Главная » Книги

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Иисус неизвестный, Страница 21

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Иисус неизвестный



ь похороненным, да "прославится через эту смерть Сын Божий" (11, 4); и радуется, что он умирает:
  
   радуюсь, что Меня не было там (11, 15).
  
   Надо иметь очень грубое от природы, или, от двухтысячелетней привычки к тому, что мы читаем в Евангелии, огрубелое сердце, чтобы не почувствовать, что это невозможно; что никакое сердце, бьющееся в мире трех измерений, ни даже Его, или даже Его тем более, - так не любит. Это напоминает худшие из апокрифов, где Отрок Иисус убивает чудесами школьных товарищей, чтобы явить миру "славу Свою", и чтобы люди в Него поверили, как в Сына Божия. Мог ли так не знать сердца Господня тот, кто возлежал у этого сердца, - Иоанн?
   Очень легко, конечно, решить, что все эти вопросы, идущие, будто бы, только от "малого разума", rationalismus vulgaris, достойны лакея Смердякова. Но ведь мы здесь имеем дело вовсе не с благородством или подлостью человеческого разума, а с неодолимой для человека, потому что не им созданной, "логикой пяти чувств". Можно совсем от нее отказаться, но, раз приняв ее (а кто вводит чудо в мир трех измерений, как это делает Иоанн, тот принимает ее), нельзя не считаться с нею, требуя от человека того, чего он дать не может.
  

XXVII

  
   Все это в порядке Истории; но все иначе, в порядке Мистерии, или, точнее, на рубеже двух порядков: Истории - Мистерии.
   И вот что, может быть, самое удивительное в Иоанновом свидетельстве о воскресении Лазаря: сколько бы нас ни убеждали другие, сколько бы сами ни убеждали себя, что Лазарь не воскрес, что это лишь голый "вымысел", "миф", или, как выражается лакей Смердяков, здесь "про неправду все написано" - стоит только перечесть евангельский рассказ, чтобы снова убедиться, что люди так не сочиняют, не лгут, не обманывают так не только других, но и себя; чтобы снова почувствовать сквозь призрачную оболочку мистерии твердое тело истории, увидеть смешанную с облаками гряду снеговых вершин; чтобы снова почувствовать, что здесь, рядом с тем, что могло и не быть, есть то, что наверное было; что здесь, по Лотцевой формуле, к арифметической сумме слагаемых в причине, тусклому ряду а b с, прибавляется в следствии неизвестная величина, ослепительное х - чудо.
   В письменности всех веков и народов нет такого убедительного рассказа о таком невероятном событии, такого естественного - о таком сверхъестественном, как этот. Здесь, может быть, всего убедительнее не внешние исторические черточки: "Вифания близ Иерусалима, в стадиях пятнадцати" (11, 18); "уже смердит, ибо четыре дня, как он во гробе" (11, 39); "Иисус еще не входил в селение, но был там, где встретила его Марфа" (11, 30). Можно бы заподозрить рассказчика в желании искусственно усилить правдоподобие событий, при помощи таких подробностей - отдельных точек ярчайшего света в глубочайшей тени, освещенных, со свойственным одному Иоанну, мастерством "светотени". Нет, самое убедительное - не эти внешние черточки, а внутренние, открывающие такую глубину сердца Господня, в какую мог заглянуть только тот, кто возлежал у этого сердца.
  

XXVIII

  
   Иисус, когда увидел ее (Марию), плачущую и пришедших с нею Иудеев плачущих, Сам восскорбел духом и возмутился - разгневался, ἐνεβριμήσατο;
   И сказал: где вы положили его? Говорят Ему: Раввуни! пойди и посмотри.
   Иисус заплакал (Ио. 11, 33-35).
  
   Мог ли бы Он плакать, если бы знал, что Лазарь через минуту воскреснет? Но люди усомнятся во всем, только не в этих слезах. След неизгладимый выжжен ими в сердце человечества: им поверило оно и будет верить до конца времен. Смертным смертную тьму осветили слезы эти, как незакатные звезды.
  
   Часто, бывало, идучи за Ним, искал я следов Его на земле, но не находил, и мне казалось, что Он идет, не касаясь земли40.
  
   Призрачно-легким шагом идет по земле, как бесплотная тень. Ищут люди следов Его - не находят. Но вот нашли: призрачно-легкое облако плоти Его вдруг сгустилось, отяжелело, сделалось таким же, как наша плоть, - уже не "подобием" ее, homoioma, по слову Павла, а ею самой. Вот когда всей нашей смертной тяжестью, смертным страхом, мукой смертной, мы осязаем плоть Его как свою. Плачет о братьях Своих Брат человеческий, Смертный - о смертных; плачет, как мы; страдает, как мы; любит, как мы. Вот когда дострадал, долюбил до конца, - спас мир.
  
   Зная, что пришел час Его перейти от мира сего к Отцу, - возлюбив Своих, сущих в мире, возлюбил их до конца (Ио. 13, 1).
  
   Кажется, если бы не было этих слез Господних, то не было бы христианства, не было бы Христа.
  

XXIX

  
   Иисус же, опять возмутившись-разгневавшись, ἐμβριμώμενος, входит в гробницу. То была пещера, и камень лежал на гробе (11, 38).
  
   Это "возмущение", "гнев", вовсе, конечно, не на маловерных иудеев, как объясняют истолкователи, - не на людей вообще, а на последнего врага их, "человекоубийцу исконного", дьявола - Смерть, за то что он так долго держит их в рабстве, бесчестит и мучает; это гнев бойца, идущего на бой за освобождение человечества.
  
   Дух Господень на Мне... ибо Он... послал Меня... проповедовать пленным освобождение... отпустить измученных на свободу.
  
   Это возмущение в мире небывалое: никогда никто из людей не возмущался так против смерти, не кидал ей такого вызова в лицо; только один человек, Иисус, во всем человечестве, восстал на смерть, как Сильнейший на сильного, Свободный на поработителя.
   Внутренний смысл всего чуда-знамения здесь: победа над смертью, законом естества - законом "логического тождества", механической причинности b с = а b с х); преодоление закона свободою - чудом Воскресения. Здесь Иисус - Чудотворец - Освободитель.
  

XXX

  
   Что же значит эта, как будто неразрешимая для нас в Иоан-новом свидетельстве и, по мере того, как мы углубляемся в него, всевозрастающая двойственность: История - Мистерия; было - не было; воскрес - не воскрес? Чтобы это понять, вспомним слово бл. Августина:
  
   тайно пил Иоанн из сердца Господня,
   ex illo pectore in secreto biberat41.
  
   Что это действительно так, мы увидим по Тайной Вечере, где, "припадши к сердцу Иисуса", выпил Иоанн из него горчайшую тайну предательства (Ио.. 13, 23-26). А если так, то многое мог знать Иоанн, чего не знали другие ученики. Судя по некоторым признакам или хотя бы намекам у самих синоптиков (Иосиф Аримафейский, член Синедриона, давний тайный друг Иисуса; тайное ночное убежище Господа в Вифании, кажется, в доме Лазаря; неизвестный хозяин дома в Иерусалиме, должно быть, тоже давний друг Иисуса, приготовивший горницу для Тайной Вечери), судя по таким намекам, связь более глубокая и давняя, чем знают или считают нужным говорить о том синоптики, соединяет Иисуса с Иерусалимом. Следовательно, между двумя точками зрения - галилейской, у синоптиков, и иерусалимской, в IV Евангелии, нет вовсе такого противоречия, как это прежде казалось, а теперь все меньше кажется даже кое-кому из левых критиков42. Очень вероятно, что Иисус провел в Иерусалиме, кроме последней Пасхи, много дней, может быть, даже недель, если не месяцев. Кажется, из этих-то Иерусалимских дней и течет у Иоанна, недоступный синоптикам, источник исторически-подлинных преданий - воспоминаний43. К ним, может быть, принадлежит и событие, малое во внешней, огромное во внутренней жизни Господа - в тайной жизни сердца Его, - смерть Лазаря, "друга" Его, как Он Сам его называет:
  
   Лазарь, друг наш, уснул (Ио. И, И), -
  
   одного из тех трех единственных, кроме Иоанна, людей, о которых сказано, что Иисус их "любил" (Ио, 11, 3, 5, 36). Историческая подлинность Иоаннова свидетельства о любви Иисуса к сестрам Лазаря, Марфе и Марии, подтверждается и III Евангелием, ближайшим к IV-му.
  

XXXI

  
   В сумерках Воскресного утра, так же как в сумерках церковного предания, таинственно сливаются для нас три женских образа: Марии Вифанийской, сестры Лазаря, Марии Магдалины, из которой Господь изгнал семь бесов и которая, сделавшись Его ученицей, "служила Ему именем своим" (Лк. 8, 2-3), и той неизвестной, которая возливала миро на Тело Господа, "приготовила Его к погребению" (Мк. 14, 3-9), - может быть, той самой грешницы, о которой сказано:
  
   прощаются ей грехи ее многие, за то что возлюбила много (Лк. 7, 36-50).
  
   Чудно, страшно и свято сливаются для нас эти три лица, не только над гробом Лазаря, но и над гробом самого Господа. Первое человеческое существо, увидевшее Христа воскресшего, - не он, а она; не Петр, не Иоанн, а Мария. Рядом с Иисусом - Мария, рядом с Неизвестным - Неизвестная.
   В древних таинствах воскрешает Озириса Изида, Диониса - Деметра-Персефона: Сына - Брата - Жениха воскрешает Мать - Сестра - Невеста.
  
   Это есть тень будущего, а тело во Христе (Кол. 2, 17).
  
   Две Марии - одна в начале жизни, другая - в конце; та родила - эта воскресит.
   Тайну Вечно-Женственного в Вечно-Мужественном мог подслушать в сердце Господнем только тот, кто возлежал у этого сердца, - шестнадцатилетний, по древнему преданию Церкви, отрок Иоанн, с лицом, по чудной Винчьевской догадке, женственной, или точнее, страшнее, святее, - мужеженственной прелести; только он мог выпить из сердца Господня, как райская пчела из райского цветка, этот чистейший мед любви чистейшей, для которой нет имени на языке человеческом.
  

XXXII

  
   Тщетны все попытки отделить в Иоанновом свидетельстве, сплаве двух металлов, один из них от другого - Историю от Мистерии.
   Лазарь умер; Иисус тайно беседует о смерти его и воскресении с Марией, сестрой его, - вот история - то, что было однажды во времени. Лазарь воскрес; Мария видит выходящего из гроба Лазаря: вот мистерия - то, что есть, было и будет в вечности. Где порог двери из одного порядка в другой, пограничная между ними черта, - этого мы никогда не узнаем с точностью; но кажется, где-то около слез Господних. Мир для того, кто смотрит на него сквозь такие слезы, как эти, зыблется, тает, течет, как расплавленный металл; в призме слез преломленный, образ мира как будто искажен, а на самом деле восстановлен, выправлен; только сквозь такие слезы можно увидеть мир как следует: "преходит образ мира сего", и сквозь этот мир сквозит иной; в том, что мы называем "видением" или "подобием", "символом", а Иоанн называет "чудом-знаменьем", открывается иная действительность, большая, чем та, в которой мы живем.
  

XXXIII

  
   "Марфа, услышав, что идет Иисус, вышла к Нему навстречу" и сказала:
  
   Раввуни! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой (11, 20-21).
  
   То же, теми же словами, скажет и Мария (11, 32), потому что здесь Марфа - Любовь Деятельная, и Мария - Любовь Созерцательная, две сестры, - одно существо. "Брат мой не умер бы", - тихая жалоба всей твари, от начала мира об избавлении стенающей и все еще не избавленной. "Если бы Ты был здесь", - тихий укор любви, как бы ответ на то непостижимое, нечеловеческое слово:
  
   радуюсь, что Меня не было там, дабы вы уверовали.
  
   Марфа-Мария вся еще в мире здешнем, на пороге, отделяющем тот мир от этого.
  
   Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог. Знает только умом, - еще не сердцем.
  
   Иисус говорит ей: воскреснет брат твой.
  
   ...Знаю, что воскреснет в воскресение (мертвых), в последний день.
  
   Вот не переступленный ею, непереступаемый для нас, порог между временем и вечностью. Остановилась на нем и не может сдвинуться. Но с чудною силой сдвигает ее Господь.
  
   Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет.
   И всякий живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли сему?
   Она говорит Ему: так, Господи, я верую, что Ты Христос, Сын Божий, грядущий в мир (11, 21-27).
  
   Вот сила, которая еще не перенесла, но сейчас перенесет ее за порог, - вера в Него Самого, как чудо из чудес. Верит, а все-таки плачет.
  
   Иисус, когда увидел ее плачущую, -
  
   Марфу-Марию - всю обреченную смерти тварь - плачущую, -
  
   сам восскорбел духом и возмутился (разгневался),
   И сказал: где вы положили его? Говорят Ему: Раввуни! пойди и посмотри.
   Иисус заплакал.
  
   Вот рубеж двух миров: вечно-женственные слезы - вечно-мужественный гнев. Плачет, как все; как никто, возмущается. Слезы человеческие - до рубежа, а за ним - "возмущение", "гнев" божественный. В этом чувстве все люди с Ним - "сыны Божий", потому что смерть для них всех противоестественна, возмутительна.
  
   ...И опять возмутившись, входит в гробницу, -
  
   и говорит:
  
   отвалите камень.
  
   Это сказано уже там, за порогом, в вечности. Но все еще здесь - Марфы-Марии, всей смертной твари ужас смертный:
  
   Господи! уже смердит, ибо четыре дня, как он в гробе.
  
   Не было и не будет более страшного слова о смерти, чем это, сказанное пред лицом самой Жизни. Вот, во всей своей неодолимой, наглой силе, закон механической причинности, логического тождества: a b c = a b c; "вышел из праха - в прах отойдешь". Кажется, видишь, как Сила на Силу идет, Враг на Врага, Жизнь на Смерть; кажется, слышишь, как устами всей твари Смерть говорит самой Жизни: "его три дня прошло, и вот что с ним; пройдут Твои три дня, и что будет с Тобой?"
  
   Иисус говорит ей, -
  
   Марфе-Марии - всей твари:
  
   если будешь веровать, увидишь славу Божию (38-40).
  
   Все, что затем, и есть это "видение славы". Но только ли "видение"; "обман чувств", "галлюцинация" - то, чего нет? Надо быть во сто крат большим лакеем, чем лакей Смердяков, чтобы так решить и на этом успокоиться; не почувствовать, что это видение есть прозрение, прорыв в иную действительность, большую, чем та, в которой мы живем, так что по сравнению с нею все, что мы считаем "действительным", может быть, только "обман чувств", "галлюцинация" - то, чего нет.
  

XXXIV

  
   Что увидела Мария, мы никогда не узнаем; мы можем только смутно догадываться об этом по слову Господню, сказанному в ту Субботу, когда исцелением Вифездского расслабленного как будто нарушил Иисус, а на самом деле, исполнил - "восполнил" - закон Отца в свободе Сына:
  
   Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете. - Кто соблюдет слово Мое, тот не увидит смерти вовек (Ио. 8, 36, 51).
  
   Мы можем судить об этом и по другому слову, сказанному в тот день, когда сами фарисеи-законники, не смея казнить прелюбодейную жену, как будто нарушают, а на самом деле исполняют Отчий закон:
  
   Делает (творит) Отец Мой доныне, и Я делаю (творю). Ибо, как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет...
   Истинно, истинно говорю вам: наступает время и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут...
   Ибо, как Отец имеет жизнь в самом Себе, так и Сыну дал иметь жизнь в самом Себе...
   Не дивитесь сему, ибо наступает время, когда все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божия.
   И изыдут... (Ио. 5, 7, 21, 25-28).
  
   После этого тихого слова во времени, громовое - в вечности:
  
   Лазарь, изыди!
   И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его было обвязанр платом (Ио. 11, 43-44).
  
   Если бы не пала к ногам Господним Мария, испепеленная этим неимоверным видением-прозрением, то не увидела бы и воскресшего Господа, и с нею - вся тварь.
   Здесь уже История соприкасается с Мистерией, время - с вечностью. В этом смысле, Лазарь воскрес воистину, и можно бы сказать: не будь воскресения Лазаря, не было бы христианства, не было бы Христа.
  

XXXV

  
   Ты открыл нам многие тайны, а меня избрал из всех учеников Своих и сказал мне три слова, ими же я пламенею, но другим сказать не могу, -
  
   вспоминает Фома Неверный44. Очень вероятно, что эти три слова, открытые тому, кто сказал:
  
   если не увижу... не поверю (Ио. 20, 25), -
  
   относятся и к чуду Воскресения. Если для каждого времени они - свои, то для нашего, пред лицом грозящего людям нашествия "человекообразных", "не-людей", рабов-поработителей, - вспыхнули бы на небе крестным знамением Лабарума: Сим победиши, - знамением Сына человеческого, эти три слова:
  

Чудо - Любовь - Свобода.

  
   Может быть, сейчас, как никогда, могли бы люди услышать, -
  
   что Дух говорит церквам: побеждающему дам... белый камень и на камне написанное, новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает (Откр. 2, 17).
  
   Новое имя возвещено будет миру в Судный День, трубой Архангела. Но, может быть, слышится оно уже и сейчас в шепоте узников, помнящих Блаженную Весть:
  
   Дух послал Меня... проповедовать пленным освобождение.
   Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете.
  
   Нового имени Его еще никто не знает; но, может быть, скоро узнают - вспомнят рабы вечное имя Христа:
  

Освободитель.

  

XXXVI

  
   Кажется, не случайно, говоря о начале служения Господня, мы заговорили о конце его, потому что начало связано с концом, первое чудо-знамение - с последним, Кана Галилейская - с воскрешением Лазаря. Эта связь - лучшее доказательство того, что в Евангельских свидетельствах уцелел исторически подлинный порядок событий в жизни Христа; если же мы этого порядка не видим, то, может быть, только потому, что еще не умеем читать Евангелия как следует.
   Сколько лет или месяцев длилось служение Господне? Около года, по синоптикам; около двух лет, по IV Евангелию. Если и это для нас неопределимо с точностью, по евангельским свидетельствам, то, может быть, уже не только потому, что мы не умеем читать их, как следует, но и потому, что у самих свидетелей естественное для нас восприятие времени нарушается слишком острым чувством Конца - наступающей вечности: их время - не наше45.
   Есть в Евангелии "предварение событий" и "возвращение" к ним, anticipatio et recapitulatio, - учит бл. Августин: истина Евангелия ("историческая подлинность", по-нашему) не зависит от того или иного "порядка в рассказе о событиях", - ordo rerum gestarum; этот порядок может и не соответствовать "порядку воспоминаний", ordini recordationis46. Это и значит: надо уметь читать Евангелие, как следует, чтобы увидеть в нем исторически подлинный порядок событий; или, другими словами: вопреки левым критикам, утверждающим, будто бы "жизнь Иисуса Христа не может быть написана, scribi nequit (A. Harnack), это, хотя и труднее, чем даже им кажется, но все-таки возможно: жизнь Христа в Евангелии уже написана.
   Чтобы в этом убедиться, вспомним найденный нами порядок событий: первый день в Капернауме; Нагорная проповедь; спор о субботе с фарисеями; первое совещание фарисеев с иродианами, как бы погубить Иисуса; послание Двенадцати на проповедь; открытие царства Божия.
   Царство, Блаженство, Чудо: в этих трех словах-делах - все служение Господне. Просто, тихо, однообразно, почти без всяких внешних, видимых событий и с громадою невидимых, внутренних, - большею, чем во всей остальной всемирной истории (жизнь Христа - как ночное небо: чем больше смотришь на него, тем больше видишь звезд), протекает жизнь Иисуса. Странствуя, благовествуя, исцеляя больных, утешая скорбных, собирая учеников, ходит Он по городам и селам Галилеи. Год от Пасхи Блаженств до Пасхи Умножения хлебов - "лето Господне, блаженное" - блаженнейший год человечества.
  

XXXVII

  
   Медленно торжественно восходит над миром невидимое солнце - великое светило Конца. Смутно чувствует его все человечество, как слепой - теплоту восходящего солнца. Видит его только один из народов - Израиль; яснее всего Израиля видят идущие за Иисусом, галилейские толпы; еще яснее - те сотни людей, что слышали Иисуса на горе Блаженств; еще яснее - ученики Его. Полным же светом Конца озарен только один человек на земле - сам Иисус.
   Если не оледенеет земля раньше, чем наступит на ней царство Божие, то, может быть, потому только, что солнце лета Господня прогрело ее до самого сердца.
   День умножения хлебов, полдень Иисусовой жизни - точка наибольшего приближения великого светила Конца к земле, царства Божия - к человечеству. Кажется, в этот самый день посланные Иисусом на проповедь, ученики
  
   вернулись к Нему с радостью (Лк. 10, 17),
   ...и рассказали Ему все, что сделали и чему научили (Мк. 6, 30).
   В тот час возрадовался духом Иисус и сказал: славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных, и открыл младенцам. Ей, Отче! ибо таково было Твое благоволение (Лк. 10, 21).
   Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас.
   Возьмите иго Мое на себя, ибо Я кроток и смирен сердцем; и найдете покой душам вашим. Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мт. 11, 28-30).
  
   Сколько бы ни забывало человечество Того, Кто это сказал, - вспомнит когда-нибудь; сколько бы ни сомневалось, - поверит когда-нибудь, что Им спасется мир.
  

6

И МИР ЕГО НЕ УЗНАЛ

I

  
   В мире был, и мир через Него начал быть, и мир Его не узнал.
   Пришел к своим, и свои Его не приняли (Ио. 1, 10-И).
  
   Тайну эту - тайну всей жизни человека Иисуса - подслушал у сердца Его один из всех учеников, Иоанн.
  

II

  
   Как это ни странно сказать, догмат об Искуплении, каков он сейчас для большинства христиан, - не совсем неподвижный, но еле движущийся, не мертвый, но и не живой, - отделяет их от жизни Христа Искупителя; с ней соединял их некогда и, может быть, когда-нибудь вновь соединит лишь догмат живой, движущийся и раскрывающийся в религиозном опыте. Опыт первичнее догмата, - только поняв это, можно понять жизнь человека Иисуса.
  

III

  
   Петр, Верховный Апостол, "соблазняет" Христа. Кто это говорит, сумасшедший? Нет, сам Господь:
  
   Отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн (Мт. 16, 23).
  
   Мертвому догмату с этим делать нечего, а догмат живой только с таких "соблазнов" и начинается.
  
   Нет той человеческой немощи - сомнения, искушения, отвержения, проклятья, нет того соблазна человеческого, где бы рядом с нами не был человек Иисус; где бы мы не узнавали в Нем себя. Слишком человеческого нельзя сказать о Нем ничего, ибо Он, -
  
   подобно нам искушен во всем, кроме греха (Евр. 4, 15).
  
   В каждой капле воды - та же вода, что в океане; в каждой искре огня - тот же огонь, что в солнце; в каждом человеке - тот же Сын человеческий, что во Христе.
  

Я есмь Ты, -

  
   сказано с чудным опытным знанием в одной гностической молитве-заклятии для благополучного прохождения души по мытарствам ада1.
   Только через наше человеческое сердце можем мы заглянуть в сердце человека Иисуса; только через наше смертное борение можем мы заглянуть в Гефсиманию; тяжесть креста Его можем измерить, только взяв крест на себя. Кто же никогда ничего подобного не испытывал, тому нечего делать с Евангелием, и лучше всего согласиться с Цельзом, что "жалкою смертью кончил Иисус презренную жизнь", или, что едва ли не хуже, - с Ренаном, что "жалкою смертью кончил Иисус великую жизнь". И не спасет нас от этого согласия никакой догмат.
  

IV

  
   Чем больше мы вдумываемся, вживаемся в жизнь человека Иисуса, тем больше узнаем, что в ней должна была наступить такая минута, когда Он вдруг понял, - медленно, должно быть, понимал, но понял вдруг, что "в мире Он был и мир через Него начал быть, и мир Его не узнал"; "пришел к своим, и свои Его не приняли"; и что эта минута пронзила душу Его, как некогда пронзит тело Его острие крестных гвоздей.
   Знал от начала Сын Божий, что "пришел в мир для того, чтобы отдать душу Свою в выкуп за многих" (Мт. 20, 28), - это очень легко сказать в догмате, но очень трудно понять в опыте.
   Видел Иисус, как никто, восходящее светило Конца, - наступающее царство Божие. Но до какой точки светило взойдет; какой из двух возможных Концов наступит, близкий или далекий; царство ли Божие пройдет мимо человечества, или чаша страданий мимо Сына человеческого,- этого не знал Он, - не хотел, не мог, не должен был знать, потому что ни Ангелы, ни Сын о дне и часе Конца не знают, знает только Отец. А не зная этого, должен был говорить, делать, жить, умирать, - все решая надвое. В этом-то раздвоении - вся терзающая мука Его, смертное борение до Гефсиманского кровавого пота и до последнего крестного вопля: "для чего Ты Меня оставил?" - непостижимая для нас пытка надеждой и тем, для чего у нас нет слова, потому что наше слово "отчаяние" не для такого, как Он.
  
   Сын человеческий, пришед, найдет ли веру на земле? (Лк. 18, 8).
  
   Если это значит: "Все, что Я сделал, для чего жил и умер, - не даром ли?", то, может быть, тихое слово это не менее страшно, чем тот последний вопль на кресте.
  

V

  
   С каждым днем служения Своего все меньше мог Он надеяться, что мир узнает Его; но должен был сохранять искру надежды, до конца, до креста. Этой нечеловеческой муки Его мы никогда не узнаем.
   Если бы могли мы увидеть ту первую точку служения Господня, когда величайшее из всех искушений: "мир не узнает Меня", пронзило сердце Его, как острие гвоздное, то каким новым светом озарилась бы для нас вся Его жизнь, как приблизилась бы к нашему человеческому опыту!
   Очень глухие, но согласные намеки всех четырех Евангелий указывают на день Умножения хлебов, как на эту первую точку. Может быть, так глухи намеки потому, что уже и здесь, в самом Евангелии, религиозный опыт Сына человеческого начинает заглушаться догматом о Сыне Божием. Но, кажется, тайный смысл намеков, если бы раскрыть его до конца, привел бы нас к выводу: именно в этот день - Умножения хлебов, понял Иисус так ясно, как еще никогда (ясности совершенной быть не могло, и в этом вся мука Его), понял вдруг, что вчера еще близкий Конец, сегодня отсрочен; что восходящее солнце царства Божия, достигнув высшей точки своей, начало опускаться; и, поняв это, увидел тоже так ясно, так близко, как еще никогда, - Крест.
   Это значит: жизнь Иисуса Христа, Сына человеческого - Сына Божия, мы перенесем из неподвижного, мертвого догмата в живой, движущийся религиозный опыт только в том случае, если поймем до конца, что произошло в этот великий, но, может быть, самый забытый, непонятный, неузнанный - неизвестный день Господень.
  

VI

  
   Где и когда произошло, мы знаем с почти несомненной исторической точностью.
  
   Взяв учеников с Собою, удалился один ὐπερχώρησεν κατ᾽ ἰδἰαν, в пустынное место близ города, называемого Вифсаидою (Лк. 9, 10).
  
   В северо-восточном конце Геннисаретского озера, на левом берегу Иордана, при его впадении в озеро, в области Ирода Филиппа Четверовластника, находился старый Иудейский городок Beth-Sa¿da, что значит "Рыбачий Поселок", родина трех учеников Господних, Петра, Андрея и Филиппа (Ио. 1, 44), а рядом со старым городком - новый, только что отстроенный во вкусе римского зодчества, Вифсаида Юлия, названный так в честь Августовой дочери, Юлии2. Горные, над Вифсаидой, луга, - вот, вероятно, то "пустынное место", куда удалился Иисус.
   Знаем мы и время с такою же историческою точностью.
   "Приближалась Пасха Иудейская", по свидетельству Иоанна (6, 4), совпадающая с Марковым-Петровым воспоминанием о весенней "зеленой траве" χλωρῷ χόρτω тех Вифсаидских лугов (Мк. 6, 39). "Было же на месте том много травы", - вспоминает и IV Евангелие (6, 10).
   Пасха Иудейская - в начале апреля, а в конце его, с первым иссушающим полуденным ветром, свежая зелень трав на Геннисаретских лугах вянет, желтеет3.
   Распят Иисус тоже в Пасху Иудейскую; по очень, кажется, древнему, у Климента Александрийского (200 г.), уцелевшему преданию - воспоминанию Церкви, 7 апреля 30 года нашей эры, 17-18-го - кесаря Тиберия4. Если так, то Пасха Хлебов относится к 29 году по Р. X., 16-17-му - Тиберия. Та Пасха, Иерусалимская, - годовщина этой, Вифсаидской. Тайна Пасхи той, предпоследней, - Хлеб, а этой, последней, - Плоть.
  
   Я - хлеб живой, сшедший с небес... Хлеб же, который я дам, есть плоть Моя, -
  
   тайну эту подслушал у сердца Господня Иоанн (6, 51).
  

VII

  
   В этот день, как часто бывает в такие решающие дни, все, от начала жизни к ее концу идущие нити сплелись в один, неразрешимый для жизни, лишь смертью разрешимый узел.
   Только что похоронив Иоанна Крестителя, ученики его возвещают о том Иисусу (Мт. 14, 13); возвещают, может быть, и о том, что сказал о Нем Ирод:
  
   это Иоанн, которого я обезглавил, воскрес из мертвых (Мк. 6, 16).
   И искал увидеть Его (Лк. 9, 9).
  
   А может быть, и остерегают Его, как потом - фарисеи:
  
   выйди и удались отсюда, ибо Ирод хочет убить Тебя (Лк. 13, 31).
  
   В судьбе Иоанна свою мог узнать Иисус:
  
   Илия - (Иоанн, предтеча Мессии) - уже пришел, и не узнали его, и поступили с ним, как хотели; так и Сын человеческий пострадает от них (Мт. 17, 12).
  
   И так же не будет узнан.
   В тот же день Умножения хлебов собрались к Иисусу ученики, посланные на проповедь о царстве Божием, -
  
   и рассказали Ему все, что сделали и чему научили (Мк. 6, 30).
  
   С радостью, должно быть, такой же вернулись к Нему Двенадцать тогда, как потом - Семьдесят:
  
   Господи! и бесы повинуются нам о имени Твоем (Лк. 10, 17).
  
   Радовались так потому, что царство бесов, отходящее, - признак наступающего царства Божия:
  
   Может ли кто войти в дом сильного и расхитить его, если прежде не свяжет сильного? (Мт. 12, 29).
   В тот час возрадовался духом Иисус и сказал: славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных, и открыл младенцам. Ей, Отче! Ибо таково было Твое благоволение (Лк. 10, 21).
   И обратившись к ученикам, сказал им особо: ваши же блаженны очи, что видят, и уши ваши, что слышат.
   Ибо истинно говорю вам, что многие пророки и праведники желали видеть, что вы видите, и не видели; и слышать, что вы слышите, и не слышали (Лк. 10, 23 - Мт. 13, 16-17).
  
   В жизни всего человечества, а может быть, и в жизни человека Иисуса не было радости большей, чем эта.
  
   Друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха. Сия-то радость Моя исполнилась. Ему должно расти, а мне умаляться (Ио. 3, 29-30), -
  
   вспомнил, может быть, Иисус это слово Предтечи.
   Друг жениха умер, умалился перед Ним, как утренняя звезда - перед солнцем.
  

VIII

  
   Радовались и толпы галилейских паломников, шедших на праздник Пасхи в Иерусалим, по большой Морской дороге, via Maris, через Капернаум, где находился тогда Иисус, - вероятно, в доме Симона Петра, - и куда собрались к Нему ученики в заранее назначенный день; радовались потому, что надеялись, что
  
   царство Божие откроется сейчас, παραχρῆμα ἀναφάινεσθαι (Лк. 19,11).
  
   "Не Он ли Христос (Мессия), сын Давидов?" - спрашивал народ об Иисусе (Мт. 12, 23). Громко говорить еще не смел, но, может быть, шепот уже носился в толпе: "Malka Meschiah, malka Meschiah! Царь Мессия, Царь Мессия!" Как же Царству не быть, если Царь уже есть? Ждали, что не сегодня завтра солнце, восходящее над Галилейским озером, будет солнцем незакатным царства Божия.
   Вот почему запружены были несметной толпой тесные улочки Капернаума городка и осажден ею маленький рыбачий домик Симона.
   И сказал ученикам Иисус:
  
   Пойдите вы одни в пустынное место и отдохните немного. Ибо много было приходящих и отходящих, так что и есть им было некогда (Мк. 6, 31).
  
   Может быть, и Сам Иисус, в скорби Своей об Иоанне Крестителе и в радости о царстве Божием, хотел уйти от людей к Отцу.
  

IX

  
   И отплыли в пустынное место в лодке одни.
   Народ же увидел, как они отплывали, и многие узнали их. И бежали туда пешие из всех городов (Мк. 6, 32-33).
  
   Десять километров, включая обход через мост на Иордане, часа два пешего пути, отделяют Капернаум от Вифсаиды Юлии6. К вышедшей из Капернаума толпе присоединялись, должно быть, по дороге все новые толпы, возрастая, как снежный катящийся ком.
  
   ...И предупредили их, и собрались к Нему (Мк. 6, 33).
   На гору взошел Иисус, и там сидел с учениками Своими.
   ...И увидел множество народа, и сжалился над ними, потому что они были как овцы, не имеющие пастыря; и начал учить их много.
   ...И беседовал с ними о царстве Божием, и требовавших исцеления исцелял.
   День же склонялся к вечеру. И, приступив к Нему, Двенадцать говорили Ему:
   Отпусти их, чтоб они пошли в окрестные хутора и селения купить себе хлеба, ибо им нечего есть... потому что мы в месте пустынном.
   Но Иисус сказал им: не нужно им ходить; вы дайте им есть.
   Они же говорят Ему: ... им и на двести динариев хлеба не хватит, чтобы каждому досталось хотя понемногу (Мт. 14; Мк. 6; Лк. 9; Ио. 6).
  
   Тайная досада, может быть, слышится в этом ответе учеников: "Где же взять хлеба для такого множества?" Иуда, имевший при себе денежный ящик и носивший, что туда опускали (Ио. 12, 6), знал, конечно, лучше всех, что в скудной казне их не могло быть двухсот динариев. В этот миг, с Иудой, "другом" Своим, как называет его Сам Иисус (Мт. 26, 50) не обменялся ли Он глубоким взглядом?
   Если одну из двух тайн под

Другие авторы
  • Алипанов Егор Ипатьевич
  • Оболенский Евгений Петрович
  • Рашильд
  • Шевырев Степан Петрович
  • Домбровский Франц Викентьевич
  • Островский Николай Алексеевич
  • Княжнин Яков Борисович
  • Бестужев-Рюмин Михаил Павлович
  • Толстой Лев Николаевич
  • Игнатьев Алексей Алексеевич
  • Другие произведения
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - С. Черниховский. Трагический поэт
  • Леонтьев Константин Николаевич - Территориальные отношения
  • Леонтьев Константин Николаевич - Московские ведомости о двоевластии
  • Фруг Семен Григорьевич - Стихотворения
  • Буссе Николай Васильевич - Н. В. Буссе: биографическая справка
  • Быков Петр Васильевич - А. И. Эртель
  • Аксаков Иван Сергеевич - Ответ г. Градовскому на его разбор "Записки" К.С. Аксакова
  • Грин Александр - Прошение А. Грина в Комиссию для пособия литераторам
  • Бальдауф Федор Иванович - Л. Полетаева Поэт старого Забайкалья Федор Бальдауф
  • Дживелегов Алексей Карпович - Северо-Германский союз
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 186 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа