлен на второе, как будто более почетное, место, но это, может быть, еще хуже: здесь маленького Марка спрятали между большими, Матфеем и Лукою, слишком смелого - за осторожного Матфея, слишком острого - за мягкого Луку, да исцеляет "врач возлюбленный" раны-укусы Маркова Льва. В этом-то темном углу и простоял он, как наказанный школьник, пятнадцать веков14. Только свободная критика снова поставила первого свидетеля на первое место; не побоялась говорящего истину о Том, Кто сам о себе говорит: "Я есмь истина".
  

XII

  
   Марка мы отчасти знаем, видим в лицо; но совсем не видим и не знаем Матфея. Первое, в церковном порядке, Евангелие принадлежит, вопреки преданию Церкви, не апостолу Матфею, а лицу неизвестному, даже по имени. Может быть, меньше нашего удивились бы этому христиане первых веков. Если пишущий остался неизвестным, то едва ли не потому отчасти, что и сам того хотел. Сделал пир, созвал гостей, открыл двери дома, а сам ушел или спрятался так, что гости не видят хозяина, и кто он такой, никогда не узнают.
   Это, как бы полное, отсутствие пишущего в писании делает в нем еще совершеннее общую всем Евангелиям прозрачность, как бы то же отсутствие воздуха, где самое далекое кажется близким, бывшее за две тысячи лет - сегодняшним.
  

XIII

  
   Папий или Пресвитер Иоанн сообщает, как мы уже видели: "Logia, слова Господни, на еврейском (арамейском) языке, собраны (записаны) были Матфеем, и каждый толковал (переводил) их потом, как умел". Если Папий хочет этим сказать, - так, по крайней мере, слова его могут быть и, действительно, были поняты, - что наше Евангелие от Матфея - не греческий подлинник, а перевод с арамейского, то он ошибается, путая Q, досиноптический источник Матфея, с ним самим.
   Все, что можно сказать, по самой книге, сводится к тому, что неизвестный сочинитель ее - иудеохристианин, живущий вне Палестины и пишущий для иудеохристиан, с целью защитною, апологетическою, против иудейских нападок, несомненно, до Иоанна и, вероятно, до Луки, но после Марка, кажется, около 80-90-х годов I века, т. е. по разрушении Храма, так как в апокалипсисе Матфея (будем так называть неизвестного для краткости) конец мира уже не совпадает, как у Марка, с концом Храма15. Иерусалимская или Батанейская община христиан, все еще крепко держащихся за иудейский Закон (жертвы, очищение, обрезание), стоит у Матфея перед глазами неотступно16. Он и сам благочестивый раввин, верующий в Божественного Равви, не столько нового эллинского Христа, сколько древнего, иудейского, даже арамейского, Иешуа Мессию, Царя Израиля.
   Но медленно восходит и для него, как солнце из-за тучи, вселенская Церковь, Ekklesia, из-за иудейской церковной общины, qahal17. В притчах Матфея о царстве небесном, Церковь - школа земная этого небесного царства. Здесь же, раньше чем у всех остальных Евангелистов, появляется и самое понятие Церкви. Церковнейший из них - Матфей. И Церковь это поняла: сразу и навсегда полюбила его больше, и поставила выше всех Евангелистов, выше самого Петра-Марка, - на первое место.
   Мудро утишает буйную львиную стремительность Марка ангел Матфея, Телец. Медленно и осторожно, как тяжело-ступный вол, влечет он, в веках и народах, по всем колеям земным, грязным, иногда и кровавым, колесницу Господню, Церковь, и довлечет до Конца.
  

XIV

  
   Марк Иисуса видит, Матфей - слышит. Столько у него речей Господних и с таким звуком "живого, неумолкающего голоса", как ни у одного из Евангелистов. Что Иисус делал, мы узнаем от Марка; что говорил, от Матфея. Слишком длинные речи, как Нагорная проповедь или Горе Фарисеям, не могли, конечно, целиком сохраниться в памяти слышавших; Матфей слагает их заново и, может быть, в новом порядке, из отдельных, до него записанных слов, logia. Но когда читаешь, - кажется, что слышишь их прямо из уст Господних, именно так и в таком порядке, как говорил их Иисус, потому что, кроме Него, никто не мог бы сказать это самое прекрасное и сильное, самое нечеловеческое, что было когда-либо сказано на языке человеческом.
  

XV

  
   Новым, открытым и светлым, нетаинственным кажется на первый взгляд Матфеев дом, по сравнению с Марковым. Но, вглядевшись, видишь и в нем досиноптический источник Q - темное в светлом доме, окно в глубокую, древнюю - может быть, древнейшую, чем у Марка, Галилейскую ночь Иисуса Неизвестного.
  

XVI

  
   Лучше всех Евангелистов мы знаем Луку. Этот не прячется, созвав гостей на брачный пир, не уходит из дому; как любезный хозяин, встречает их на пороге и самому Жениху представляет, - в том числе и нового гостя, едва ли даже в брачной одежде, - "сиятельнейшего" Феофила, своего покровителя, судя по титулу, clarissimus, важного римского чиновника, сенатора или проконсула. "Врач возлюбленный" (Кол. 4, 14), Лука - вероятно, антиохиец, так же, как сам Феофил18, может быть, его домашний врач, вольноотпущенник (Lukas от Lucanus - частое для рабов, уменьшительное имя), получивший римское гражданство, кажется, недавний язычник, чистейший, без капли иудейской крови, эллин, широко открывающий двери христианства всем язычникам-эллинам, так же, как его учитель, Павел. Лучше всех Евангелистов, лучше Иосифа Флавия, пишет он по-гречески; любит красноречие; посвящение Феофилу - совершенный греческий период, образец словесного искусства древних; подражает Фукидиду и Полибию, "отцу всемирной истории"19.
   Первый Евангелист всемирный, "кафолический", - Лука. Только у него семьдесят учеников Господних соответствуют семидесяти племенам в Книге Бытия - всему человечеству, так же, как двенадцать Апостолов - двенадцати коленам Израиля; и родословная Христа восходит не к первому Иудею, Аврааму, а к Всечеловеку, Адаму.
   В самом начале книги, шестерным синхронизмом - исторической одновременностью (Тиберий, Пилат, Ирод Филипп, Ливаний, Анна и Каиафа) - вдвигает Лука Евангелие во всемирную историю, - из вечного "сегодня" - во "вчера" и "завтра", в продолжение времен, соглашаясь тем самым на отсрочку Конца. Против Маркова-Петрова "тотчас", здесь уже "не тотчас - не скоро конец" (21, 9): "человек, насадивший виноградник, отлучился на долгое время" (20, 9). Чувство неподвижной вечности заменяется чувством движения во времени; слишком страшное "есть" - успокоительным "было" и "будет"; слишком трудная победа над временем - более легкой победой над пространством. Маленькое Галилейское озеро раздвигается в великое Средиземное море. Как бы все христианство садится, вместе с Лукою-Павлом, на корабль, плывущий в Рим-мир. Всюду будет проповедано Евангелие, и только тогда - Конец - вечность.
  

XVII

  
   Если не во всем, то во многом, переход от Марка и Матфея к Луке - спуск в долину с горных высот: воздух сразу теплеет, густеет, застилается дымкой исторических далей. Запах земли слабеет. Сам Лука от нее уже далек: смешивает Палестину с Иудеей; думает, что можно пройти из Капернаума в Иерусалим, "между Самарией и Галилеей": стоит только взглянуть на карту, чтобы понять, что это не более возможно, чем пройти из Парижа в Мадрид между Германией и Францией. Вместо южных, плоских, глиняных или каменных крыш, здесь - черепичная или кирпичная, северная, должно быть, с уклоном для стока дождевой воды; вместо открытых, для покойников, носилок, - гробы; вместо мелкой, медной римской монеты, - серебряная. Слишком иудейский, Марков и Матфеев спор об очищении Лукою выпущен, как ненужный и нелюбопытный эллинам20. Слов и собственных имен еврейских он избегает (ни Гефсимании, ни даже Голгофы), может быть, отчасти, по классическому вкусу к общему, вместо частного, к белому цвету мрамора, вместо пестрых цветов21.
   Самый вообще классический, эллинский из всех Евангелистов - Лука. Слишком быстрые движения Марка замедляет он, как бы торжественным ладом древних священнодействий. Иерихонский слепой уже не скидывает верхней одежды одним движением и не вскакивает, чтобы подойти к Иисусу. Сам Иисус в Гефсимании уже не "падает (лицом) на землю", а только "преклоняет колени". Римские воины уже не плюют Ему в лицо (что сказал бы Феофил?) и не бичуют Его. Бегство учеников пропущено (что сказала бы Церковь?). И, кажется, руку бы себе Лука отрубил, но не написал бы, как Марк, о Сыне Божием: "Вышел из Себя - сошел с ума".
   Жесткое смягчает, шероховатое сглаживает, как бы древним, эллинским, и новым, церковным, елеем умащает все. Лен перед тканьем, во дни Гомера, чтобы придать складкам одежды большую мягкость и гладкость, насыщался елеем. Что-то в Луке напоминает этот "елейно-лоснящийся лен".
  

XVIII

  
   Сам уже не видит и не слышит, - только вспоминает, что другие видели и слышали, или только догадывается, как было - могло быть. Где-то, между Марком и Лукою, мы теряем Иисуса Человека из виду, разлучаемся с Ним навсегда, или на очень долго, до второго Пришествия; перестаем знать Его "по плоти".
   Третье Евангелие наиболее "книга" из трех синоптиков, наиболее написанное - не сказанное - не сказуемое вечно "живым, неумолкающим голосом".
  

XIX

  
   Зрительный образ убийцы, говорят, запечатлевается иногда в мертвом зрачке убитого. Сила ненависти больше ли, чем сила любви? Зрительный образ любимого не запечатлевается ли иногда и в мертвом зрачке любящего?
   Кажется, образ Иисуса Человека - "какой Он из Себя" - все еще горит в зрачке Марка-Петра, и в мертвом - живой, а в зрачке Луки уже потух.
  

XX

  
   Так во многом, но не во всем. Есть и у Луки темное в светлом доме, окно - досиноптический, общий с Матфеем, первоисточник, а также и свой собственный (Sonderquelle). Но, если он его находит в чужой памяти - в предании, то, конечно, только потому, что раньше нашел в своем же собственном сердце.
   Кое-что знает Лука об Иисусе, чего не знает никто из Евангелистов, никто из людей. И не слыша, слышит, не видя, видит. "Блаженны не видевшие" - это и о нем сказано. Знает он один, почему Господь не говорит: "блаженны нищие духом", а просто: "блаженны нищие", и за что "низложит сильных (царей) с престолов и вознесет смиренных, алчущих насытит, а богатых отпустит ни с чем" (1, 52-53). Знает, чего тогда не знал, да и теперь, кажется, не знает никто, - чем дороже пастуху одна пропавшая овца остальных девяноста девяти, и почему об одном кающемся грешнике больше радости на небесах, чем о девяноста девяти праведниках; и почему только для блудного сына отец заколает тельца; и почему только блудница готовит к погребению тело Господне, и раньше всех увидит Его, воскресшего; и почему будет с Ним в раю, первый из людей, разбойник.
  

XXI

  
   Странная любовь у Луки к "падшим и отверженным личностям", - удивляется кто-то из критиков, как будто у самого Иисуса не такая же странная любовь22. Лучше понял Данте: "scriba mansuetudinis Christi, милосердия Христова писец", Лука23.
  
   Мир на милости созиждется.
  
   Mundus per gratiam aedificabitur24.
  
   Этот чудно-подлинный аграфон - как будто прямо из Луки - из уст Господних.
  

XXII

  
   "Много говорит у Луки Иисус на кресте, а у Марка - молчит; не вернее ли так?" - спрашивает тот же критик25. Может быть, и вернее; но, если бы Лука не подслушал, пусть не ухом, а только сердцем: "ныне же будешь со Мною в раю", - насколько беднее и страшнее был бы наш бедный и страшный мир!
   "Радуйся, Благодатная", - он и это подслушал; знает он один, что значит "Матерь Божия". Трое Евангелистов знают Отца и Сына; только один Лука знает Мать.
  

XXIII

  
   Как же не сказать: если бы не было Луки, то и христианства бы не было? Это, впрочем, можно бы сказать о каждом из четырех Евангелистов; каждого читаешь и думаешь: "Вот кто мне ближе всех". Но, может быть, в самом деле, нам, очень грешным, - еще не плакавшим блудницам, еще не распятым разбойникам, - ближе всех Лука.
  

4

ИОАНН

I

  
   Жил в Эфесе, во дни Траяна, старец такой древний, что не только ровесники его, но и дети и внуки их вымерли давно, а правнуки уже не помнили, кто он такой; называли его просто "Иоанном" или "Старцем", Presbyteros, и думали, что это тот самый Иоанн, сын Заведеев, один из Двенадцати, "которого любил Иисус", который возлежал на груди Его, и о котором, по воскресении Своем, Он сказал Петру так загадочно: "Если Я хочу, чтоб он пребыл, пока Я приду, что тебе до того?" (Ио. 21, 22).
   Все это знали не из Четвертого Евангелия, - его тогда еще не было, - а из устного предания, которому верили не меньше, а иногда и больше, чем писаным Евангелиям. Думали, что так оно и будет: старец Иоанн не умрет до второго Пришествия; и этого последнего "слышателя", "зрителя", "осязателя" Слова берегли, как зеницу ока; чем и как почтить его, не знали, облекали в драгоценные ризы и навешивали на лоб его Мельхиседека, царя-первосвященника, не рожденного, не умершего, таинственный знак, золотую бляху-звезду, Petalon, с Неизреченным именем1. А все-таки хорошенько не знали, кто он такой, - тот ли самый ученик, "которого любил Иисус", или не тот, и прямо о том спросить его не смели; когда же обиняками спрашивали, он отвечал так, что казалось, он этого и сам хорошенько не знает, не помнит от слишком глубокой старости.
  

II

  
   Когда он ослабел и уже не мог ходить, ученики носили его на руках, в собрания верующих, а когда те просили наставить или вспомнить что-нибудь о Господе, он только повторял все одно и то же, с одной и той же улыбкой, одним и тем же голосом:
   - "Дети, любите друг друга, любите друг друга!"
   Это, наконец, так наскучило всем, что ему однажды сказали:
   - "Что это, учитель, ты повторяешь все одно и то же?"
   Он помолчал, подумал и сказал:
   - "Так Господь велел, и этого одного, если только исполнить, - довольно..."
   И опять:
   - "Дети, любите друг друга!"2.
   А когда он все-таки умер, был плач в Эфесе, и тут же над гробом его начали говорить, что он не умер, а только спит; и многие слышали, как дышит в гробу; и потом, когда уже похоронили его, слышали, припадая ухом к земле, что и в ней дышит он ровно и сладко; как дитя в колыбели. И твердо знали, что слово Господне исполнится: старец Иоанн не умрет до второго Пришествия.
   Когда же, вскоре после смерти его, появилось в Эфесе "Евангелие от Иоанна", никто из тамошних братьев не сомневался, что оно действительно написано апостолом Иоанном, одним из Двенадцати, самым "учеником, которого любил Иисус". Но в других церквах в этом усомнились многие, начали спорить, соблазняться; чем дальше, тем хуже, тем и замолчали только тогда, когда, уже в конце IV века, Церковь Вселенская признала "Евангелие от Иоанна" подлинным и ввела его в Канон.
   Спор потух на много веков, но в XVI-XVII веках, на заре свободной критики, вспыхнул с новою силою и горит, все разгораясь, до наших дней, и, кажется, не потухнет уже никогда. Спор об Иоанне, так же, как он сам, - сколько бы ни хоронили его, лежит в гробу, живой, - ждет пришествия Господа.
  

III

  
   "Спор неразрешим, потому что зависит не от своего предмета, а от точки зрения спорящих", - верно и глубоко заметил Ренан3. Или еще вернее, глубже: спор зависит от воли спорящих.
   Кто последний и как будто противоречащий всем остальным, свидетель о человеке Иисусе, очевидец Слова, ставшего плотью? Тот ли, кто возлежал на груди его и слышал, как бьется сердце Его? Этого одни очень хотят, а другие не хотят; очень нужно одним, чтоб это было, а другим, - чтоб этого не было. И сколько бы ни являлось исторических доказательств в пользу тех или других, спор не прекратится; люди так же не могут оставить его, как Сизиф не может не вскатывать камни на гору. Спор об Иоанне - "величайшая загадка христианства", а может быть, и загадка самого Христа4.
  

IV

  
   "Самое нежное из всех Евангелий, das zarteste Evangelium... Я бы отдал за него все остальные и большую часть Нового Завета в придачу", - говаривал Лютер, сильно, но не убедительно; всякий христианин мог бы сказать еще сильнее: "а я бы не отдал"5.
   "Старцы сказывали мне, сообщает Климент Александрийский ("Старцы", "Пресвитеры", здесь, в том же смысле, как у Папия: живые звенья в цепи предания "живого, неумолкающего голоса" отзвуки; те, кто друг друга спрашивают и отвечают друг другу, из века в века, из рода в род: "Видели?" - "Видели". - "Слышали?" - "Слышали"). - Старцы сказывали мне, что Иоанн, последний из Евангелистов, видя явленное в прочих Евангелиях плотское, побуждаемый к тому братьями и вдохновляемый Духом Св., написал Евангелие духовное"6.
   Как бы мы ни относились к исторической ценности этого свидетельства, мы должны признать, что вопрос о "трех и одном", о синоптиках и IV Евангелии, здесь не только не разрешен, но и не поставлен как следует. Ведь для самого Климента, а может быть, и для стоящих за ним "Пресвитеров", "плотский" у синоптиков, Христос не бездушен, а "духовный" - у Иоанна, не бесплотен. Как же Тот относится к Этому? Два ли это Христа или один? Страшный вопрос и как будто нелепый. Слишком легко на него ответить: "плотское не противоречит духовному; дух и плоть - одно, в одном Христе". Но почему же Климент, и если верить ему, то сам Иоанн противополагает своего "духовного" Христа "плотскому" - синоптиков? И мог ли возлежавший на груди Господа, слышавший, как бьется сердце Его, свидетельствовать о Нем так, чтобы возник такой вопрос? Это и значит: загадка Иоанна, - может быть, загадка самого Христа.
   "Лжет, лжет! Недостоин быть в Церкви!" - вопят, как одержимые, в конце II века, еретики-алоги, "бессловесники"7, Слова-Логоса Иоаннова противники. И также почти вопят "алоги" XX века, все, кто хотел бы принять синоптиков, отвергнув Иоанна, - пройти мимо него ко Христу. Но "если христианство все еще так крепко держится за IV Евангелие, то не потому ли, что явленный в нем лик Христа слишком сросся не только с христианским догматом, но и с простейшим, глубочайшим, христианским опытом?" - спрашивает один из очень левых и свободных критиков XX века8.
   Сколько раз хотели покончить с Иоанном, но ведь и с самим Христом хотели покончить сколько раз. Кажется, однако, ни с тем, ни с Этим не покончат никогда9.
  

V

  
   Самый сильный довод против ап. Иоанна, как творца IV Евангелия, - слишком ранняя мученическая смерть его, предсказанная самим Господом у двух синоптиков, Матфея и Марка. "Чашу Мою будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься", - говорит Иисус двум сыновьям Зеведеевым, Иоанну и Иакову (Мт. 20, 20-24 - Мк. 10, 35-41). Не может быть никакого сомнения, что "чаша" эта и "крещение" - мученическая смерть обоих. Но если первая половина слова Господня об одном из них точно исполнилась, как мы знаем из Деяний Апостолов (12, 2), то слишком невероятно, чтобы вторая половина того же слова - о другом брате - осталась неисполненной. И, уж во всяком случае, это слишком ясное слово не отменяется другим, более темным, - о "пребывании" того же Иоанна до второго пришествия (Ио. 21, 22), так как здесь же, самим "евангелистом Иоанном" или говорящим от его лица указывается, что это "пребывание" вовсе не означает физического, на земле, бессмертия: "Иисус не сказал ему, что не умрет" (21, 22).
   Надо было выбрать между двумя словами, ясным и темным, и Церковь, чтобы не отказаться от преданий о тождестве двух Иоаннов, Пресвитера и Апостола, скрепя сердце, отвергла ясное слово и выбрала темное. Но слишком понятно, что здесь уже в само Евангелие корнями уходящий спор этим не был и, вероятно, никогда не будет потушен10.
  

VI

  
   Против тождества евангелиста Иоанна с Иоанном, сыном Заведеевым, одним из Двенадцати, довод внутренний, в самом Евангелии, может быть, сильнейший.
   Первое, после Иисуса, лицо, на всем протяжении IV Евангелия, - ни разу не названный по имени, скрытый под слишком прозрачною маскою и тем больше выставляемый на вид, "ученик, которого любил Иисус", Ап. Иоанн, сын Заведеев. Мог ли он говорить о самом себе так упорно, настойчиво, кстати и некстати: "Я - ученик, которого любил Иисус?" Надо быть лишенным всякого слуха к душе человеческой, чтобы не услышать в этом нестерпимо-режущего, фальшивого звука. Стоит лишь сравнить неутолимое смирение Петра, - чем себя унизить, как стереться, провалиться сквозь землю, не знает, только бы утолить боль угрызения, - стоит лишь сравнить то с этим, самодовольным: "Я ученик, которого любил Иисус", чтобы почувствовать, как это невозможно. Каждый из нас, поставив себя на место Иоанна, скажет: "Я бы не мог". Почему же мы думаем, что он мог?
   Кажется, и этого одного, внутреннего, довода достаточно, чтобы решить окончательно: IV Евангелие написано кем угодно, только не Апостолом Иоанном.
  

VII

  
   Но если не им, то кем же?
   Лучший ключ в загадке - все у того же, пусть "бестолкового", но для нас древнейшего, единственного и к Пресвитеру Иоанну, а, может быть, и к самому Апостолу Иоанну, ближайшего свидетеля, Папия.
   Говоря о своих беседах с живыми очевидцами и слушателями Слова, Папий различает двух Иоаннов, двух учеников Господних. Об одном из них сказано, среди других Апостолов, в прошлом времени: "говорил", εἶπεν, как об умершем; о другом - "Пресвитере Иоанне" - среди "учеников Господних" (не Апостолов), в настоящем времени, как о живом: "говорят", λέγουσιν. Слишком ясно, что это два лица: живой Пресвитер Иоанн и умерший Апостол Иоанн. Так именно понял историк церкви, Евсевий, и, кажется, иначе нельзя понять11.
   Поликрат, епископ Эфесский (190 г.), различает этих двух Иоаннов уже не так ясно, когда утверждает, в письме к папе Виктору, что "два великих светила почили в Азии: одно из них - (ап.) Филипп, а другое - Иоанн, возлежавший на груди Господа"12. Помнит и Дионисий Александрийский, уже в III веке, что "в Эфесе находятся два гроба двух Иоаннов", разумея, конечно, Пресвитера и Апостола13.
   "Старцем", "Пресвитерем", просто, без всякого имени, называет себя и пишущий II и III "Послание Иоанна" - "Апостола", по церковному преданию, - думая и ошибаясь в этом уже для своего времени, что одного этого прозвища довольно, чтобы братья всех церквей поняли, о ком идет речь14.
  

VIII

  
   Два Иоанна, два брата-близнеца, с очень похожими лицами, в полутемной комнате - эфесской общине конца I века. Если уже в середине II века их не различают и принимают одного за другого, то тем более - в XX веке. Мы знаем, что один из них - тот самый, - тело, а другой, не тот, - тень; но какой из двух настоящий, мы не знаем и, сколько бы ни катали Сизифов камень, вероятно, никогда не узнаем.
   Только внутреннее опять свидетельство самого Евангелия кидает внезапный луч света в полутемную комнату. Когда мы читаем: "ученик, которого любил Иисус", то слишком естественно возникает подозрение все того же "музыкального слуха", что пишущий - не тот, за кого он себя выдает; что он только ссылается на "любимого ученика Господня", как на "свидетеля". - "И видевший - (не пишущий, а кто-то другой) - засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, чтобы вы поверили" (Ио. 19, 35). Этого-то третьего лица, "ученика, которого любил Иисус", высоким покровом и осеняет себя "Евангелист Иоанн"; на его-то непреложное свидетельство, как "очевидца", он и ссылается, потому, конечно, что сам - не очевидец. Будь пишущий этим третьим лицом, - предположить, что он выдвигает себя на первое место, скрываясь под слишком прозрачною маскою, - то "я", то "не я", - было бы еще невозможнее, нестерпимее для "музыкального слуха", чем если бы он это делал с открытым лицом15.
   Как ни призрачно для нас мерцают, перемежаются и здесь два схожих, слабо освещенных лица, - нам все-таки ясно, что это не одно лицо, а два.
  

IX

  
   И вот сама собою возникает простейшая, но потому и труднейшая, гипотеза о двух Евангелистах Иоаннах, Пресвитере и Апостоле.
   Может быть, "ученик, которого любил Иисус", имел обыкновение рассказывать ближайшим ученикам своим жизнь Иисуса не совсем так, как делали это "Батанейские люди предания", те, кем записаны досиноптические logia; может быть, кое-что знал он, чего не знали, или что хуже знали те, - значительную часть Иисусова служения, протекшую не в Галилее, а в Иудее; знал и ближайших к Нему лиц и подробности жизни Его, которых опять-таки не знали или хуже знали те.
   Верно, - может быть, вернее синоптиков, - угадывает Иоанн, чего хотел, Иисус. Что Он делал, мы узнаем от Марка, что говорил, - от Матфея; что чувствовал, - от Луки; а чего хотел, - от Иоанна, и, конечно, самое первичное, подлинное - в этом - в воле. Вот почему Иоанн возвращает нас, как это ни странно звучит, к наиболее исторически-подлинному Иисусу - к Тому же, Кто и у Марка-Петра; к первому свидетелю возвращает нас - последний; Иоанн, как никто из Евангелистов, соединяет "прославленного" Христа, небесного, с Иисусом земным, на основании опыта, сделанного, вероятно, в непосредственной и единственной, к этому земному Иисусу, близости.
  

X

  
   Павел если не сам для себя, то в своем церковном, будущем действии, отторгает Иисуса земного от Христа небесного; Иоанн соединяет их. Павел не знает, не хочет знать "Христа по плоти", так, по крайней мере, понят он опять-таки в своем церковном действии; Иоанн - хочет. Павел, в этом смысле, ближе к докетам, "каженникам", прошлым и настоящим, нежели Иоанн, всею силою прикрепляющийся к плоти Христовой ("возлежал на груди Господа"). - "Слово стало плотью", - здесь для Иоанна, не так как для нас, главное ударение не на "Слове", а на "плоти": "Плотью стало Слово". В этом передвижении слов - передвижение, превращение всей христианской "полярности": где плюс, там минус, и наоборот. Это, впрочем, сказать и даже понять сравнительно легко, но сделать очень трудно. Тут передвижение, apokatastasis, целых космических порядков, эонов; нужно для этого, чтобы "силы небесные поколебались" - "передвинулись".
   "Всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух Антихриста" (Ио. 4, 3). С большею силою нельзя сказать: "Я знаю - знайте и вы Христа по плоти".
   В том-то и заключается для Иоанна неполнота синоптиков, что они недостаточно открывают - как это опять ни странно звучит - Иисуса во Христе, Человека в Боге. И вот почему вся полнота христианства, плэрома его, действительно, - только в IV Евангелии.
  

XI

  
   Но Иоанн все-таки ближе к синоптикам, чем это может казаться.
   Стоит только сравнить слово Господне у Матфея, 11, 27: "Все предано Мне Отцем, и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть", с Иоанновым, 14, 6: "Никто не приходит к Отцу, как только через Меня", - чтобы увидеть, что здесь, "на почве синоптиков, болид Иоаннова неба"17. Кто у кого это взял, Иоанн у синоптиков или они - у него? Это так не похоже на них; Иисус говорит, здесь, у Матфея, таким Иоанновым голосом, что левые критики решают с легкостью: "Так не мог говорить Иисус: это позднейшая вставка". Почему же не мог? Не потому ли, что для новых Алогов, "Бессловесников", так же несомненно, как для древних, что Иоанн "лжет"?18
   "Если дело идет о том, чтобы знать, что Иисус говорил, то IV Евангелие не имеет никакой цены, но оно выше синоптиков по изображению того, что Он делал", - полагает Ренан, как будто можно отделить в человеке, и тем более таком человеке, как Иисус, то, что Он говорит, от того, что Он делает19.
  

XII

  
   Двух Иоаннов в одном Евангелии мы глазами не видим, но как осязаем - видим кончиками пальцев сквозь ткань два завернутых в нее предмета, - так и этих двух20.
   Два человека: один - тот, которого мы называем "Апостолом Иоанном", говорит; а другой - "Пресвитер Иоанн" - слушает; тот вспоминает, этот запоминает и, может быть, записывает тотчас, или потом, или со с

Другие авторы
  • Каратыгин Вячеслав Гаврилович
  • Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих
  • Мильтон Джон
  • Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна
  • Невахович Михаил Львович
  • Волкова Анна Алексеевна
  • Штольберг Фридрих Леопольд
  • Кемпбелл Томас
  • Энсти Ф.
  • Теплова Надежда Сергеевна
  • Другие произведения
  • Андерсен Ганс Христиан - Из окна богадельни
  • Златовратский Николай Николаевич - Рассказы
  • Гамсун Кнут - Отец и сын
  • Анненский Иннокентий Федорович - Гончаров и его Обломов
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна - Отрава
  • Крыжановская Вера Ивановна - Маги
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Памяти Н. В. Шелгунова
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Краткая история Франции до Французской революции. Сочинение Мишле...
  • Литвинова Елизавета Федоровна - Василий Струве. Его жизнь и научная деятельность
  • Толстой Лев Николаевич - Доклад, приготовленный для конгресса о мире в Стокгольме
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 190 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа