Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Первый вариант романа, Страница 8

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Первый вариант романа



агаемой кампании. Он рассказал, как девяностотысячная армия должна была угрожать Пруссии, чтобы вывести ее из нейтралитета и втянуть в войну, как часть этих войск должна была в Штральзунде соединиться с шведскими войсками, как двести двадцать тысяч австрийцев в соединении со ста тысячами русских должны были действовать в Италии и на Рейне, и как пятьдесят тысяч русских и пятьдесят тысяч англичан высадятся в Неаполе, и как в итоге пятисоттысячная армия должна была с разных сторон сделать нападение на французов. Старый князь не выказал ни малейшего интереса при рассказе, как будто не слушал, и, продолжая на ходу одеваться, три раза неожиданно прервал его. Один раз он остановил его и закричал:
   - Белый, белый!
   Это значило, что Тихон подавал ему не тот жилет, который он хотел. Другой раз он остановился, спросив:
   - И скоро она родит? - И получив ответ, что скоро, с упреком покачал головой и сказал: - Неxoрошо! Продолжай, продолжай.
   В третий раз, когда князь Андрей оканчивал описание, старик запел фальшивым и старческим голосом: "Мальбрук в поход собрался. Бог знает, вернется когда". Сын только улыбнулся.
   - Я не говорю, чтоб это был план, который я одобряю, - сказал сын, - я вам только рассказал, что есть. Наполеон уже составил свой план не хуже этого.
   - Ну, новенького ты мне ничего не сказал. - И он задумчиво проговорил про себя скороговоркой: - "Бог знает, вернется когда". Иди в столовую.
   Князь Андрей вышел. О своих делах отец с сыном ничего не говорили.
   В назначенный час, напудренный, свежий, выбритый, князь вы?шел в столовую, где ожидали его невестка, княжна Марья, Бурьен и архитектор князя, по странной прихоти его допускавшийся к столу, хотя по своему положению незначительный человек этот никак не мог рассчитывать на такую честь. Князь, твердо державшийся в жизни различия состояний и редко допускавший к столу даже важных губернских чиновников, вдруг на архитекторе Михаиле Ивановиче, сморкавшемся в углу в клетчатый платок, доказывал, что все люди равны, и не раз внушал своей дочери, что Михайла Иванович ничем не хуже нас с тобой. За столом, когда он излагал свои, иногда странные, идеи, он чаще всего обращался к бессловесному Михайле Ивановичу.
   В столовой, громадно-высокой, как и все комнаты в доме, ожидали выхода князя домашние и официанты, стоявшие за каждым стулом; дворецкий, с салфеткой на руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям, и постоянно перебегал беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться князь. Князь Андрей глядел на огромную, новую для него, золотую раму с изображением генеалогического дерева князей Болконских, висевшую напротив такой же громадной рамы с дурно сделанным (видимо, рукою домашнего живописца) изображением владетельного князя в короне, который должен был происходить от Рюрика и быть родоначальником рода Болконских. Князь Андрей смотрел на это генеалогическое дерево, покачивая головой, и посмеивался с тем видом, с каким смотрят на похожий до смешного портрет.
   - Как я узнаю его всего тут, - сказал он княжне Марье, подо?шедшей к нему.
   Княжна Марья с удивлением посмотрела на брата. Она не понимала, чему он улыбался. Все, сделанное ее отцом, возбуждало в ней благоговение, которое не подлежало обсуждению.
   - У каждого своя Ахиллесова пятка, - продолжал князь Андрей. - С его огромным умом поддаваться этой мелочности...
   Княжна Марья не могла понять смелости суждения своего брата и готовилась возражать ему, как послышались из кабинета ожидаемые шаги: князь входил быстро, беспорядочно, весело, как он и всегда ходил, как будто умышленно своими торопливыми манерами представляя противоположность строгому порядку дома. В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голоском отозвались в гостиной другие; князь остановился, из-под висячих густых бровей оживленные, блестящие, строгие глаза оглядели всех и остановились на молодой княгине. Молодая княгиня испытывала в то время то чувство, какое испытывают придворные на царском выходе, то чувство страха и почтения, которое возбуждал этот старик во всех своих приближенных. Он погладил княгиню по голове и потом потрепал ее по затылку неловким движением, но таким, которому она чувствовала себя обязана подчиниться.
   - Я рад, я рад, - проговорил он и, пристально еще взглянув ей в глаза, быстро отошел и сел на свое место.
   - Садитесь, садитесь! Михаил Иванович, садитесь.
   Он указал невестке место подле себя, официант отодвинул для нее стул. Ей было тесно от беременности.
   - Го, го! - сказал старик, оглядывая ее округленную талию. - Поторопилась, нехорошо.
   Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся, одним ртом, а не глазами.
   - Ходить надо, ходить как можно больше, как можно больше, - сказал он.
   Маленькая княгиня не слыхала или не хотела слышать его слов. Она молчала и казалась смущенною. Князь спросил ее об отце, и княгиня заговорила и улыбнулась. Он спросил ее об общих знакомых, княгиня еще более оживилась и стала рассказывать, передавая князю поклоны и городские сплетни. Как только разговор касался того, что было, княгине, видимо, становилось легко и ловко.
   - Княгиня Апраксина, бедняжка, потеряла своего мужа и вы?плакала все глаза, - говорила она, все более и более оживляясь.
   По мере того как она оживлялась, князь все строже и строже смотрел на нее и вдруг, как будто достаточно изучив ее и составив себе ясное о ней понятие, отвернулся от нее и обратился к Михайлу Ивановичу.
  
  

XXXVI

  
   - Hy что, Михайла Иваныч, Бонапарту-то нашему плохо приходится. Как мне князь Андрей (он всегда так называл сына в третьем лице) порассказал, какие на него силы собираются! А мы с вами все его пустым человеком считали.
   Михаил Иванович, решительно не знавший, когда это мы с вами говорили такие слова о Бонапарте, но понимавший, что он был нужен для вступления в любимый разговор, удивленно взглянул на молодого князя, сам не зная, что из этого выйдет.
   - Он у меня тактик великий! - сказал князь сыну, указывая на архитектора, и разговор зашел опять о войне, о Бонапарте и нынешних генералах и государственных людях. Старый князь, казалось, был убежден не только в том, что все теперешние деятели были мальчишки, не смыслившие и азбуки военного и государственного дела, и что Бонапарт был ничтожный французишка, имевший успех только потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых противопоставить ему; но он был убежден даже, что никаких политических затруднений не было в Европе, не было и войны, а была какая-то кукольная комедия, в которую играли нынешние люди, притворяясь, что делают дело. Князь Андрей весело выдерживал насмешки отца над новыми людьми и с видимою радостью вызывал отца на разговор и слушал его.
   - Все кажется хорошим, что было прежде, - сказал он, - а разве тот же Суворов не попался в ловушку, которую ему поставил Моро, и не умел из нее выпутаться?
   - Это кто тебе сказал? Кто сказал? - крикнул князь. - Суворов! - И он отбросил тарелку, которую живо подхватил Тихон. - Суворов!.. Два, Фридрих и Суворов... Моро! Моро был бы в плену, коли у Суворова руки свободны были, а у него на руках сидели хофс-кригс-вурст-шнапс-рат. Ему черт не рад. Вот пойдите, эти хофс-кригс-вурст-раты узнаете. Суворов с ними не сладил, так уж где ж Михайле Кутузову сладить? Нет, дружок, - продолжал он, - вам с своими генералами против Бонапарта не обойтись, надо французов взять, чтобы своя своих не познаша, и своя своих побиваша. Немца Палена в Новый Йорк, в Америку, за французом Моро послали, - сказал он, намекая на приглашение, которое в этом году было сделано Моро вступить в русскую службу. - Чудеса!.. Что, Потемкины, Суворовы, Орловы разве немцы были? Нет, брат, либо вы все там с ума сошли, либо я из ума выжил. Дай вам Бог, а мы посмотрим. Бонапарт у них стал полководец великий! Гм!
   - Я ничего не говорю, чтобы все распоряжения были хороши, - сказал князь Андрей, - только я не могу понять, как вы можете так судить о Бонапарте. Смейтесь, как хотите, а Бонапарт величайший полководец!
   - Михайла Иваныч! - закричал старый князь архитектору, который, занявшись жарким, надеялся, что про него забыли. - Я вам говорил, что Бонапарт великий тактик? Вот и он говорит.
   - Как же, ваше сиятельство, - отвечал архитектор.
   Князь опять засмеялся своим холодным смехом.
   - Бонапарт в рубашке родился. Солдаты у него прекрасные. Это так.
   И князь начал разбирать все ошибки, которые, по его понятиям, делал Бонапарт во всех своих войнах и даже в государственных делах. Сын не возражал, но видно было, что какие бы доводы ему ни представляли, он так же мало способен был изменить свое мнение, как и старый князь. Князь Андрей слушал, удерживаясь от возражений и невольно удивляясь, как мог этот старый человек, сидя столько лет один безвыездно в деревне, в таких подробностях и с такою тонкостью знать и обсудить все военные и политические обстоятельства Европы последних годов.
   - Ты думаешь, я, старик, не понимаю настоящего положения дел? - заключил он. - А мне оно вот где. Я ночей не сплю. Ну, где же этот великий полководец твой-то, где он показал себя?
   - Это длинно было бы, - отвечал сын.
   - Ступай же ты к Бонапарту своему! Мадемуазель Бурьен, вот еще поклонник вашего холопского императора, - закричал он отличным французским языком.
   - Вы знаете, князь, что я не бонапартистка.
   - "Бог знает, вернется когда..." - пропел князь фальшиво, еще фальшивее засмеялся и вышел из-за стола.
   Маленькая княгиня во все время спора и остального обеда молчала и испуганно поглядывала то на княжну Марью, то на свекра. Когда они вышли из-за стола, она взяла за руку золовку и отозвала ее в другую комнату.
   - Какой умный человек ваш батюшка, - сказала она. - Может быть, от этого-то я и боюсь его.
   - Ax, он так добр! - сказала княжна.
  
  

XXXVII

  
   Князь Андрей уезжал на другой день вечером. Старый князь, не отступая от своего порядка, после обеда ушел к себе. Маленькая княгиня была у золовки. Князь Андрей, одевшись в дорожный сюртук без эполет, в отведенных ему покоях укладывался с своим камердинером. Сам осмотрев коляску и укладку чемоданов, он велел закладывать. В комнате оставались только те вещи, которые князь Андрей всегда брал с собой: шкатулка, большой серебряный погребец, два турецких пистолета и шашка, подарок отца, привезенная из-под Очакова. Все эти дорожные принадлежности были в большом порядке у князя Андрея: все было ново, чисто, в суконных чехлах, старательно завязано тесемочками.
   В минуты отъезда и перемены жизни на людей, способных обдумывать свои поступки, обыкновенно находит серьезное настроение мыслей. В эти минуты обыкновенно поверяется прошедшее и делаются планы будущего. Лицо князя Андрея было очень задумчиво и нежно. Он, заложив руки назад и поворачиваясь с несвойственным ему искренним жестом, быстро ходил по комнате из угла в угол; глядя вперед себя, он задумчиво покачивал головой. Страшно ли ему было идти на войну, грустно ли бросить жену, - может быть, и то и другое. Только, видимо, не желая, чтоб его видели в таком положении, он остановился, когда услыхал шаги в сенях, торопливо высвободил руки, остановился у стола, как будто увязывая чехол шкатулки, и принял свое всегдашнее спокойное и непроницаемое выражение. Это были тяжелые шаги княжны Марьи.
   - Мне сказали, что ты велел закладывать, - сказала она, запыхавшись (она, видно, бежала), - а мне так хотелось еще поговорить с тобой наедине. Бог знает, на сколько времени опять расстаемся. Ты не сердишься, что я пришла? Ты очень переменился, Андрюша, - прибавила она, как бы в объяснение такого вопроса.
   Она улыбнулась, произнося слово "Андрюша". Видно, ей самой было странно подумать, что этот строгий, красивый мужчина был тот самый Андрюша, курчавый, шаловливый мальчик, товарищ детства.
   - А где Лиза? - спросил он.
   - Она так устала, что заснула у меня в комнате на софе. Андрей! Какое сокровище твоя жена, - сказала она, усаживаясь на диване против брата. - Она совершенный ребенок, такой милый, веселый ребенок. Я так ее полюбила.
   Князь Андрей молчал, но княжна заметила ироническое и презрительное выражение, появившееся на его лице.
   - Но надо быть снисходительным к маленьким слабостям; у кого их нет, Андрей! Ты не забудь, что она воспитана и выросла в большом свете. А потом ее положение теперь не розовое. Надобно входить в положение каждого. Все понять - все простить. Ты подумай, каково ей, бедняжке, после жизни, к которой она привыкла, расстаться с мужем и остаться одной в деревне и в ее положении? Это очень тяжело.
   Князь Андрей улыбался, глядя на сестру, как мы улыбаемся, слушая людей, которых, нам кажется, что мы насквозь видим.
   - Ты живешь в деревне и не находишь эту жизнь ужасною, - сказал он.
   - Я другое дело. Что обо мне говорить? Я не желаю другой жизни, да и не могу желать, потому что не знаю никакой другой жизни. А ты подумай, Андрей, для молодой и светской женщины похорониться в лучшие годы жизни в деревне, одной, потому что папенька всегда занят, а я... ты меня знаешь... как я бедна интересами для женщины, привыкшей к лучшему обществу. Мадемуазель Бурьен одна...
   - Она мне очень не нравится, ваша Бурьен, - сказал князь Андрей.
   - О нет, она очень милая и добрая и, главное, жалкая девушка. У нее никого, никого нет. По правде сказать, мне она не только не нужна, но стеснительна. Я, ты знаешь, и всегда была дикарка, а теперь еще больше. Я люблю быть одна... Отец ее очень любит. Она и Михаил Иваныч, два лица, к которым он всегда ласков и добр, потому что они оба облагодетельствованы им; как говорит Стерн: "Мы не столько любим людей за то добро, которое они нам сделали, сколько за то добро, которое мы им сделали". Отец взял ее сиротой на мостовой, и она очень добрая. И отец любит ее манеру чтения. Она по вечерам читает ему вслух. Она прекрасно читает.
   - Ну, а по правде, Марья, тебе, я думаю, тяжело иногда бывает от характера отца? - вдруг спросил князь Андрей.
   Княжна Марья сначала удивилась, потом испугалась этого вопроса.
   - Мне?.. Мне?.. Чего мне желать? - сказала она, видимо, от всей души.
   - Он и всегда был крут, а теперь тяжел становится, я думаю, - сказал князь Андрей, видимо, нарочно, чтобы озадачить или испытать сестру, так легко отзываясь об отце.
   - Ты всем хорош, Андрей, но у тебя есть какая-то гордость мысли, - сказала княжна, как всегда больше следуя за своим ходом мыслей, чем за ходом разговора, - и это большой грех. Разве можно судить об отце? Да ежели бы и возможно было, какое другое чувство, кроме глубокого уважения, может возбудить такой человек, как наш отец? И я так довольна и счастлива с ним. Я только желала бы, чтобы вы все были счастливы, как я.
   Брат недоверчиво покачал головой.
   - Одно, что тяжело для меня, - я тебе по правде скажу, Андрей, - это образ мыслей отца в религиозном отношении. Я не понимаю, как человек с таким огромным умом не может видеть того, что ясно как день, и может так заблуждаться? Вот это составляет одно мое несчастие. Но и тут в последнее время я вижу тень улучшения. В последнее время его насмешки не так язвительны, и есть один монах, которого он принимал и долго говорил с ним.
   - Ну, я боюсь, что вы с монахом даром растрачиваете свой порох, Маша, - насмешливо, но ласково сказал князь Андрей.
   - Ах, мой друг! Я только молюсь Богу и надеюсь, что он услышит меня. Андрей! - сказала она робко после минуты молчания. -
   У меня к тебе есть большая просьба.
   - Что, милая?
   - Нет, обещай мне, что ты не откажешь. Это тебе не будет стоить никакого труда, и ничего недостойного тебя в этом не будет. Только ты меня утешишь. Обещай, Андрюша, - сказала она, всунув руку в ридикюль и в нем держа что-то, но еще не показывая, как будто то, что она держала, и составляло предмет просьбы, и что прежде получения обещания в исполнении просьбы она не могла вынуть из ридикюля это что-то. Она робко, умоляющим взглядом смотрела на брата.
   - Ежели бы это и стоило мне большого труда... - как будто догадываясь, в чем было дело, отвечал князь Андрей.
   - Ты что хочешь думай. Я знаю, ты такой же, как и отец. Что хочешь думай, но для меня это сделай. Сделай, пожалуйста! Его еще отец моего отца, наш дедушка, носил во всех войнах. - Она все еще не доставала того, что держала, из ридикюля. - Так ты обещаешь мне?
   - Конечно, в чем дело?
   - Андрей, я тебя благословлю образом, и ты обещай мне, что никогда его не будешь снимать. Обещаешь?
   - Ежели он не в два пуда и шеи не оттянет. Чтобы тебе сделать удовольствие, - сказал князь Андрей, но в ту же секунду, заметив огорченное выражение, которое приняло лицо сестры при этой шутке, он раскаялся. - Очень рад, право, очень рад, мой друг, - прибавил он.
   - Против твоей воли Он спасет и помилует тебя и обратит тебя к себе, потому что в Нем одном и истина и успокоение, - сказала она дрожащим от волнения голосом, с торжественным жестом держа в обеих руках перед братом овальный старинный образок Спасителя с черным ликом, в серебряной ризе, на серебряной цепочке мелкой работы. Она перекрестилась, поцеловала образок и подала его Андрею.
   - Пожалуйста, для меня...
   Из больших глаз ее светились лучи доброго и робкого света. Глаза эти освещали все болезненное, худое лицо и делали его прекрасным. Брат хотел взять образок, но она остановила его. Андрей понял, перекрестился и поцеловал образок. Лицо его в одно и то же время было нежно (он был тронут), любовно, ласково и насмешливо.
   - Спасибо, мой друг, - она поцеловала его в чистый коричневатый лоб и опять села на диван.
   Они помолчали.
   - Так я тебе говорила, Андрей, будь добр и великодушен, каким ты всегда был. Не суди строго Лизу, - начала она. - Она так мила, так добра, и положение ее очень тяжело теперь.
   - Кажется, я ничего не говорил тебе, Маша, чтоб я упрекал в чем-нибудь свою жену или был недоволен ею. К чему ты все это говоришь мне?
   Княжна Марья покраснела пятнами и замолчала, как будто она чувствовала себя виноватою.
   - Я ничего не говорил тебе, а тебе уж говорили. И мне это грустно.
   Красные пятна еще сильнее выступили на лбу, шее и щеках княжны Марьи. Она хотела сказать что-то и не могла выговорить. Брат угадал. Маленькая княгиня после обеда плакала, говорила, что предчувствует несчастные роды, боится их, и жаловалась на свою судьбу, на свекра и на мужа. После слез она заснула. Князю Андрею жалко стало сестру.
   - Знай одно, Маша, я ни в чем не могу упрекнуть, не упрекал и никогда не упрекну мою жену, и сам ни в чем себя не могу упрекнуть в отношении к ней, и это всегда так будет, в каких бы я ни был обстоятельствах. Но ежели ты хочешь знать правду... хочешь знать, счастлив ли я? Нет. Счастлива ли она? Нет. Отчего это? Не знаю...
   Говоря это, он встал, подошел к сестре, и нагнувшись, поцеловал ее в лоб. Прекрасные глаза его светились умным и добрым непривычным блеском, но он смотрел не на сестру, а в темноту отворенной двери, через ее голову.
   - Пойдем к ней, надо проститься. Или иди одна, разбуди ее, а я сейчас приду. Петрушка! - крикнул он камердинеру. - Поди сюда, убирай. Это в сиденье, это на правую сторону.
   Княжна Марья встала и направилась к двери. Она остановилась.
   - Если бы ты имел веру, то обратился бы к Богу с молитвою, чтобы он даровал тебе любовь, которую ты не чувствуешь, и молитва твоя была бы услышана.
   - Да, разве это? - сказал князь Андрей. - Иди, Маша, я сейчас приду.
   По дороге к комнате сестры, в галерее, соединявшей один дом с другим, князь Андрей встретил мило улыбавшуюся мадемуазель Бурьен, в третий раз в этот день с восторженною и наивною улыбкой попадавшуюся ему в уединенных переходах.
   - Ах, я думала, вы у себя, - сказала она, почему-то краснея и опуская глазки. Князь Андрей строго посмотрел на нее. - А я люблю эту галерею, здесь так таинственно.
   На лице князя Андрея вдруг выразилось озлобление, как будто она и ей подобные были виною какого-нибудь несчастия в его жизни. Он ничего не сказал ей, но посмотрел на ее лоб и волосы, не глядя в глаза, так презрительно, что француженка покраснела и ушла, ничего не сказав.
   Когда он подошел к комнате сестры, княгиня уже проснулась, и ее веселый голосок, торопивший одно слово за другим, послышался из отворенной двери. Она говорила, как будто после долгого воздержания ей хотелось вознаградить потерянное время.
   - Нет, представьте себе, старая графиня Зубова с фальшивыми локонами, с фальшивыми зубами, как будто издеваясь над годами... Xa-xa-xa.
   Точно ту же фразу о графине Зубовой и тот же смех уже раз пять слышал при посторонних князь Андрей от своей жены. Он тихо вошел в комнату. Княгиня, толстенькая, румяная, с работой в руках, сидела на кресле и без умолку говорила, перебирая петербургские воспоминания и даже фразы. Князь Андрей подошел, погладил ее по голове и спросил, отдохнула ли она от дороги. Она ответила и продолжала тот же разговор.
   Коляска шестериком стояла у подъезда. На дворе была теплая осенняя ночь. Кучер не видал дышла коляски. На крыльце суетились люди с фонарями. Красивый огромный дом горел огнями сквозь свои большие окна. В передней толпились дворовые, желавшие проститься с молодым князем; в зале стояли все домашние: Михаил Иванович, мадемуазель Бурьен, княжна Марья и княгиня. Князь Андрей был позван в кабинет к отцу, который с глазу на глаз хотел проститься с ним. Все ждали их выхода.
   Когда князь Андрей вошел в кабинет, старый князь в стариковских очках и в своем белом халате, в котором он никого не принимал, кроме сына, сидел за столом и писал. Он оглянулся.
   - Едешь? - и опять стал писать.
   - Пришел проститься.
   - Целуй сюда, - показал щеку, - спасибо, спасибо.
   - За что вы меня благодарите?
   - За то, что не просрочиваешь, за бабью юбку не держишься. Служба прежде всего. Спасибо, спасибо! - И он продолжал писать, так что брызги летели с трещавшего пера. - Ежели нужно сказать что, говори. Эти два дела могу делать вместе, - прибавил он.
   - О жене... Мне и так совестно, что я вам на руки оставляю беременную...
   - Что врешь? Говори, что нужно.
   - Когда жене будет время родить, в последних числах ноября, пошлите в Москву за акушером... Чтоб он тут был.
   Старый князь остановился и, как бы не понимая, уставился строгими глазами на сына.
   - Я знаю, что никто помочь не может, коли натура не поможет, - говорил князь Андрей, видимо смущенный. - Я согласен, что из миллиона случаев один бывает несчастный, но это ее и моя фантазия. Ей наговорили, она во сне видала, и она боится.
   - Гм... гм... - проговорил про себя старый князь, продолжая дописывать. - Сделаю. - Он расчеркнул подпись, вдруг быстро повернулся к сыну и засмеялся. - Плохо дело, а?
   - Что плохо, батюшка?
   - Жена! - коротко и значительно сказал старый князь.
   - Я не понимаю, - сказал князь Андрей.
   - Да нечего делать, дружок, - сказал князь, - они все такие, не разженишься. Ты не бойся, никому не скажу, а ты сам знаешь.
   Он схватил его за руку своею костлявою маленькою кистью, потряс ее, взглянул прямо в лицо сына своими быстрыми глазами, которые, как казалось, насквозь видели человека, и опять за?смеялся своим холодным смехом.
   Сын вздохнул, признаваясь этим вздохом в том, что отец понял его. Старик, продолжая складывать и печатать письма, с своею привычною быстротой схватывал и бросал сургуч, печать и бумагу.
   - Что делать? Красива! Я все сделаю. Ты будь покоен, - говорил он отрывисто во время печатания.
   Андрей молчал; ему приятно было, что отец понял его. Старик встал и подал письмо сыну.
   - Слушай, - сказал он, - о жене не заботься: что возможно сделать, будет сделано. Теперь слушай: письмо Михаилу Илларионовичу отдай. Я пишу, чтобы он тебя в хорошие места употреблял и долго адъютантом не держал. Скверная должность. Скажи ты ему, что я его помню и люблю. Да напиши, как он тебя примет. Коли хорош будет, служи. Николая Андреича Болконского сын из милости служить ни у кого не будет. Ну, теперь поди сюда.
   Он говорил такою скороговоркою, что не доканчивал половины слов, но сын привык понимать его. Он подвел сына к бюро, откинул крышку, выдвинул ящик и вынул исписанную его крупным, длинным и сжатым почерком тетрадь.
   - Должно быть, мне прежде тебя умереть. Знай, тут мои записки, их государю передать после моей смерти. Теперь здесь вот ломбардный билет и письмо. Это премия тому, кто напишет историю суворовских войн. Переслать в академию. Здесь мои ремарки, после меня читай для себя, найдешь пользу.
   Андрей не сказал отцу, что верно он проживет еще долго. Он понимал, что этого говорить не нужно.
   - Все исполню, батюшка, - сказал он.
   - Ну, теперь прощай. - Он дал поцеловать сыну свою руку и обнял его. - Помни одно, князь Андрей, - коли тебя убьют, мне старику больно будет... - Он неожиданно замолчал и вдруг крикливым голосом продолжал: - А коли узнаю, что ты повел себя не как сын Николая Болконского, мне будет стыдно.
   - Этого вы могли бы не говорить мне, батюшка, - улыбаясь, сказал сын.
   Старик замолчал.
   - Еще я хотел просить вас, - продолжал князь Андрей, - ежели меня убьют и ежели у меня будет сын, не отпускайте его от себя, как я вам вчера говорил, чтоб он вырос у вас, пожалуйста.
   - Жене не отдавать? - сказал старик и радостно засмеялся.
   Они молча стояли друг против друга. Быстрые глаза старика прямо были устремлены в глаза сына. Что-то дрогнуло в нижней части лица старого князя.
   - Простись ступай, - вдруг заговорил он. - Ступай! - закричал он сердитым и громким голосом, отворяя дверь кабинета.
   - Что такое, что? - спрашивали княгиня и княжна, увидев князя Андрея и на минуту высунувшуюся фигуру кричавшего сердитым голосом старика в белом халате, без парика и в стариковских очках.
   Князь Андрей вздохнул во всю грудь и ничего не отвечал.
   - Ну, - сказал он, обратившись к жене, и это "ну" звучало холодною насмешкою, как будто он говорил: теперь проделывайте ваши штуки.
   - Андрей, уже? - сказала маленькая княгиня, оледенев и со страхом глядя на мужа. Он обнял ее. Она вскрикнула и без чувств упала на его плечо.
   Он осторожно отвел плечо, на котором она лежала, заглянул в ее лицо и бережно посадил ее на кресло.
   - Прощай, Мари, - сказал он тихо сестре, поцеловался с нею рука в руку и скорыми шагами вышел из комнаты.
   Княгиня лежала в кресле, мадемуазель Бурьен терла ей виски. Княжна Марья, поддерживая невестку, с заплаканными прекрасными глазами, все еще смотрела в дверь, в которую вышел князь Андрей, и крестила его.
   Из кабинета слышны были, как выстрелы, часто повторяемые, сердитые звуки стариковского сморкания. Только что князь Андрей вышел, дверь кабинета быстро отворилась, и выглянула строгая фи?гура старика в белом халате.
   - Уехал? Ну и хорошо, - сказал он, сердито посмотрев на бесчувственную маленькую княгиню, укоризненно покачал головою и захлопнул дверь.
  
  
  
  
  
  
  

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

  
   В октябре 1805 года русские войска занимали села и города эрцгерцогства Австрийского, и еще новые полки приходили из России и, отягощая постоем жителей, располагались у крепости Браунау. В Браунау была главная квартира Кутузова.
   8 октября 1805 года один из только что пришедших в Браунау пехотных полков, ожидая смотра главнокомандующего, стоял в полумиле от города. Несмотря на нерусскую местность и обстановку - фруктовые сады, каменные ограды, черепичные крыши, горы, видневшиеся вдали, - на нерусский народ, с любопытством смотревший на солдат, полк имел точно такой же вид, какой имел всякий русский полк, готовившийся к смотру где-нибудь в середине России. Тяжелые солдаты в мундирах с высоко поднятыми ранцами и перекинутыми через плечо шинелями, и легкие офицеры в мундирах с бившими по ногам шпажками, оглядывая вокруг себя свои знакомые ряды, сзади свои знакомые обозы, спереди еще более знакомые, приглядевшиеся фигуры начальства и еще дальше впереди - коновязи уланского полка и парк батареи, шедшие весь поход вместе с ними, чувствовали себя здесь так же дома, как и в каком бы то ни было уезде России.
   С вечера, на последнем переходе, был получен приказ, что главнокомандующий будет смотреть полк на походе. Хотя слова приказа и показались не ясны полковому командиру и возник вопрос, как разуметь слова приказа: в походной форме или нет, - в совете батальонных командиров было решение представить полк в парад?ной форме на том основании, что всегда лучше перекланяться, чем недокланяться, и солдаты, после тридцативерстного перехода, не смыкали глаз, всю ночь чинились, чистились, адъютанты и ротные рассчитывали, отчисляли, и к утру полк, вместо растянутой грязной толпы, какою он был накануне на последнем переходе, представлял стройную массу 3000 людей, из которых каждый знал свое место, свое дело и из которых на каждом каждая пуговка и ремешок были на своем месте и блестели чистотой. Не только наружное было исправно, но ежели бы угодно было главнокомандующему заглянуть под мундиры, то на каждом он увидал бы одинаково чистую рубаху и в каждом ранце нашел бы узаконенное число вещей, "шильце и мыльце", как говорят солдаты. Было только одно обстоятельство, насчет которого никто не мог быть спокоен. Это была обувь. Больше чем у половины людей сапоги были разбиты, и, как ни подшивались эти недостатки, они кололи привычные к порядку военные глаза. Но недостаток этот происходил не от вины полкового командира, так как, несмотря на неоднократные требования, ему не был отпущен товар от австрийского ведомства, а полк прошел 3000 верст.
   Полковой командир был пожилой, сангвинический, с седеющими бровями и бакенбардами генерал, плотный и широкий больше от груди к спине, чем от одного плеча к другому. На нем был новый, с иголочки, со слежавшимися складками мундир и густые золотые эполеты, которые как будто не книзу направлялись, а поднимали кверху его тучные плечи. Полковой командир имел вид человека, счастливо совершающего одно из самых торжественных дел жизни. Он похаживал перед фронтом и, похаживая, подрагивал на каждом шагу, слегка изгибаясь спиною. Видно было, что полковой командир любуется своим полком, счастлив им и что все его силы душевные заняты только полком; но, несмотря на то, его подрагивающая походка как будто говорила, что, кроме военных интересов, в душе его немалое место занимают и интересы общественного быта и женский пол.
   - Ну, батюшка, Миколай Митрич, - обратился он с притворною небрежностью к одному батальонному командиру (батальонный командир, улыбаясь, подался вперед. Видно было, что они были счастливы). - Ну, батюшка, Миколай Митрич, досталось на орехи нынче ночью (он подмигнул). Однако, кажется, ничего (он оглянул полк), кажется, полк не из дурных. А? - Он, видимо, иронически говорил это.
   Батальонный командир понял веселую иронию и засмеялся.
   - И на Царицыном лугу с поля бы не прогнали. Что? - смеясь, сказал полковой командир.
   В это время по дороге из города, по которой были расставлены махальные, показались два верховые. Это были адъютант и казак, ехавший сзади. Полковой командир вгляделся в адъютанта и отвернулся, под видом равнодушия скрывая тревогу, которую вызвало в нем это появление. Он оглянулся только тогда, как адъютант был уже в трех шагах от него, и с тем особенным оттенком учтивости и вместе фамильярности, с каким обращаются полковые командиры с молодыми по годам и чину офицерами, состоящими при главнокомандующих, приготовился выслушать адъютанта.
   Адъютант был прислан из главного штаба подтвердить полковому командиру то, что было сказано неясно во вчерашнем приказе, а именно то, что главнокомандующий желал видеть полк совершенно в том положении, в котором он шел, в шинелях, в чехлах и безо всяких приготовлений.
   К Кутузову накануне прибыл член гофкригсрата из Вены с предложениями и требованиями идти как можно скорее на соединение с армией эрцгерцога Фердинанда и Макка, и Кутузов, не считавший выгодным это соединение, в числе прочих доказательств, в пользу своего мнения, намеревался показать австрийскому генералу то печальное положение, в котором приходили войска из России.
   С этой целью он и хотел выехать навстречу полку, так что, чем хуже было бы положение полка, тем приятнее было бы это главнокомандующему. Хотя адъютант и не знал этих подробностей, однако он передал полковому командиру непременное требование главнокомандующего, чтобы люди были в шинелях и чехлах, а что в противном случае главнокомандующий будет недоволен. Выслушав эти слова, полковой командир опустил голову, молча вздернул плечами и сангвиническим жестом развел руки.
   - Наделали дела, - проговорил он, не поднимая головы. - Вот я вам говорил же, Миколай Митрич, я говорил, что на походе, так в шинелях, - обратился он с упреком к батальонному командиру. - Ах, мой Бог! - прибавил он, но в словах и жесте его не выражалось ни тени досады, а одно усердие к начальству и страх не угодить ему. Он решительно выступил вперед. - Господа ротные командиры! - крикнул он голосом, привычным к команде. - Фельдфебелей!.. Скоро ли пожалуют? - обратился он к приехавшему адъютанту с выражением почтительной учтивости, видимо, относившейся к лицу, про которое он говорил.
   - Через час, я думаю.
   - Успеем переодеть?
   - Не знаю, генерал...
   Полковой командир, сам подойдя к рядам, распорядился переодеваньем опять в шинели. Ротные командиры разбежались по ротам, фельдфебели засуетились (шинели были не совсем исправны), и в то же мгновение заколыхались, растянулись и говором загудели прежде правильные молчаливые четырехугольники. Со всех сторон отбегали и подбегали солдаты, подкидывали сзади плечом, через голову перетаскивали ранцы, снимали шинели и, высоко поднимая руки, натягивали их в рукава.
   Через полчаса все опять пришло в прежний порядок, только четырехугольники сделались серыми из черных. Полковой командир, опять подрагивающею походкой, вышел вперед полка и издалека оглядел его.
   - Это что еще? Это что! - прокричал он, останавливаясь и загнутою внутрь рукой хватаясь за темляк. - Командира третьей роты к генералу! Командира к генералу! Третьей роты к командиру!.. - послышались голоса по рядам, и адъютант побежал отыскивать замешкавшегося офицера. Когда звуки усердных голосов, перевирая, крича уже: "генерал в третью роту", дошли по назначению, требуемый офицер показался из-за роты, и хотя человек уже пожилой и не имевший привычки бегать, неловко цепляясь носками, рысью направился к генералу. Лицо капитана выражало беспокойство школьника, которому велят сказать не выученный им урок. На красном, очевидно, от невоздержания носу выступили пятна, и рот не находил положения. Полковой командир с ног до головы осматривал капитана, в то время как он, запыхавшись, подходил, по мере приближения сдерживая шаг.
   - Вы скоро людей в сарафаны нарядите? Это что? - крикнул полковой командир, выдвигая нижнюю челюсть и указывая в рядах третьей роты на солдата в шинели цвета фабричного сукна, отличавшегося от других шинелей. - Сами вы где находились? Когда ожидается главнокомандующий, вы отходите от своего места? А?.. Я вас научу, как на смотр людей в казакины одевать!.. А?..
   Ротный командир, не спуская глаз с начальника, все больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь свое спасенье. Батальонные командиры и адъютанты стояли несколько сзади и не знали, куда смотреть.
   - Ну, что ж вы молчите? Кто у вас там в венгерца наряжен, - строго шутил полковой командир.
   - Ваше превосходительство...
   - Ну, что "ваше превосходительство"? Ваше превосходительство, ваше превосходительство! А чт\ ваше превосходительство, никому не известно.
   - Ваше превосходительство, это Долохов, разжалованный... - сказал тихо капитан и с таким выражением, как будто для разжалованного могло быть допущено исключение.
   - Что, он в фельдмаршалы разжалован, что ли, или в солдаты? А солдат, так должен быть одет, как все, по форме.
   - Ваше превосходительство, вы сами разрешили ему походом.
   - Разрешил? Разрешил? Вот вы всегда так, молодые люди, - сказал полковой командир, остывая несколько. - Разрешил? Вам что-нибудь скажешь, а вы и... Что? - сказал он, снова раздражаясь. - Извольте одеть людей прилично.
   И полковой командир, оглянувшись на адъютанта, своею подра?гивающею походкой, выражавшею все-таки не безучастие к прекрасному полу, направился к полку. Видно было, что его раздражение ему самому понравилось и что он, пройдясь по полку, хотел найти еще предлог своему гневу. Оборвав одного офицера за невычищенный знак, другого за неправильность ряда, он подошел к третьей роте.
   - К-а-а-ак стоишь? Где нога? Нога где? - закричал полковой командир с выражением страдания в голосе, еще человек за пять не доходя до солдата, одетого в синеватую шинель.
   Солдат этот, отличавшийся от других свежестью лица и в особенности шеи, медленно выпрямил согнутую ногу и прямо своим светлым и наглым взглядом посмотрел в лицо генерала.
   - Зачем синяя шинель? Долой!.. Фельдфебель! Переодеть его... дря... - он не успел договорить.
   - Генерал, я обязан исполнять приказания, но не обязан переносить... - горячо и поспешно сказал солдат.
   - Во фронте не разговаривать!.. Не разговаривать, не разговаривать!..
   - Не обязан переносить оскорбления, - громко, звучно сказал Долохов с выражением неестественной торжественности, которая неприятно поразила всех слышавших. Глаза генерала и солдата встретились. Генерал замолчал, сердито оттягивая книзу тугой шарф.
   - Извольте переодеться, прошу вас, - сказал он, отходя.
  
  

II

  
   - Едет! - закричал в это время махальный.
   Полковой командир, покраснев, подбежал к лошади, дрожащими руками взялся за стремя, перекинул тело, оправился, вынул шпагу и с счастливым решительным лицом, набок раскрыв рот, приготовился крикнуть. Полк встрепенулся, как оправляющаяся птица, и замер.
   - Смир-р-р-на! - закричал полковой командир потрясающим душу голосом, радостным для себя, строгим в отношении к полку и приветливым в отношении к подъезжающему начальнику.
   По широкой, обсаженной деревьями, большой бесшоссейной дороге, слегка погромыхивая рессорами, шибкою рысью ехала высокая голубая венская коляска цугом, за коляской скакали свита и конвой кроатов. Подле Кутузова сидел австрийский генерал в странном, среди черных русских, белом мундире. Коляска остановилась у полка. Кутузов и австрийский генерал о чем-то тихо говорили, и Кутузов слегка улыбнулся, в то время как, тяжело ступая, опускал ногу с подножки. Точно как будто и не было этих трех тысяч людей, которые не дыша смотрели на него и на полкового командира.
   Раздался крик команды, опять полк, звеня, дрогнул, сделав на караул. В мертвой тишине раздался слабый голос главнокомандующего. Полк рявкнул: "Здравья желаем, ваше го-го-го-го-ство!" И опять все замерло. Сначала Кутузов стоял на одном месте, пока полк двигался, потом Кутузов рядом с белым генералом пешком, сопутствуемый свитою, стал ходить по рядам.
   По тому, как полковой командир салютовал главнокомандующему, впиваясь в него глазами, вытягиваясь и подбираясь, как наклоненный вперед ходил за генералами по рядам, едва удерживая подрагивающее движение, как подскакивал при каждом слове и движении главнокомандующего, - видно было, что он исполнял свои обязанности подчиненного еще с большим наслаждением, чем обязанности начальника. Полк, благодаря строгости и старательности полкового командира, был в прекрасном состоянии сравнительно с другими, приходившими в то же время в Браунау. Отсталых и больных было только 217 человек. На вопрос начальника штаба о нуждах полка полковой командир, нагибаясь, осмелился шепотом и с глубоким вздохом доложить, что обувь очень, очень пострадала.
   - Ну, это одна песня везде, - небрежно сказал начальник штаба, улыбаясь наивности генерала и показывая тем, что то, что казалось особенным несчастием полковому командиру, было общею и предвиденною долей всех приходивших войск. - Здесь
   &nbs

Другие авторы
  • Петров-Водкин Кузьма Сергеевич
  • Богданов Модест Николаевич
  • Лесевич Владимир Викторович
  • Фалеев Николай Иванович
  • Крылов Иван Андреевич
  • Катаев Иван Иванович
  • Собакин Михаил Григорьевич
  • Державин Гавриил Романович
  • Тепляков Виктор Григорьевич
  • Юшкевич Семен Соломонович
  • Другие произведения
  • Толстой Лев Николаевич - Религия и нравственность
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Расово-анатомические исследования в Австралии
  • Лесков Николай Семенович - Запечатленный ангел
  • Булгаков Валентин Федорович - С. Т. Семенов
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Художественная проза "Весов"
  • Сомов Орест Михайлович - Почтовый дом в Шато-Тьерри
  • Бакунин Михаил Александрович - Политика Интернационала
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - У кого мы в рабстве?
  • Островский Александр Николаевич - На всякого мудреца довольно простоты
  • Дживелегов Алексей Карпович - Николо Макиавелли. О том, как надлежит поступать с восставшими жителями Вальдикьяны
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 169 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа