Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Первый вариант романа, Страница 9

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Первый вариант романа



p; оправитесь, коли простоите.
   Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по турецкой войне, а иногда и солдатам. Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на нее австрийскому генералу с таким выражением, что как бы не упрекал в этом никого, но не мог не видеть, как это плохо. Полковой командир каждый раз при этом забегал вперед, боясь упустить слово главнокомандующего касательно полка. Сзади Кутузова в таком расстоянии, что всякое слабо произнесенное слово могло быть услышано, шло человек двадцать свиты. Господа в свите, видимо, вовсе не испытывали к Кутузову того нечеловеческого страха и уважения, которое выказывал полковой командир. Они разговаривали между собой и иногда смеялись. Ближе всех за главнокомандующим шел красивый адъютант. Это был князь Болконский. Рядом с ним шел кавалерийский высокий штаб-офицер, чрезвычайно толстый, с добрым, улыбающимся, красивым лицом и влажными глазами. Громадный офицер этот едва удерживался от смеха, возбуждаемого черноватым гусарским офицером, шедшим подле него. Гусарский офицер, не улыбаясь, не изменяя выражения остановившихся глаз, с серьезным лицом смотрел на спину полкового командира и передразнивал каждое его движение. Каждый раз, как полковой командир вздрагивал и нагибался вперед, точно так же, точь-в-точь так же, вздрагивал и нагибался вперед гусарский офицер. Толстый адъютант смеялся и толкал других, чтоб они смотрели на забавника.
   - Ну, смотри же, - говорил толстый офицер, толкая князя Андрея.
   Кутузов шел медленно и вяло мимо тысяч глаз, которые выкатывались из своих орбит, следя за начальником. Поравнявшись с 3-й ротой, он вдруг остановился. Свита, не предвидя этой остановки, невольно надвинулась на него.
   - А, Тимохин! - сказал главнокомандующий, узнавая капитана с красным носом, пострадавшего за синюю шинель.
   Казалось, нельзя было вытягиваться больше того, как вытягивался Тимохин, в то время как полковой командир делал ему замечание. Но он в минуту обращения к нему главнокомандующего вытянулся так, что казалось, посмотри на него главнокомандующий еще несколько времени, капитан не выдержал бы, и потому Кутузов, видимо, поняв его положение и желая, напротив, всякого добра капитану, поспешно отвернулся. По пухлому лицу Кутузова пробежала чуть заметная улыбка.
   - Еще измаильский товарищ, - сказал он. - Храбрый офицер. Ты доволен им? - спросил Кутузов у полкового командира.
   И полковой командир, отражаясь, как в зеркале, невидимо для себя, в корнете, вздрогнул, подошел вперед и отвечал:
   - Очень доволен, ваше высокопревосходительство.
   - У него была слабость, - сказал Кутузов, улыбаясь и отходя от него. - Пил.
   Полковой командир испугался, не виноват ли он в этом, и ничего не ответил. Кутузов по-французски стал рассказывать что-то австрийскому генералу. Корнет в эту минуту заметил лицо капитана с красным носом и подтянутым животом и так похоже передразнил его лицо и позу, что толстый офицер не мог удержать смеха. Кутузов обернулся. Видно было, что корнет мог управлять своим лицом, как хотел; в ту минуту, как Кутузов обернулся, корнет успел сделать гримасу, а вслед за тем принять самое серьезное, почтительное и невинное выражение. Но что-то было искательно неблагородное в его птичьем лице и вертлявой фигуре с высоко поднятыми плечами и длинными худыми ногами. Князь Андрей, поморщившись, отвернулся от него.
   Третья рота была последняя, и Кутузов задумался, видимо, припоминая что-то. Князь Андрей выступил из свиты и по-французски тихо сказал:
   - Вы приказали мне напомнить о разжалованном Долохове в этом полку.
   - Где тут Долохов? - сказал Кутузов.
   Долохов, уже переодетый в солдатскую серую шинель, не дожидался, чтоб его вызвали. Красивая, стройная фигура белокурого с ясными голубыми глазами солдата выступила из фронта. Он отбивал шаг в таком совершенстве, что искусство его бросалось в глаза и поражало неприятно именно своею чрезмерною отчетливостью. Он подошел к главнокомандующему и сделал на караул.
   - Претензия? - нахмурившись слегка, спросил Кутузов. Долохов не отвечал. Он играл своим положением, не испытывая ни малейшего стеснения, и с видимою радостью заметил, как при вопросе "претензия" вздрогнул и побледнел полковой командир.
   - Это Долохов, - сказал князь Андрей.
   - А! - сказал Кутузов. - Надеюсь, что этот урок тебя исправит, служи хорошенько. Государь милостив. И я не забуду тебя, ежели ты заслужишь.
   Голубые открытые глаза смотрели на главнокомандующего так же дерзко, как и на полкового командира, как будто своим выражением разрывая завесу условности, отделявшую так далеко главнокомандующего от солдата.
   - Об одном прошу, ваше высокопревосходительство, - сказал он своим звучным, твердым, не спешащим голосом и с выражением сухого напыщенного восторга. - Прошу дать мне случай за?гладить свою вину и доказать мою преданность государю императору и России.
   Долохов оживленно сказал эту театральную речь (он весь вспыхнул, говоря это). Но Кутузов отвернулся. На лице его промелькнула та же улыбка глаз, как и в то время, когда он отвернулся от капитана Тимохина. Он и тут отвернулся и поморщился, как будто хотел выразить этим, что все, что ему сказал Долохов, и все, что он мог сказать ему, он давно, давно знает, что все это прискучило ему и что все это совсем не то, что нужно. Он отвернулся и направился к коляске.
  
  

III

  
   Полк разобрался ротами и тронулся по назначенным квартирам невдалеке от Браунау, где надеялся обуться, обшиться и отдохнуть после трудных переходов.
   - Вы на меня не претендуйте, Прохор Игнатыч, - сказал полковой командир, объезжая двигавшуюся к месту 3-ю роту и подъезжая к шедшему впереди ее капитану Тимохину. Лицо полкового командира после счастливого отбытия смотра выражало неудержимую радость. - Служба царская... нельзя... другой раз во фронте оборвешь... (он с радостным волнением хватал за руку Тимохина). Сам извинюсь первый, вы меня знаете... ну... надеюсь... Очень благодарен. - И он опять протянул руку ротному.
   - Помилуйте, генерал, да смею ли я, - отвечал капитан, краснея носом, улыбаясь и раскрывая улыбкой недостаток двух перед?них зубов, выбитых прикладом под Измаилом.
   - Да, господину Долохову передайте, что я его не забуду, чтоб он был спокоен. Да скажите, пожалуйста, я все хотел спросить, что, как себя ведет? И все...
   - По службе очень исправен, ваше превосходительство... ну, характер... - сказал Тимохин.
   - А что, что характер? - спросил полковой командир.
   - Находит, ваше превосходительство, днями, - говорил капитан, - то и умен, и учен, и добр. Как солдаты все любят, ваше превосходительство. А то зверь. В Польше убил было жида, изволите знать...
   - Ну да, ну да, - сказал полковой командир, - все надо пожалеть молодого человека в несчастии. Ведь большие связи... связи... Так вы того...
   - Слушаю, ваше превосходительство, - сказал Тимохин, улыбкой давая чувствовать, что он понимает желания начальника.
   - Ну да, ну да.
   Полковой командир отыскал в рядах Долохова и придержал лошадь.
   - До первого дела, эполеты, - обратился он к Долохову.
   Долохов оглянулся, ничего не сказал и не изменил выражения своего насмешливо улыбающегося рта.
   - Ну, вот и хорошо, - продолжал полковой командир. - Людям по чарке водки от меня, - прибавил он громко, чтоб солдаты слышали. - Благодарю всех! Слава Богу! - И он, обогнав роту, подъехал к другой.
   - Что ж, он, право, хороший человек, с ним служить можно, - сказал Тимохин субалтерн-офицеру, шедшему подле него.
   - Одно слово, червонный... (полкового командира прозвали червонным королем). Что, про добавочное жалованье не говорили? - спросил субалтерн-офицер.
   - Нет.
   - Плохо.
   Счастливое расположение духа полкового командира перешло и к Тимохину. Поговорив с субалтерн-офицером, он подошел к Долохову.
   - Что, батюшка, - сказал он Долохову, - как с главнокомандующим поговорили, так и наш генерал теперь с вами ласков стал.
   - Свинья наш генерал, - сказал Долохов.
   - А вот и не годится так говорить.
   - Что же, коли так.
   - А не годится, вы нас этим обижаете.
   - Вас я не хочу обижать, потому что вы хороший человек, а он...
   - Ну, ну, не годится, - опять перебил серьезно Тимохин.
   - Ну, не буду.
   Счастливое расположение духа начальства после смотра перешло и к солдатам. Рота шла весело. Со всех сторон переговаривались солдатские голоса.
   - Как же сказывали, Кутузов кривой, об одном глазу?
   - А то нет! Вовсе кривой.
   - Не... брат, глазастей тебя, и сапоги и подвертки, все оглядел.
   - Как он, братец ты мой, глянет на ноги мне... ну, думаю...
   - А другой-то австрияк с ним был, словно мелом вымазан. Как мука белый. Я чай, как амуницию чистит?
   - А что Федешов, сказывал он, что ли, когда отражение начнется, ты ближе стоял? Говорили все, в Брунове сам Буонапарте стоит.
   - Буонапарте стоит! Ишь врет дура! Чего не знает! Теперь пруссак бунтует. Австрияк его, значит, усмиряет. Как он замирится, тогда и с Буонапартом война откроется. А то, говорит, в Брунове Буонапарте стоит! То-то и видно, что дурак. Ты слушай больше.
   - Вишь, черти, квартирьеры! Пятая рота, гляди, уже в деревню заворачивает, они кашу сварят, а мы еще до места не дойдем.
   - Дай сухарика-то, черт.
   - А табаку-то вчера дал? То-то, брат. Ну, на, Бог с тобой.
   - Хоть бы привал сделали, а то еще верст пять пропрем не емши.
   - То-то любо было, как под Ольмюцем немцы нам коляски подавали. Едешь, знай; важно!
   - А здесь, дружок, народ вовсе оголтелый пошел. Там все как будто поляк был, все русской короны, а нынче, брат, сплошной немец пошел.
   - Песенники вперед! - послышался крик капитана.
   И перед ротой с разных рядов выбежало человек двадцать. Барабанщик-запевала обернулся лицом к песенникам и, махнув рукой, затянул протяжную солдатскую песню, начинавшуюся "Не заря ли, солнышко занималося..." и кончавшуюся словами "То-то, братцы, будет слава нам с Каменскиим отцом..." Песня эта была сложена в Турции и пелась теперь в Австрии. Только с тем изменением, что на место "Каменскиим отцом" вставляли слова "Кутузовым отцом".
   Оторвав по-солдатски эти последние слова и махнув руками, как будто он бросал что-то на землю, барабанщик, сухой и красивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат-песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на него, он, как будто осторожно, приподнял обеими руками какую-то невидимую драгоценную вещь над головой, подержал ее так несколько секунд и вдруг отчаянно бросил ее:
   - Ах, вы сени, мои сени...
   "Сени новые мои"... - подхватило двадцать голосов, и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил вперед и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому-то ложками. Солдаты, в такт песни размахивая руками, шли просторным шагом, невольно попадая в ногу. Сзади роты послышались звуки колес, похрускиванье рессор и топот лошадей. Кутузов со свитой возвращался в город. Главнокомандующий дал знак, чтобы люди продолжали идти вольно, и на его лице и на всех лицах его свиты выразилось удовольствие при звуках песни, при виде пляшущего солдата и весело и бойко идущих солдат роты. Во втором ряду, с правого фланга, с которого коляска обгоняла роты, невольно бросался в глаза красавец, голубоглазый, сбитый, широкий солдат, который особенно бойко и грациозно шел в такт песни и весело взглянул на лица проезжающих с таким выражением, как будто он жалел всех, кто не шел в это время с ротой. Гусарский корнет с высоко поднятыми плечами отстал от коляски и подъехал к Долохову.
   Гусарский корнет Жерков одно время в Петербурге принадлежал к тому буйному обществу, которым руководил Долохов. За границей Жерков встретил Долохова солдатом, но не счел нужным узнать его. Теперь он с радостью старого друга обратился к нему.
   - Друг сердечный, ты как? - сказал он при звуках песни, равняя шаг своей лошади с шагом роты.
   - Здорово, брат, - отвечал холодно Долохов, - как видишь.
   Бойкая песня придавала особенное значение тону развязной веселости, с которой говорил Жерков, и умышленной холодности ответов Долохова.
   - Ну, как ты ладишь с своими, с начальством? - спросил Жерков.
   - Ничего, хорошие люди. Ты как в штаб затесался?
   - Прикомандирован, дежурю.
   Они помолчали. "Выпускала сокола, да из правого рукава", - говорила песня, невольно возбуждая бодрое, веселое чувство. Разговор их, вероятно, был бы другой, ежели бы они говорили не при звуках песни.
   - Что, правда, австрийцев побили? - спросил Долохов.
   - А черт их знает, говорят.
   - Я рад, - отвечал Долохов коротко и ясно, как того требовала песня.
   - Что ж, приходи к нам когда вечерком, фараон заложишь, - сказал Жерков.
   - Или у вас денег много завелось?
   - Приходи.
   - Нельзя. Зарок дал. Не пью и не играю, пока не произведут.
   - Да что ж, до первого дела...
   - Там видно будет...
   Опять они помолчали.
   - Ты заходи, коли что нужно, все в штабе помогут, - сказал Жерков.
   Долохов усмехнулся.
   - Ты лучше не беспокойся. Мне что нужно, я просить не стану, сам возьму, - и Долохов злобно посмотрел в лицо Жеркову.
   - Да что ж, я так...
   - Ну и я так.
   - Прощай.
   - Будь здоров.
  
   ...И высоко, и далеко,
   На родиму сторону...
  
   Жерков тронул шпорами лошадь, которая раза три, горячась, перебила ногами, не зная, с какой начать, справилась и поскакала, обгоняя роту и догоняя коляску, тоже в такт песни.
  
  

IV

  
   Возвратившись со смотра, Кутузов с австрийским генералом прошел в свои кабинет и, кликнув адъютанта, приказал подать себе некоторые бумаги, относившиеся до состояния приходивших войск, и письма, полученные до сих пор от эрцгерцога Фердинанда. Князь Андрей Болконский с требуемыми бумагами вошел в кабинет главнокомандующего. Перед разложенным на столе планом сидели Кутузов и австрийский член гофкригсрата.
   - А... - сказал Кутузов, оглядываясь на Болконского, как будто этим словом приглашая адъютанта подождать, и продолжал по-французски начатый разговор.
   - Я только говорю одно, генерал, - говорил Кутузов с приятным изяществом выражений и интонаций, заставлявшим вслушиваться в каждое неторопливо сказанное слово. Видно было, что Ку?тузов и сам с удовольствием слушал себя. - Я только одно говорю, генерал, что ежели бы дело зависело от моего личного желания, то воля его величества, императора Франца, давно была бы исполнена. Я давно уже присоединился бы к эрцгерцогу. И верьте моей чести, что для меня лично передать высшее начальство армией более меня сведущему и искусному генералу, какими так обильна Австрия, и сложить с себя всю эту тяжкую ответственность, для меня лично было бы отрадой. Но обстоятельства бывают сильнее нас, генерал. - И Кутузов улыбнулся с таким выражением, как будто он говорил: "Вы имеете полное право не верить мне, и даже мне совершенно все равно, верите ли вы мне или нет, но вы не имеете повода сказать мне это. И в этом-то все дело".
   Австрийский генерал имел недовольный вид, но не мог не в том же тоне отвечать Кутузову.
   - Напротив, - сказал он ворчливым и сердитым тоном, так противоречившим лестному значению произносимых слов, - напротив, участие вашего превосходительства в общем деле высоко ценится его величеством, но мы полагаем, что настоящее замедление лишает славные русские войска и их главнокомандующих тех лавров, которые они привыкли пожинать в битвах, - закончил он, видимо, приготовленную фразу.
   Кутузов поклонился, не изменяя улыбки.
   - А я так убежден и, основываясь на последнем письме, которым почтил меня его высочество эрцгерцог Фердинанд, предполагаю, что австрийские войска, под начальством столь искусного помощника, каков генерал Макк, теперь уже одержали решительную победу и не нуждаются более в нашей помощи, - сказал Кутузов.
   Генерал вздрогнул и нахмурился. Хотя и не было положительных известий о поражении австрийцев, но было слишком много обстоятельств, подтверждавших общие невыгодные слухи, и потому предположение Кутузова о победе австрийцев было весьма похоже на насмешку. Но Кутузов кротко улыбался, все с тем же выражением, которое говорило, что он имеет право предполагать это. Действительно, последнее письмо, полученное им из армии Макка, извещало его о победе и о самом выгодном стратегическом положении армии.
   - Дай-ка сюда это письмо, - сказал Кутузов, обращаясь к князю Андрею. - Вот, изволите видеть, - и Кутузов с насмешливою улыбкой на концах губ прочел по-немецки австрийскому генералу следующее место из письма эрцгерцога Фердинанда:
   "Мы имеем вполне сосредоточенные силы, около 70 000 человек, так что мы можем атаковать и разбить неприятеля в случае переправы его через Лех. Так как мы уже владеем Ульмом, то мы можем удерживать за собою выгоду командования обоими берегами Дуная, стало быть, ежеминутно, в случае если неприятель не перейдет через Лех, переправиться через Дунай, броситься на его коммуникационную линию, ниже перейти обратно Дунай, и неприятелю, если он вздумает обратить всю свою силу на наших верных союзников, не дать исполнить его намерение. Таким образом, мы будем бодро ожидать времени, когда императорская российская армия совсем изготовится, и затем вместе легко найдем возможность уготовить неприятелю участь, коей он заслуживает".
   Кутузов тяжело вздохнул, окончив этот период, и внимательно и ласково посмотрел на члена гофкригсрата.
   - Но вы знаете, ваше превосходительство, мудрое правило, предписывающее предполагать худшее, - сказал австрийский генерал, видимо, желая покончить с шутками и приступить к делу. Он недовольно оглянулся на адъютанта.
   - Извините, генерал, - перебил его Кутузов и тоже поворотился к князю Андрею. - Вот что, мой любезный, возьми ты все донесения от наших лазутчиков у Козловского. Вот два письма от графа Ностица, вот письмо от его высочества эрцгерцога Фердинанда, вот еще, - сказал он, подавая ему несколько бумаг. - И из всего этого чистенько на французском языке составь меморандум, записочку, для видимости всех тех известий, которые мы о действиях австрийской армии имели. Ну, так-то, и представь его превосходительству.
   Князь Андрей почтительно наклонил голову в знак того, что понял с первых слов не только то, что было сказано, но и то, что желал бы сказать ему Кутузов. Он собрал бумаги и, отдав общий поклон, тихо шагая по ковру, вышел в приемную.
   Несмотря на то, что еще не было трех месяцев, как князь Андрей оставил Россию, он много изменился за это время. В выражении его лица, в движениях, в походке почти не было заметно прежнего притворства, усталости и лени; он имел вид человека, не имеющего времени думать о впечатлении, какое он производил на других, и занятого делом приятным и интересным. Лицо его выражало больше довольства собой и окружающими; улыбка и взгляд его были веселее и привлекательнее.
   Кутузов, которого он догнал еще в Польше, принял его очень ласково, обещал ему не забывать его, отличал от других адъютантов, брал с собою в Вену и давал более серьезные поручения. В штабе Кутузова, между товарищами-сослуживцами, и вообще в армии князь Андрей, так же как и в петербургском обществе, имел две совершенно противоположные репутации. Одни, меньшая часть, признавали князя Андрея чем-то особенным от себя и от всех других людей, ожидали от него больших успехов, слушали его, восхищались им и подражали ему. И с этими людьми князь Андрей бывал прост и приятен. Другие, большинство, не любили князя Андрея, считали его надутым, холодным и неприятным человеком. Но с этими людьми князь Андрей умел поставить себя так, что его уважали и даже боялись. Он ближе всех был с двумя людьми: один из них был петербургский товарищ, добродушный, толстый князь Несвицкий. Князь Несвицкий, огромно богатый, беспечный и веселый, кормил и поил весь штаб, постоянно смеялся всему, что похоже было на смешное, и не понимал и не верил в возможность подлости или ненависти к человеку. Другой был человек без имени, из пехотного полка капитан Козловский, не имевший никакого светского образования, даже дурно говоривший по-французски, но который трудом, усердием и умом прокладывал себе дорогу, и в эту кампанию был рекомендован и взят по особым поручениям к главнокомандующему. С ним охотно, хотя и покровительственно, сближался Болконский.
   Выйдя в приемную из кабинета Кутузова, князь Андрей с бумагами подошел к Козловскому, который был дежурный и с книгой фортификации сидел у окна. Несколько человек военных в полной форме и с робкими лицами терпеливо ожидали в другой стороне.
   - Ну что, князь? - спросил Козловский.
   - Приказано составить записку, почему нейдем вперед.
   - А почему?
   Князь Андрей пожал плечами.
   - Пожалуй, ваша правда, - сказал он
   - Нет известия от Макка? - спросил Козловский.
   - Нет.
   - Ежели бы правда, что он разбит, так пришло бы известие.
   - Непонятно, - сказал князь Андрей.
   - Я вам говорил, князь, завладели нами австрийцы, добра не будет.
   Князь Андрей улыбнулся и направился к выходной двери, но в то же время навстречу ему, хлопнув дверью, быстро вошел в приемную высокий, очевидно приезжий, австрийский генерал с повязанною черным платком головой и с орденом Марии-Терезии на шее. Князь Андрей остановился. Высокая фигура австрийского генерала, морщинистое, решительное лицо его и быстрые движения были так поразительны своею важностью и тревожностью, что все бывшие в комнате невольно встали.
   - Генерал-аншеф Кутузов? - быстро проговорил приезжий генерал с резким немецким выговором, оглядываясь на обе стороны и без остановки подходя к двери кабинета.
   - Генерал-аншеф занят, - сказал Козловский торопливо и мрачно, как он всегда исполнял свои обязанности, подходя к неизвест?ному генералу и загораживая ему дорогу от двери. - Как прикажите доложить?
   Неизвестный генерал презрительно оглянулся сверху вниз на невысокого ростом Козловского, как будто удивляясь, что его могут не знать.
   - Генерал-аншеф занят, - спокойно повторил Козловский.
   Лицо генерала нахмурилось, губы его дернулись и задрожали. Он вынул записную книжку, быстро начертил что-то карандашом, вырвал листок, отдал, быстрыми шагами подошел к окну, бросил свое тело на стул и оглянул всех бывших в комнате, как будто спрашивая, зачем они на него смотрят? Генерал поднял голову, вытянул шею и обратился было к ближе всех от него стоявшему князю Андрею, как будто намереваясь что-то сказать, но тотчас же отвернулся и, как будто небрежно начиная напевать про себя, произвел странный звук, который, однако, тотчас же пресекся. Дверь кабинета отворилась, и на пороге ее показался Кутузов. В то же мгновение генерал с повязанною головой, как будто убегая от опасности, нагнувшись, большими, быстрыми шагами худых ног подвинулся к самому лицу Кутузова. Немолодое, морщинистое лицо его побледнело, и он не мог удержать от нервного дрожания нижнюю губу, в то время как он сорвавшимся, слишком громким голосом произнес дурным выговором по-французски следующие слова:
   - Вы видите несчастного Макка.
   Широкое, изуродованное ранами лицо Кутузова, стоявшего в дверях кабинета, несколько мгновений оставалось совершенно неподвижно. Потом, как волна, пробежала по его лицу морщина, лоб разгладился; он почтительно наклонил голову, закрыл глаза, молча пропустил мимо себя Макка и сам за собой затворил дверь.
   Слух, уже распространенный прежде, о разбитии австрийцев и о сдаче всей армии под Ульмом, оказывался справедливым. Штабные сообщали друг другу подробности разговора Макка с главнокомандующим, которого никто не мог слышать. Через полчаса уже по разным направлениям были разосланы адъютанты с приказаниями, доказывавшими, что скоро и русские войска, до сих пор бывшие в бездействии, должны будут встретиться с неприятелем.
   "Полусумасшедший старый фанатик Макк хотел бороться с величайшим военным гением после Кесаря! - думал князь Андрей, возвращаясь в свою комнату. - Что я говорил Козловскому? Что я писал отцу? - думал он. - Так и случилось". И невольно он испытывал волнующее радостное чувство при мысли о посрамлении самонадеянной Австрии и о том, что через неделю, может быть, придется ему увидеть и принять участие в столкновении русских с французами, впервые после Суворова.
   Вернувшись сверху в свою комнату, занимаемую им вместе с Несвицким, князь Андрей положил ненужные уже теперь бумаги на стол и, заложив руки назад, заходил взад и вперед по комнате, улыбаясь своим мыслям. Он боялся гения Бонапарта, который мог оказаться сильнее всей храбрости русских войск, и вместе с тем не мог допустить позора для своего героя. Единственно возможное разрешение этого противоречия состояло в том, чтоб он сам командовал русскою армией против Бонапарта. Но когда это могло быть? Через десять лет, - десять лет, которые кажутся вечностью, когда они составляют больше одной трети прожитой жизни. "Ах! Делай, что должно, пусть будет, что будет", - проговорил он себе вы?бранный им девиз.
   Он крикнул слугу, снял мундир, надел шубку и сел за стол. Несмотря на походную жизнь и общую тесную комнату, занимаемую им вместе с Несвицким, князь Андрей был, так же как и в России, щепетилен, точно женщина, занят собой и аккуратен. Несвицкий знал, что ничем нельзя было больше рассердить своего товарища по комнате, как расстройством его вещей, и два стола Болконского, один письменный, уставленный, как в Петербурге, бронзовыми письменными принадлежностями, другой - щеточками, мыльницами, зеркалом, всегда были симметрично убраны и без малейшей пылинки. Со времени своего выезда из Петербурга и, главное, со времени разлуки с женой, князь Андрей вступил в новую эпоху деятельности и как будто вновь переживал молодость. Он много читал и учился. Походная жизнь давала ему немало досуга, и книги, приобретенные им за границей, раскрыли для него новые интересы. В числе этих книг были большею частью философские сочинения. Философия, кроме своего внутреннего интереса, была для него одним из тех пьедесталов гордости, на которые он любил становиться пред другими людьми. Хотя у него и было много различных пьедесталов, с которых он мог сверху вниз смотреть на людей: рождение, связи, богатство, - философия представляла для него такой пьедестал, с которого он мог чувствовать себя выше и таких людей, как сам Кутузов, а чувствовать это было необходимо для душевного спокойствия князя Андрея. Он взял последнее, лежавшее у него на столе до половины разрезанное, сочинение Канта и принялся читать. Но мысль его была далеко, беспрестанно представлялась ему его любимая мечта - знамя Аркольского моста.
   - Ну, брат, за мной бутылка, - сказал, входя в комнату огромный, толстый Несвицкий, как и всегда сопровождаемый Жерковым. - Какова штука с Макком?
   - Да, неприятные четверть часа провел он теперь наверху, - сказал князь Андрей.
   (Между ними было пари. Князь Андрей утверждал, что Макк будет разбит. Он выиграл.)
   - Я говорил. Макк в зубах завязнет, - сказал Жерков, но шутка его не понравилась. Князь Андрей холодно оглянулся на него и обратился к Несвицкому.
   - Что слышал, когда выступают? - сказал он.
   - Вторую дивизию послали передвинуть, - сказал Жерков со своею заискивающею манерой.
   - А! - сказал князь Андрей, отвернулся и стал читать.
   - Ну, будет тебе философствовать, - крикнул Несвицкий, бросаясь на кровать и отдуваясь, - потолкуем-ка. Как я хохотал сейчас! Можешь себе представить, только мы вышли, Штраух идет. Надо было видеть, что Жерков перед ним выделывал.
   - Ничего, я отдавал честь союзнику, - проговорил Жерков, и Несвицкий захохотал так, что кровать под ним затрещала.
   Штраух, австрийский генерал, присланный из Вены для наблюдения за продовольствиями русской армии, почему-то полюбился Жеркову. Он и передразнивал его весьма похоже, и каждый раз, как встречался с ним, вытягивался, представляя, что он его боится, и каждый раз, как мог найти случай, заговаривал с ним на ломаном немецком языке, представляя из себя наивного дурачка, к большому удовольствию Несвицкого.
   - Ах да! - сказал Несвицкий, обращаясь к князю Андрею, - кстати о Штраухе. Тут тебя давно ждет офицер пехотный.
   - Какой офицер?
   - Помнишь, тебя посылали следствие производить, корову что ли он утащил у немцев.
   - Что ж ему нужно? - морщась, сказал князь Андрей, поворачивая кольцо на своей маленькой белой руке.
   - Жалкий такой, просить тебя пришел. Жерков, как он? Ну, как он говорил?
   Жерков сделал гримасу и начал представлять офицера.
   - Я... совсем не то... солдаты... купили скотину, потому что хозяева... Скотина... хозяева... скотина...
   Князь Андрей встал и надел мундир.
   - Нет, ты замни как-нибудь, - сказал Несвицкий. - Ей-богу, такой жалкий.
   - Я ни заминать, ни подводить никого и ничего не хочу. Меня послали, я сказал, что было. И мерзавцев я никогда не жалею и не смеюсь над ними, - прибавил он, глядя на Жеркова.
   Поговорив с офицером, он высокомерно объяснил ему, что он никакого с ним личного дела не имеет и не желает иметь.
   - Ведь вы сами знаете, ваш... князь, - говорил офицер, который, видимо, находился в недоумении, как ему обращаться с этим адъютантом: он боялся одинаково и унижаться, и не быть достаточно вежливым, - ведь вы сами знаете, князь, что походом бывали дни, что солдаты не емши, ну, как запретить... вы сами посудите...
   - Ежели вы требуете моего личного убеждения, - сказал князь Андрей, - то я вам скажу, что, по моему мнению, мародерство всегда есть важный проступок, а в земле союзников нет за него достаточно строгого наказания. Но, главное, вы поймите, что я ничего не могу сделать; мое дело доложить главнокомандующему, что я нашел. Не могу же я для вас лгать. - И, улыбнувшись этой странной мысли, он поклонился офицеру и пошел назад. Возвращаясь к себе, он увидел идущих по коридору генерала Штрауха и члена гофкригсрата. Навстречу им шли Несвицкий и Жерков.
   По широкому коридору было достаточно места, чтобы генералы могли и обойти двух офицеров, но Жерков, отталкивая рукою Несвицкого, запыхавшимся голосом проговорил:
   - Идут!.. идут!.. посторонитесь, дорогу! пожалуйста, дорогу!
   Генералы проходили с видом желания избавиться от утруждающих почестей. На лице Жеркова выразилась вдруг глупая улыбка радости, которой он как будто не мог удержать.
   - Ваше превосходительство, - сказал он по-немецки, выдвигаясь вперед и обращаясь к австрийскому генералу. - Имею честь поздравить. - Он наклонил голову и неловко, как дети, которые учатся танцевать, стал расшаркиваться то одной, то другой ногой.
   Генерал, член гофкригсрата, строго оглянулся на него, но, заметив серьезность глупой улыбки, не мог отказать в минутном внимании. Он прищурился, показывая, что слушает.
   - Имею честь поздравить, генерал Макк приехал совсем здоров, только немного тут зашибся, - прибавил он, сияя улыбкой и указывая на свою голову.
   Генерал нахмурился, отвернулся и пошел дальше.
   - Боже мой, как наивен, - сказал он сердито, отойдя несколько шагов.
   Несвицкий с хохотом обнял князя Андрея и повлек его в свою комнату. Вслед за Несвицким в комнату вошел князь Андрей и, не обращая внимания на его хохот, подошел к своему столу и сбросил с него на пол лежавшую фуражку Жеркова.
   - Нет, что за рожа! - сквозь смех говорил Несвицкий. - Это чудесно! Только немного тут зашибся... ха, ха, ха!.
   - Ничего смешного нет, - сказал князь Андрей.
   - Как не смешно? Одна рожа чего ст\ит...
   - Ничего смешного. Я не большой друг австрийцев, но есть приличия, которых может не знать этот негодяй, но которые мне и тебе д\лжно соблюдать.
   - Полно, он сейчас войдет, - испуганно перебил Несвицкий.
   - Мне все равно. Как это хорошо нас выказывает перед союзниками, как тут много такта!.. Офицер этот, который украл корову для роты, право, не хуже твоего Жеркова. Тот, по крайней мере, нуждался в этой корове.
   - Да как ты хочешь, братец, это все очень жалко, а все-таки смешно. Ежели бы ты...
   - Ничего смешного. Сорок тысяч человек погибло, и союзная нам армия уничтожена, а вы можете при этом шутить, - сказал он, как будто этою французскою фразой закрепляя свое мнение. - Это простительно ничтожному мальчишке, как вот этот господин, которого вы сделали себе другом, но не вам, не вам, - сказал князь Андрей по-русски, выговаривал это слово с французским акцентом, заметив, что Жерков вошел в комнату. Он подождал, не ответит ли что-нибудь корнет. Но корнет ничего не отвечал, взял свою фуражку и, подмигнув Несвицкому, вышел.
   - Приходи же обедать, - крикнул Несвицкий. Князь Андрей пристально посмотрел на корнета, и когда он скрылся, сел за стол.
   - Я тебе давно хотел сказать, - обратился он к Несвицкому, который с улыбкой в глазах смотрел теперь на князя Андрея. Казалось, для него всякое развлечение было приятно, и он теперь не без удовольствия слушал звук голоса и речь князя Андрея.
   - Я тебе давно хотел сказать, твоя страсть со всеми быть фамильярным, и кормить, и поить без разбора всех на свете. Все это прекрасно, и хоть я с тобой живу, для меня это не стеснительно, потому что я этим господам умею дать почувствовать их место. И я говорю не для себя, а для тебя. Со мною ты можешь шутить. Мы понимаем друг друга и знаем границы шуток, а с этим Жерковым нельзя быть фамильярным. Его цель только в том, чтобы как-нибудь выскочить, получить крестик, да чтобы ты его даром кормил и поил; дальше он ничего не видит и готов тебя забавлять чем угодно, не соображая значения своих шуток, а тебе этого нельзя.
   - Ну, что ж, он добрый малый, - заступаясь, сказал Несвицкий, - добрый малый.
   - Этих Жерковых можно после обеда подпоить и заставить представлять комедии, это я понимаю, но не дальше.
   - Ну, полно, брат, ну, неловко... Да что же, ну не буду, да только замолчи! - закричал, смеясь, Несвицкий и, вскочив с дивана, обнял и поцеловал князя Андрея. Князь Андрей улыбнулся, как учитель ласкающемуся школьнику.
   - У меня внутренность переворачивается, когда эти Жерковы лезут к тебе в интимность. Ему хочется подняться и очиститься в сближении с тобой, и он не очистится, а только тебя запачкает.
  
  

V

  
   Гусарский Павлоградский полк стоял в двух милях от Браунау. Эскадрон, в котором юнкером служил Николай Ростов, расположен был в немецкой деревне Зальценек. Эскадронному командиру, ротмистру Денисову, известному всей кавалерийской дивизии под именем Васьки Денисова, была отведена лучшая квартира в деревне. Юнкер Ростов, с тех самых пор, как он догнал полк в Польше, жил вместе с эскадронным командиром.
   8-го октября, в тот самый день, когда в главной квартире все было поднято на ноги известием о поражении Макка, в штабе эскадрона походная жизнь спокойно шла по-старому. Денисов, проигравший всю ночь в карты, еще спал, когда Ростов, рано утром, верхом, вернулся домой в рейтузах и гусарской куртке. Ростов подъехал к крыльцу, толканув лошадь, гибким молодым жестом скинул ногу, постоял на стремени, как будто не желая расстаться с лошадью, наконец, спрыгнул и, обернув свое разрумяненное, загорелое, с пробивавшимися усиками лицо, крикнул вестового.
   - А, Бондаренко, друг сердечный, - проговорил он бросившемуся стремглав к его лошади гусару. - Выводи, дружок, - сказал он с тою братскою веселою нежностью, с которой обращаются со всеми хорошие молодые люди, когда они счастливы.
   - Слушаю, ваше сиятельство, - отвечал хохол, встряхивая весело головой.
   - Смотри же, выводи хорошенько!
   Другой гусар бросился тоже к лошади, но Бондаренко уже перекинул поводья трензеля. Видно было, что юнкер давал хорошо на водку и что услужить ему было выгодно. Ростов погладил лошадь по шее, потом по крупу и остановился на крыльце.
   "Славно" - сказал он сам себе, улыбаясь и придерживая саблю, вбежал на крыльцо и пристукнул каблуками и шпорами, как делают в мазурке. Хозяин-немец, в фуфайке и колпаке, с вилами, которыми он вычищал навоз, выглянул из коровника. Лицо немца вдруг просветлело, как только он увидал Ростова. Он весело улыбнулся и подмигнул: "Прекрасно, доброго утра!" - повторял он, видимо, находя удовольствие в приветствии молодого человека.
   - Уже за работой, - сказал Николай все с тою же радостною братскою улыбкой, какая не сходила с его оживленного лица. - Ура австрийцы! Ура русские! Император Александр ура! - обратился он к немцу, повторяя слова, говоренные часто немцем-хозяином. Немец засмеялся, вышел совсем из двери коровника, сдернул колпак и, взмахнув им над головой, закричал:
   - И весь свет ура!
   Ростов сам, так же как немец, взмахнул фуражкой над головой и, смеясь, закричал: "И весь свет ура!" Хотя не было никакой причины к особенной радости ни для немца, вычищавшего свой коровник, ни для Николая, ездившего со взводом за сеном; оба человека эти с счастливым восторгом и братскою любовью посмотрели друг на друга, потрясли головами в знак взаимной любви и, улыбаясь, разошлись, немец - в коровник, a Николай - в избу, которую занимал с Денисовым.
   Накануне офицеры этого эскадрона собирались у ротмистра
   4-го эскадрона в другой деревне и провели у него ночь за картами. Ростов там был, но уехал рано. Несмотря на все его желание быть вполне гусаром и товарищем, он не мог пить больше стакана вина, не делаясь больным, и засыпал за картами. Денег у него было слишком достаточно, так что он не знал, куда девать их, и не понимал удовольствия выигрывать. Каждый же раз, как он, по совету офицеров, ставил карту, он выигрывал деньги, которые ему были не нужны, и замечал, как это было неприятно тому, чьи были деньги, но помочь этому не мог. Ростов, несмотря на то, что эскадронный командир никогда не делал ему замечаний по службе, решил сам про себя, что в военной службе важнее всего добросовестность в исполнении обязанности, и объявил всем офицерам, что он счел бы себя дрянью, ежели бы он позволил себе когда-нибудь пропустить очередь дежурства или командировки. Впоследствии дежурства и унтер-офицерская служба, к которой никто не принуждал его, становились тяжелы для него, но он помнил сказанное неосторожно слово и не изменил ему. По унтер-офицерской службе, получив с вечера повестку от вахмистра, он велел себя разбудить до зари и вместе со взводом ходил за сеном. Денисов еще спал, а он уже успел наговориться с гусарами, насмотреться на немку, дочь школьного учителя в Зальценеке, проголодаться и прийти в то счастливое состояние духа, в котором все люди добры, милы и приятны. Он, слегка побрякивая солдатскими шпорами, ходил взад и вперед по скрипучему полу, поглядывая на спящего, с головой укутанного Денисова. Ему хотелось поговорить. Денисов кашлянул и повернулся. Он подошел к нему и дернул за одеяло.
   - Пора, Денисов! Пора! - крикнул он.
   Из-под одеяла быстро выскочила черная, обросшая волосами мохнатая голова с красными щеками и блестящими чернейшими глазами.
   "Пог'а! - закричал Денисов, не выговаривая р. - Что пог'а? Пог'а уйти к чег'ту из этого... колбасного цаг'ства! Такого несчастия! такого несчастия! Как ты уехал, так и пошло. Пг'одулся я, бг'ат, вчег'а, как сукин сын!.. Эй, чаю!
   Денисов вскочил своими карими голыми ногами, обросшими как у обезьяны, черными волосами, и, сморщившись, как бы улыбаясь и выказывая свои короткие крепкие зубы, начал обеими руками лохматить как лес взбитые черные густые волосы и усы.
   С первых слов Денисова видно было, что ему невесело на душе, и что он телом слаб от вина и

Другие авторы
  • Чернышевский Николай Гаврилович
  • Тургенев Николай Иванович
  • Григорович Василий Иванович
  • Прокопович Николай Яковлевич
  • Лукашевич Клавдия Владимировна
  • Покровский Михаил Николаевич
  • Скалдин Алексей Дмитриевич
  • Жуков Виктор Васильевич
  • Толстой Иван Иванович
  • Соловьев Федор Н
  • Другие произведения
  • Брежинский Андрей Петрович - Стихи на сочиненные Карамзиным, Захаровым и Храповицким похвальные слова императрице Екатерине Второй
  • Елпатьевский Сергей Яковлевич - Железная дорога
  • Розанов Василий Васильевич - А. С. Пушкин
  • Некрасов Николай Алексеевич - Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году
  • Хафиз - Хафиз Ширази: биографическая справка
  • Некрасов Николай Алексеевич - Кому на Руси жить хорошо
  • Платонов Сергей Федорович - Полный курс лекций по русской истории. Часть 1
  • Эвальд Аркадий Васильевич - Наказание архитектора
  • Горбунов Иван Федорович - На ярмарке
  • Тургенев Александр Иванович - Письмо к Н. И. Тургеневу в Геттинген
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 169 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа