Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Первый вариант романа, Страница 16

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Первый вариант романа



няжна Марья в этом виде была очень дурна, хуже, чем всегда; но было уже поздно. Она смотрела на них с тем выражением, которое они знали, выражением мысли и грусти. Выражение это не внушало им страха к княжне Марье, - этого чувства она никому не внушала. Но они знали, что, когда на ее лице появлялось это выражение, она была молчалива, и скучна, и упорна в своих решениях.
   - Вы перемените, не правда ли? - сказала Лиза и, когда княжна Марья обещала это сделать, вышла из комнаты.
   Когда княжна Марья осталась одна в комнате, она не исполнила обещания Лизе и не взглянула даже на себя в зеркало, а бессильно опустив глаза и руки, молча сидела и думала. Ей представлялся муж - сильное, ясное и непонятно-привлекательное существо, принадлежавшее ей одной. Ребенок, свой маленький ребенок, такой, какого она видела вчера у дочери кормилицы, представлялся ей у груди, и опять тот же муж представлялся ей обнимающим ее.
   А она стыдливо и радостно взглядывала на него.
   - Пожалуйте к чаю. Князь сейчас выйдут, - сказал из-за двери голос горничной. И этот голос разбудил ее.
   Она очнулась и ужаснулась тому, о чем она думала. "Это слишком невозможно, - подумала она. - Это счастье, которое не дается на земле". И прежде чем идти вниз, она встала, вошла в образную и, устремив на освещенный лампадкой черный лик большого образа Спасителя, простояла перед ним со сложенными руками несколько минут и, вздохнув и перекрестившись, вышла.
   В душе княжны Марьи было мучительное сомненье. Возможна ли для нее радость любви, земной любви к мужчине? В мысли о браке княжна Марья мечтала и о семейном счастье, о детях, но главною, сильнейшею и затаенною ее мечтой была любовь земная. Чувство было тем сильнее, чем более она старалась скрывать его и выказывать другим и даже самой себе как совершенно победившей это чувство. "Боже мой, - говорила она, - как мне подавить в сердце своем эти мысли дьявола? Как мне отказаться так, навсегда, от злых помыслов, чтобы спокойно исполнять Твою волю?" И едва она сделала этот вопрос, как Бог уже отвечал ей в ее собственном сердце: "Не желай ничего для себя, не ищи, не волнуйся, не завидуй. Будущее людей и твоя судьба должна быть неизвестна тебе; но живи так, чтобы быть готовой ко всему. Ежели Богу угодно будет испытать тебя в обязанностях брака, будь готова исполнить его волю". С этою успокоительной и радостной мыслью (и с надеждой на исполнение своей запрещенной земной мечты) княжна Марья, вздохнув, перекрестилась и сошла вниз, не думая ни о своем платье, ни о прическе, ни о том, как она войдет и что скажет. Что могло все это значить в сравнении с намерениями Бога, без воли которого не падет ни один волос с головы человека.
   Когда она вошла в комнату, князь Василий с сыном уже были в гостиной с маленькой княгиней и мадемуазель Бурьен. Когда она вошла своей тяжелою походкой, ступая на пятки, мужчины и мадемуазель Бурьен приподнялись; и маленькая княгиня, указывая на нее мужчинам, сказала: "Вот Мари!"
   Княжна Марья видела всех, и подробно видела. Она видела лицо князя Василия, на мгновенье серьезно остановившееся при виде княжны и тотчас же улыбнувшееся, и лицо маленькой княгини, читавшей с любопытством и страхом на лице старого князя впечатление, которое произведет на него Мари. Она видела и мадемуазель Бурьен с ее лентой и красивым лицом и оживленный как никогда взгляд мадемуазель Бурьен, устремленный на него; но она не могла видеть его, - не могла решиться взглянуть, и ежели и взглянула, то ничего не разобрала, кроме чего-то очень большого, яркого и прекрасного.
   Сначала она поцеловала плешивую голову князя Василия, наклонившуюся над ее рукой, и отвечала на его слова, что она, напротив, очень хорошо помнит его. "Это я знаю, - подумала она, чувствуя запах табаку и старости, - это вроде отца". Потом к ней подошел и Анатоль. Она почувствовала нежную руку, твердо взявшую ее, почувствовала запах духов и чуть дотронулась до белого лба, над которым были припомажены прекрасные русые волосы. Она взглянула на него и была поражена его красотой. Анатоль, заложив большой палец правой руки за застегнутую пуговицу мундира, с выгнутой вперед грудью, а назад - спиною, отставив и покачивая одной ногой и слегка склонив голову, молча весело поглядел на княжну, видимо, совершенно о ней не думая.
   Анатоль был один из самых несветских людей в мире. Он не умел никогда ни начать, ни поддержать разговора, ни сказать даже тех нескольких слов, которые необходимо сказать при каждом начале знакомства; но, несмотря на то, он в свете был приличен, благодаря своей ничем не изменяемой уверенности и спокойствию, которые дороже всего ценится в свете. Замолчи при первом знакомстве несамоуверенный человек и выкажи сознание неприличности этого молчания и желание найти что-нибудь, и он упадет во мнении светских людей. Но Анатоль молчал, покачивая ногой, весело наблюдая прическу княжны, и видно, что он так спокойно мог молчать сколько хотите. "Ежели кому неловко от молчания, так разговаривайте, а мне не хочется", - как будто говорил его вид. Кроме того, в обращении с женщинами у Анатоля была та манера, которая более всего внушает в женщинах любопытство, страх и любовь, манера презрительного сознания своего превосходства. Как будто он говорил им своим видом: "Знаю вас, знаю, да что с вами возиться, только обабиться. А уж вы бы рады!" Может быть, и даже вероятно, что он этого не думал, встречаясь с женщинами (и даже вероятно, что нет, потому что он вообще мало думал), но такой у него был вид и такая манера. Княжна почувствовала это и, как будто желая ему показать, что она и не смеет думать о том, чтобы занять его, обратилась к старому князю.
   Разговор шел общий и оживленный благодаря голоску и губке маленькой княгини. Она оживилась совершенно. Она встретила князя Василия с тем приемом шуточки, который часто употребляется болтливо-веселыми людьми и который состоит в том, что между человеком, с которым так обращаются, и собой предполагают какие-то давно установившиеся шуточки и веселые, и отчасти не всем известные забавные воспоминания, тогда как никаких таких воспоминаний нет, как их и не было между маленькой княгиней и князем Василием. Князь Василий охотно поддался этому тону. Маленькая княгиня вовлекла в это воспоминание никогда не бывших смешных происшествий и Анатоля, которого она почти не знала. Мадемуазель Бурьен тоже разделила эти общие воспоминания, и даже княжна Марья с удовольствием почувствовала и себя втянутою в это веселое воспоминание.
   - Вот, по крайней мере, мы вами теперь вполне воспользуемся, милый князь, - говорила маленькая княгиня, разумеется, по-французски, князю Василию, - это не так, как на наших вечерах у Анет, где вы всегда убежите. Помните эту милую Анет?!
   - А, да вы мне не подите говорить про политику, как Анет!
   - А наш чайный столик?
   - О да!
   - Отчего вы никогда не бывали у Анет? - спросила маленькая княгиня у Анатоля. - О! Я знаю, знаю, - сказала она, подмигнув, - ваш браг Ипполит мне рассказывал про ваши дела. О! - Она погрозила ему пальцем. - Еще в Елисейских полях ваши проказы знаю!
   - А он, Ипполит, тебе не говорил? - сказал князь Василий, обращаясь к сыну и хватая за руку княгиню, как будто она хотела убежать, а он едва поспел удержать ее, - а он тебе не говорил, как он иссыхал по милой княгине и как она выгоняла его из дома?
   - Ах! Это перл женщин, княжна! - обратился он к княжне.
   И они стали вспоминать князя Андрея, и когда еще он был ребенком у Курагиных.
   Со своей стороны мадемуазель Бурьен не упустила случая при слове "Елисейские поля" вступить в общий разговор воспоминаний.
   - Ах, Елисейские поля, - сказала она. - А ограда в Тюильри, князь, - обратилась она с грустью воспоминаний к Анатолю.
   Увидав хорошенькую Бурьен, он успокоился насчет того, что будет весело. "А, и тебе хочется? - подумал он, оглядывая ее. - Что же, недурна. Пускай она ее с собой возьмет, когда выйдет замуж, - подумал он про княжну. - Девочка недурна".
   Старый князь неторопливо одевался в кабинете, хмуро обдумывая то, что ему делать. Приезд этих гостей сердил его. "Что мне князь Василий и его сынишка? Князь Василий болтунишка пустой, ну, а сынок теперешний франтик должен быть". Это все ничего; но сердило его то, что приезд поднимал в его душе нерешенный, постоянно заглушаемый вопрос, и вопрос, насчет которого старый князь всегда сам себя обманывал. Вопрос в том, решится ли он когда-либо для того, чтобы княжна Марья могла испытать счастье семейной жизни, расстаться с нею и отдать ее мужу. Этот вопрос лежал в самой глубине сознания старого князя, и он никогда его себе прямо не решался ставить, зная вперед, что он ответил бы, как всегда, по справедливости, а справедливость противоречила не чувству, а всей возможности жизни. Жизнь без княжны Марьи князю Николаю Андреичу, несмотря на то, что, живя с ней, он ее мучил всеми зависящими от него средствами, жизнь без нее была немыслима для старого князя. Он не ставил себе главного вопроса, но бездна рассуждений, относившихся к нему, не выходили у него из головы. "И к чему ей выходить замуж? Наверно, быть несчастной. Вон Лиза за Андреем, лучше теперь, кажется, трудно найти, а разве она довольна своей судьбой? И кто ее возьмет за нее? Дурна, неловка. Возьмут за связи, за богатство, так не на радость, и разве не живут так..." Но князь Василий привез прямо сына, прямо вы?сказал свое желание. Имя, положение в свете было приличное, и вопрос должен был быть поставлен. "Что ж, я непрочь, - говорил сам себе князь (но сердце падало у него в груди при одной мысли о разлуке с дочерью), - но пусть он будет стоить ее. Вот это-то мы и посмотрим".
   - Это-то мы и посмотрим, - проговорил он вслух, и с этими словами, повертывая крышку табакерки, вышел в гостиную. - Это-то мы и посмотрим.
   И он, как всегда, бодрыми шагами вошел в гостиную, быстро окинул глазами всех, заметил и перемену платья маленькой княгини, и ленточку Бурьен, и уродливую прическу княжны Марьи, и улыбки Бурьен и Анатоля, и одиночество своей княжны с этой прической. "Убралась как дура! - подумал он, злобно взглянув на дочь. - Стыда нет! А он ее и знать не хочет!"
   Он подошел к князю Василию.
   - Ну, здравствуй, мой друг, очень рад тебя видеть.
   - Для мила дружка семь верст не околица, - говорил князь Василий, как всегда, фамильярный и с князем Николаем Андреевичем. - Вот мой второй, прошу любить и жаловать.
   Князь Николай Андреич оглядел Анатоля.
   - Толст, толст! - сказал он. - А то молодец бы был, ну, поди поцелуй меня, - и он подставил ему щеку.
   Анатоль поцеловал старика и любопытно и совершенно спокойно смотрел на него, ожидая, скоро ли произойдет от него обещанное отцом смешное. Когда он сказал "толст, толст", Анатоль засмеялся.
   Князь Николай Андреич сел на свое обычное место в угол дивана, подвинул к себе кресло для князя Василия и стал расспрашивать о политических делах, новостях. Он слушал с вниманием, с удовольствием рассказ князя Василия, но беспрестанно взглядывал на княжну Марью.
   - Так уж из Потсдама пишут? - повторил он последние слова князя Василия и вдруг, встав, подошел к дочери.
   - Это ты для гостей так причесалась? А? - сказал он. - Хороша, очень хороша. Ты при гостях причесана по-новому, а я при гостях тебе говорю, что вперед не смей ты переодеваться без моего спроса.
   - Это я, отец, виновата, - сказала маленькая княгиня.
   - Вам полная воля-с, - сказал князь Николай Андреевич, расшаркиваясь перед невесткой, - а ей уродовать себя нечего, - и так дурна.
   И опять сел на место, как будто не обращая более внимания на до слез доведенную дочь.
   - Напротив, эта прическа очень идет княжне, - сказал Анатоль, у которого были правило и привычка пользоваться всяким случаем, чтоб говорить приятное женщинам. Княжна радостно покраснела. Она была благодарна отцу за вызванное им слово от Анатоля.
   - Ну, батюшка, молодой князь, как его зовут? - отец обратился к Анатолю. - Поди сюда, поговорим, познакомимся. - В голосе Николая Андреича была ласковость, но княжна Марья и мадемуазель Бурьен знали, что ласковость эта заключала что-нибудь нехорошее. Действительно, князю нужно было проэкзаменовать Анатоля и постараться выказать его перед дочерью в самом невыгодном свете.
   "Вот когда начинается потеха", - подумал Анатоль и с насмешливо-веселой улыбкой подсел к старому князю.
   - Ну, вот что, вы много путешествовали, мой милый, за границей воспитывались не так, как нас с твоим отцом дьячок грамоте учил, скажите мне, вы теперь служите?
   - В конной гвардии. - Анатоль едва удерживался от смеху.
   - Что ж, вы во фронте?
   - Да, я до сих пор во фронте.
   - Что же вы за границу с полком не пошли?
   - Так, не пришлось, князь.
   - А моему сыну пришлось. Все, небось, о Париже сожалеешь? Ведь ты их там воспитывал, князь Василий? А?
   - Как не сожалеть, князь, - Анатоль фыркнул от смеха.
   - Ну, в мое время я из Парижа в Лысые Горы просился. Да нынче все другое. Ну, пойдем ко мне. - Он взял князя Василия под руку и повел в кабинет.
   В кабинете князь Василий с своей небрежностью сумел завести разговор о деле.
   - Что ж ты думаешь, - сердито сказал старый князь, - что я ее держу, не могу расстаться? Вообразят себе! - проговорил он сердито, хотя никто не воображал ничего. - Мне хоть завтра! Только скажу тебе, что я своего зятя знать хочу лучше. Я завтра при тебе спрошу у нее, хочет она, тогда пусть он поживет. Пускай поживет, я посмотрю. - Князь фыркнул. - Пускай выходит, мне все равно, - закричал он тем пронзительным голосом, которым он кричал при прощанье с сыном.
   - Я вам прямо скажу, - сказал князь Василий тоном хитрого человека, убедившегося в ненужности хитрости перед проницательностью собеседника. - Вы ведь насквозь людей видите. Анатоль не гений, но честный, добрый малый, прекрасный сын и родной. Это так.
   - Ну, ну, хорошо, увидим.
  
   Как это всегда бывает для одиноких женщин, долго проживших без мужчин, при появлении Анатоля, красивого, молодого, самоуверенного, спокойного и не стесняющегося доброго малого, все три женщины дома князя Николая Андреича одинаково почувствовали, что жизнь их была не жизнь до появления этого молодого человека. Они почувствовали, как сила мыслить, чувствовать, наблюдать мгновенно удесятерилась во всех них, как будто до сих пор происходившая во мраке их жизнь вдруг осветилась солнечным, полным торжественного значения светом.
   Княжна Марья не думала и не помнила о своем лице и прическе. Вид этого красивого, открытого лица человека, который, может быть, должен будет быть ее мужем, поглощал все ее внимание. Он ей казался добр, храбр, решителен, мужествен и великодушен. Она была убеждена в этом. Тысячи мечтаний о будущей семейной жизни беспрестанно возникали в ее воображении. Она отгоняла их, старалась, чтобы никто ничего не заметил, и думала о том, как бы ей не быть слишком холодной с ним. "Ежели я думаю о том, как я обниму его и буду просить любить и понять моего отца так, как я его понимаю, ежели думаю о том и воображаю себя с ним уже столь близкой, я невольно опускаю глаза и стараюсь иметь в отношении его равнодушный вид, ведь он не знает, почему это, и может думать, что я совершенно холодна к нему, что он мне совсем не симпатичен, тогда как это неправда и даже совсем напротив". Так думала княжна Марья и старалась быть приятной и просто ласковой и доверчивой.
   "Добрая девка", - думал про нее Анатоль.
   Мадемуазель Бурьен, взведенная тоже на высокую степень возбуждения, думала в другом роде. Конечно, красивая, молодая девушка без определенного положения в свете, без родных и друзей и даже родины не думала посвятить свою жизнь услугам князю Николаю Андреичу, чтению ему книг и дружбе к княжне Марье. Мадемуазель Бурьен давно ждала того русского князя, который сразу сумеет оценить ее превосходство над русскими дурно одетыми, неловкими княжнами, влюбится в нее и увезет ее; сначала увезет, и потом все можно сделать с человеком, который влюблен. У мадемуазель Бурьен была история, слышанная ею от тетки, дополненная ею самою, которую она любила повторять в своем воображении. Это была история о том, как ей представлялась ее бедная мать, "mа pauvre mPre", и упрекала ее за то, что она без брака отдалась мужчине. Мадемуазель Бурьен часто трогалась до слез, в воображении своем рассказывая ему эту историю. Теперь этот он, настоящий русский князь, явился. И не расчеты руководили мадемуазель Бурьен, она даже ни минуты не обдумывала того, что ей делать. Она чувствовала себя взволнованной и тревожной. Она ловила каждый взгляд, каждое движение Анатоля и чувствовала себя счастливою.
   Маленькая княгиня, как старая полковая лошадь, услыхав звук трубы, бессознательно и забывая несвоевременность, готовилась к привычному галопу кокетства, без всякой задней мысли или борьбы, а с наивным легкомысленным весельем.
   Несмотря на то, что Анатоль в отношении женщин ставил себя обыкновенно в положение человека, которому надоела беготня за ним женщин, он был чувствителен к тщеславному удовольствию чувствовать, что женщины влюблены в него. Кроме того, он начинал испытывать к хорошенькой и вызывающей мадемуазель Бурьен то страстное, зверское чувство, которое на него находило с чрезвычайною быстротой и побуждало его к самым грубым и смелым поступкам.
   Общество после чая перешло в диванную, и княжну попросили поиграть на клавикордах. Анатоль облокотился перед ней на клавикорды подле мадемуазель Бурьен, и глаза его, смеясь и радуясь, смотрели на княжну Марью. Княжна Марья не могла выдерживать этого взгляда, который волновал и мучил ее. Она опустила глаза и все чувствовала этот взгляд. Любимая соната переносила ее в самый задушевно-поэтический мир, а чувствуемый на себе взгляд придавал этому миру еще большую поэтичность. Взгляд же Анатоля, хотя и был устремлен на нее, относился не к ней, а ко всем изменениям очертаний ножки мадемуазель Бурьен, которую он топтал и трогал своею ногой под фортепьяно. Мадемуазель Бурьен смотрела тоже на княжну, и в ее прекрасных глазах было новое для княжны Марьи выражение испуганной радости и надежды.
   "Как она меня любит! - думала княжна Марья. - Как я счастлива теперь и как могу быть счастлива с таким другом и мужем! Неужели?" И она оглядывала его грудь, руки, стан, но не смела взглянуть на лицо, чувствуя все тот же взгляд, устремленный на нее.
   Ввечеру, когда после ужина стали расходиться, Анатоль поцеловал руку княжны. Она сама не знала, как у ней достало смелости, но она прямо взглянула на приблизившееся к ее близоруким глазам большое, прекрасное лицо. После княжны он подошел к руке мадемуазель Бурьен (это было неприлично, но он делал все так уверенно и просто), и мадемуазель Бурьен вспыхнула и взглянула испуганно на княжну.
   "О милая! - подумала княжна. - Она боится, чтобы я не подумала, что она хочет нравиться ему". Она подошла к мадемуазель Бурьен и крепко ее поцеловала.
   Когда Анатоль подошел к руке маленькой княгини, она встала и отбежала от него.
   - Нет, нет, нет! Когда отец ваш напишет мне, что вы себя ведете хорошо, тогда я дам вам поцеловать руку. Не прежде. - И подняв пальчики и улыбаясь, она вышла из комнаты.
   Все разошлись, и кроме Анатоля, виновника всего происшедшего, который заснул тотчас же, как лег на постель, никто долго не спал эту ночь.
   "Неужели он мой муж, именно этот чужой, красивый мужчина?" - думала княжна Марья, и страх, который никогда почти не приходил к ней, нашел на нее: она боялась оглянуться, ей чудилось, что кто-то стоит тут за ширмами и в темном углу. И этот кто-то был он - дьявол, и он - этот мужчина с белым лбом и черными бровями и румяным ртом. Она позвонила горничную и попросила ее лечь в ее комнате.
   Мадемуазель Бурьен в этот вечер долго, улыбаясь своим мыслям, ходила по зимнему саду, тщетно ожидая кого-то.
   Маленькая княгиня ворчала на горничную за то, что постель была нехороша. Нельзя было ей лечь ни на бок, ни на грудь. Все было тяжело, неловко. И живот ее ей мешал, ей заметно было, что он мешал больше, чем когда-нибудь, именно нынче, потому что присутствие Анатоля перенесло ее живее в другое время, когда этого не было и ей было весело. Теперь она досадовала и потому сердилась на горничную. Она сидела в кофточке и чепце на кресле. Катя, сонная, стояла перед ней молча, переступая с ноги на ногу.
   - Как вам не совестно, ведь вы бы хоть пожалели? - говорила маленькая княгиня.
   Старый князь тоже не спал. Тихон, клюя носом, слышал, как он сердито шагал и фыркал носом. Старый князь был оскорблен за свою дочь. Оскорбление самое больное, самое неисправимое, потому что оно относится не к себе, а к другому, и к другому, которого он любит больше себя. Он ходил с тем, чтобы успокоиться. Он сказал себе с своей привычной страстью обладать собой, что он не передумает все это дело и найдет то, что справедливо и д\лжно сделать, но вместо того он только больше раздражал себя.
   "Первый встречный показался - и все, и отец, и все забыто, и бежит, кверху чешется и хвостом винтит, и сама на себя не похожа. Для нее радость бросить отца. И она ведь знала, что я это замечу... Фр... фр... фр... - сморкает он злобно. - И разве я не вижу, что этот дурень смотрит только на Бурьенку. Надо ее прогнать. И как гордости настолько нет, чтоб понять это. Хоть не для себя, коли нет гордо?сти, так для меня, по крайней мере. Надо ей показать, что этот болван об ней и не подумает, а только смотрит на Бурьен. Коли нет у ней гордости, мое дело показать ей это..." - сказал он сам себе.
   Сказав дочери, что она заблуждается, что Анатоль намерен ухаживать за Бурьен, старый князь знал, что он раздражит самолюбие княжны Марьи, и его дело (желание не разлучаться с дочерью) будет выиграно, и потому успокоился на этом. Он кликнул Тихона и стал раздеваться.
   "И черт их принес!" - думал он, в то время как Тихон накрывал его сухое старческое тело ночной рубашкой.
   - Я их не звал. Приехали расстраивать мою жизнь. И немного ее осталось. Погнать их в шею. К черту, - проговорил он из-под рубашки.
   Тихон знал привычку князя иногда вслух выражать свои мысли и потому с неизменным лицом стоял перед ним.
   - Легли там? - спросил князь.
   Тихон, как и все лакеи, чутьем знал направление мыслей барина. Он угадал, что спрашивали о князе Василье с сыном.
   - Давно потушили огонь.
   - Не за чем, не за чем... - быстро проговорил князь и, всунув ноги в туфли и руки в халат, пошел в спальную.
   Несмотря на то, что между Анатолем и мадемуазель Бурьен ничего не было сказано, они совершенно поняли друг друга, поняли, что им нужно много сказать друг другу тайно, и потому с утра оба искали случая увидаться наедине, и в то время как княжна прошла в обычный час к отцу, мадемуазель Бурьен сошлась с Анатолем в зимнем саду.
   Княжна Марья подходила в этот день с необычным трепетом к двери кабинета. Ей казалось, что все знают, что нынче совершается решение ее судьбы, но знают и то, что она об этом думает. Она читала это выражение и в лице Тихона, и в лице камердинера князя Василия, который с горячей водой встретился и низко поклонился ей. "Все знают, как я счастлива", - думала она.
   Старый князь был чрезвычайно ласков и старателен. Это выражение старательности хорошо знала у отца княжна Марья. Это было то выражение, которое бывало на его лице в те минуты, когда руки его сжимались в кулак от досады, что княжна Марья не понимала задачи, когда он, вставая, отходил от нее и тихим голосом повторял слова. Он начал с дочерью разговор по-французски, что он редко делывал.
   - Это к вам не относится, - сказал он, неестественно улыбаясь. - Я перевожу. Вы, я думаю, догадались. - продолжал он, - что князь Василий приехал сюда и привез с собой своего воспитанника (почему-то князь Николай Андреич называл Анатоля воспитанником) не для моих прекрасных глаз. Мне вчера сделали предложение насчет вас. А как вы знаете мои правила, я отнесся к вам.
   - Как мне вас понимать, отец? - проговорила княжна, бледнея и краснея и чувствуя, что наступила та торжественная минута, в которую с нею совершается то, что должно решить участь ее жизни.
   - Чего понимать! - сердито крикнул отец по-русски. - Князь Василий находит тебя по своему вкусу для невестки и делает тебе предложение за своего воспитанника. Ну? Ну?
   - Я не знаю, как вы, отец, - проговорила шепотом княжна.
   - Я? Я? Что ж я-то? Меня-то оставьте в стороне. Кажется, не я выхожу замуж. Что вы? Вот это желательно знать.
   Княжна видела, что отец недоброжелательно смотрел на это дело, но ей в ту же минуту пришла мысль, что теперь или никогда решается вся судьба ее жизни. Она опустила глаза, чтобы не видеть взгляда, под влиянием которого она чувствовала, что не могла думать, а могла по привычке только повиноваться, и сказала:
   - Я желаю только одного - исполнить вашу волю, - сказала она, - но ежели бы мое желание нужно было выразить...
   Она не успела договорить. Князь перебил ее.
   - И прекрасно! - закричал он. - Он тебя возьмет с приданым, да кстати захватит мадемуазель Бурьен. Мадемуазель Бурьен будет женой, а ты будешь компаньонкой.
   Но князь опомнился и остановил свое раздражение, невольно выразившееся, заметив впечатление, произведенное этими грубыми словами на дочь: она пошатнулась, взялась за ручку кресла и заплакала.
   - Ну, ну. Я шучу, шучу, - сказал он. - Помни одно, княжна: я держусь тех правил, что дочь имеет полное право выбирать. И даю тебе полную свободу. Помни одно. От твоего решения зависит сча?стье жизни твоей. Обо мне нечего говорить.
   - Да я не знаю...
   - Нечего говорить! Ему велят, он не только на тебе, на ком хочешь женится; а ты свободна выбирать... Поди к себе, обдумай и через час приди ко мне и при нем, князе Василии, скажи: да или нет. Я знаю, ты станешь молиться. Ну, пожалуй, молись. Только лучше подумай. Ступай.
   - Да или нет, да или нет, да или нет! - кричал он.
   Княжна, как в тумане, шатаясь, вышла из комнаты.
   Судьба ее решилась, и решилась счастливо. Но что он сказал о мадемуазель Бурьен, - этот намек был ужасен. Неправда, положим, но все-таки это было ужасно, она не могла не думать об этом. Она шла прямо перед собой через зимний сад, ничего не видя и не слыша, как вдруг знакомый шепот мадемуазель Бурьен разбудил ее. Она подняла глаза и в двух шагах от себя увидала Анатоля, который обнимал француженку и что-то шептал ей. Анатоль с зверским выражением волнения на красивом лице оглянулся на княжну Марью и не выпустил в первую минуту мадемуазель Бурьен, испуганно сжавшуюся и закрывшую лицо руками.
   "Кто тут? Зачем? Подождите!" - как будто говорило лицо Анатоля. Княжна Марья молча глядела на них. Она не могла понять этого. Мадемуазель Бурьен вскрикнула, вырвалась и убежала. Анатоль спокойно, как всегда, поглядел на княжну Марью, и наконец узнав ее, поклонился и улыбнулся, как будто приглашая ее посмеяться над этим странным случаем. Княжна Марья не понимала. Она все стояла на месте, и ни одна черта лица ее не дрогнула. Анатоль ушел прежде ее.
   Через час Тихон пришел звать княжну Марью. Он звал ее к князю и прибавил, что и князь Василий Сергеич там.
   - Так папинька приказали доложить.
   Княжна, в то время как пришел Тихон, сидела в своей комнате с мадемуазель Бурьен. Мадемуазель Бурьен рыдала у нее в объятиях. Княжна Марья тихо гладила ее по голове. Прекрасные глаза, со всем своим прежним спокойствием и лучистостью, смотрели с чувством беспредельной любви и сожаления на хорошенькое личико мадемуазель Бурьен.
   - Нет, княжна, я навсегда утратила ваше расположение, - говорила мадемуазель Бурьен.
   - Я вас люблю больше, чем когда-либо, - говорила княжна Марья, - и постараюсь сделать для вашего счастья все, что в моей власти.
   - Но вы презираете меня, вы, столь чистая, должны презирать меня, вы никогда не поймете этого увлечения страсти.
   - Я все понимаю, - сказала княжна Марья, грустно улыбаясь. - Я пойду к отцу, - сказала она и вышла.
   Князь Василий сидел, загнув высоко ногу, с табакеркой в руках и как бы расчувствованный донельзя, как бы сам сожалея и смеясь на свою чувствительность, сидел с выражением умильной улыбки на лице. Когда вошла княжна Марья, он поспешно поднес щепоть табаку к носу.
   - Ах, милая, милая, - сказал он, встав и взяв ее за обе руки. Он вздохнул и прибавил: - Судьба моего сына в ваших руках. Решите, моя милая, моя дорогая, моя нежная Мари, которую я всегда любил как дочь.
   Он отошел. Действительная слеза показалась на его глазу.
   - Фр... фр... - фыркал князь. - Говори, да или нет, хочешь ты или нет быть женою князя Анатоля Курагина. Ты говори: да или нет, - закричал он, - а потом я удерживаю за собой право сказать и свое мнение. Да, мое мнение и мою волю, - прибавил князь Николай Андреич, обращаясь к князю Василию и отвечая на его умоляющее выражение. Старый князь хотел оставить за собой возможность спасенья. - Да или нет? Ну?
   - Отец, ваша воля прежде всего.
   - Да или нет.
   - Моя воля, отец, никогда не покидать вас, никогда не разделять своей жизни с вашей. Я не хочу выходить замуж, - сказала она, решительно взглянув своими прекрасными глазами на князя Василия и на отца.
   - Вздор! Глупости! Вздор, вздор, вздор, - нахмурившись, за?кричал князь Николай Андреич, взял дочь за руку, притянул к себе и не поцеловал, но сделал ей больно руке. Она заплакала.
   Князь Василий встал.
   - Моя милая, я вам скажу, что этой минуты я никогда, никогда не забуду, но, моя добрейшая, дайте нам хоть малую надежду тронуть это сердце, столь доброе и великодушное. Скажите: может быть. Будущее так велико. Скажите: может быть.
   - Князь, что я сказала - есть все, что в моем сердце. Я благодарю за честь, но никогда не буду женой вашего сына.
   - Ну, и кончено, мой милый. Очень рад тебя видеть, очень рад тебя видеть. Поди к себе, княжна, поди, - говорил старый князь.
   "Мое призвание другое, - думала про себя княжна Марья, - мое призвание быть одиноко несчастной, мое призвание быть счаст?ливой другим счастьем, счастьем жертвовать собой для других.
   И что бы мне это ни стоило, я сделаю счастье бедной Каролины. Она так страстно его любит. Она так страстно раскаивается. Я все сделаю, чтобы устроить ее брак с ним. Ежели он не богат, я дам ей средства, я попрошу отца, я попрошу Андрея. Я так буду счастлива, когда она будет его женою. Она так несчастлива, чужая, одна, без помощи, и так страстно любит".
   Через день князь Василий с сыном уехали, и жизнь в Лысых Горах пошла по-старому.
  
  

III

  
   Долго Ростовы не имели известий о Николае. Только в начале зимы графу было передано письмо, на котором он узнал руку сына. Получив письмо, граф испуганно и поспешно, стараясь не быть замеченным, на цыпочках пробежал в свой кабинет, заперся и стал читать. Когда Анна Михайловна, узнав (как она все знала, что делалось в доме) о получении письма, тихими шагами вошла к графу, она застала его с письмом в руках рыдающим и вместе смеющимся.
   - Дорогой мой, - вопросительно-грустно и с готовностью всякого участия произнесла Анна Михайловна.
   Граф зарыдал еще больше.
   - Николай... письмо... голубчик ранен... был... ранен... голубчик мой... слава Богу... Графинюшке как сказать?..
   Анна Михайловна подсела к нему, отерла своим платком слезы с его глаз, с письма, закапанного ими, и свои слезы, и прочла письмо, успокоила графа и решила, что за обедом, до чая, она приготовит графиню, а после чая объявит все, коли Бог ей поможет. Все время обеда Анна Михайловна говорила о слухах войны, o Николае спросила два раза, когда получено было последнее письмо Николая, хотя она знала это и прежде, и заметила, что очень легко, может быть, и нынче получится письмо. Всякий раз, как графиня начинала беспокоиться и тревожно взглядывать то на графа, то на Анну Михайловну, Анна Михайловна самым незаметным образом сводила разговор на незначительные предметы. Наташа, из всего семейства более всех одаренная способностью чувствовать оттенки интонаций, взглядов и выражений лица, с начала обеда насторожила уши и знала, что что-нибудь есть между ее отцом и Анной Михайловной и что-то касающееся Николая. Но, несмотря на всю свою смелость (она знала, как чувствительна была ее мать ко всему, что касалось известий о Николае), она все-таки не решалась за обедом сделать вопрос, но от беспокойства за обедом ничего не ела и вертелась на стуле, не слушая замечаний своей гувернантки. После обеда она стремглав бросилась догонять Анну Михайловну в диванной и с разбега бросилась ей на шею.
   - Тетенька, голубушка, ангел, скажите, что вы знаете?
   - Ничего, мой друг.
   - Нет, душенька, голубчик, милая, персик, я Борю не буду любить, коли не скажете, я не отстану, я знаю, что вы знаете.
   Анна Михайловна покачала головой.
   - Ах, плутовка, дитя мое, - сказала она. - Но, ради бога, будь осторожна: ты знаешь, как это может поразить твою маму, - и она в коротких словах рассказала Наташе содержание письма, с обещанием не говорить никому.
   Наташа не последовала примеру Анны Михайловны, а с испуганным лицом вбежала к Соне, схватила ее за руку и, прошептав "важный секрет", потащила ее в детскую.
   - Николай! Ранен! Письмо! - проговорила она, торжествуя и радуясь силе впечатления, которое она произведет. Соня вдруг побледнела, как платок, задрожала и упала бы, коли бы ее не схватила Наташа. Впечатление, произведенное известием, было сильнее, чем того ожидала Наташа. Она сама расплакалась, унимая и успокаивая своего друга.
   - Вот видно, что все вы, женщины, плаксы, - сказал пузан Петя, однако сам испугавшийся больше всех при виде падающей Сони. - Я так очень рад и право очень рад, что Николай так отличился. Все вы нюни.
   Девочки засмеялись.
   - А ведь у тебя была истерика настоящая, - сказала Наташа, видимо, весьма этим гордая. - Я думала, что только у старых могут быть истерики.
   - Ты не читала письма? - спрашивала Соня.
   - Не читала, но она сказала, что все прошло и что он уже офицер.
   Петя, тоже молча, стал ходить по комнате.
   - Кабы я был на месте Николая, я бы еще больше этих французов убил, - сказал он вдруг, - такие они мерзкие!
   Соне, видимо, не хотелось говорить, она даже не улыбнулась на слова Пети и молча продолжала задумчиво смотреть в темное окно.
   - Я бы их побил столько, что кучу из них, - продолжал Петя.
   - Молчи, Петя, какой ты дурак.
   Петя обиделся, и все помолчали.
   - Ты его помнишь? - вдруг спросила Наташа.
   Соня улыбнулась.
   - Николая?
   - Нет, Соня, ты помнишь ли его так, чтоб хорошо помнить, чтобы все помнить? - с старательными жестами сказала Наташа, видимо, желая придать своим словам самое серьезное значение. -
   И я помню. Николая я помню, - сказала она, - а Бориса не помню. Совсем не помню.
   - Как? Не помнишь Бориса? - спросила Соня с удивлением.
   - Не то что не помню, - я знаю какой он, но не так помню, как Николая. Николая я закрою глаза и помню, а Бориса - нет (она закрыла глаза), так нет ничего.
   - Нет, я очень помню, - сказала Соня.
   - А ты напишешь ему? - спросила Наташа.
   Соня задумалась. Вопрос о том, как писать Николаю, и нужно ли писать, и как писать, был вопрос, мучивший ее. Теперь, когда он был уже офицер и раненый герой, хорошо ли было с ее стороны напоминать ему о себе и как будто о том обязательстве, которое он взял на себя в отношении ее? "Пускай он делает, как хочет, - думала она. - Мне довольно только любить его. А он может подумать, получив мое письмо, что я напоминаю ему что-нибудь".
   - Не знаю, я думаю, коли он пишет, и я напишу, - радостно улыбаясь, сказала Соня.
   - И тебе не стыдно будет писать ему?
   - Нет, отчего? - сказала Соня, смеясь сама не зная чему.
   - А мне стыдно будет писать Борису. Я не буду писать.
   - Да отчего же стыдно?
   - Да так, я не знаю. Неловко, стыдно.
   - А я знаю, отчего ей стыдно будет, - сказал Петя, обиженный первым замечанием Наташи, - оттого, что она была влюблена в этого толстого с очками (так называл Петя Пьерa), а теперь влюблена в певца этого (Петя говорил об итальянце, Наташином учителе пения), - вот ей и стыдно.
   - Ах, Петя, полно, как тебе не стыдно, мы все так рады, а ты ссоришься. Поговорим лучше про Николая.
   - Петя, ты глуп, - сказала Наташа. - А нынче, как он был мил, прелесть, - обратилась она к Соне (говоря про учителя пения). - Он мне сказал, что лучше моего голоса он не слыхал, и когда он поет, так у него на горле шишка делается - такая прелесть.
   - Ах, Наташа, как ты можешь про кого-нибудь думать теперь? - сказала Соня.
   - А я не знаю. Я сейчас думала, я, верно, не люблю Бориса. Так он милый, я его люблю, но не так, как ты. Я бы не сделала истерику, как ты. Как же я его не помню? - Наташа закрыла глаза. - Не могу, не помню.
   - Так неужели ты в Фецони влюблена? Ах, Наташа, какая ты смешная, - с упреком сказала Соня.
   - Теперь в Фецони, а прежде в Пьерa, а еще прежде в Бориса, - сердито сказала Наташа. - А теперь в Фецони, и люблю его, и люблю, и выйду за него замуж, и сама буду певицей.
   Графиня действительно была приготовлена намеками Анны Михайловны во время обеда. Уйдя к себе, она, сидя на кресле, не спускала глаз с миниатюрного портрета сына, вделанного в табакерке, и поплакала. Анна Михайловна с письмом на цыпочках подошла к комнате графини и остановилась.
   - Не входите, - сказала она старому графу, шедшему за ней, - после, - и затворила за собой дверь.
   Граф приложил ухо к замку и стал слушать.
   Сначала он слышал звуки равнодушных речей, потом один звук голоса Анны Михайловны, говорившей длинную речь, потом вскрик, потом молчание, потом опять оба голоса вместе говорили с радостными интонациями, и потом шаги, и Анна Михайловна отворила ему дверь. На лице Анны Михайловны было гордое, счастливое и успокоенное выражение оператора, окончившего трудную ампутацию и вводящего публику для того, чтоб она могла оценить его искусство.
   - Готово, - сказала она графу, торжественным жестом указывая на графиню, которая держала в одной руке табакерку с портретом, в другой - письмо и прижимала губы то к тому, то к другому.
   Увидав графа, она протянула к нему руки, обняла его лысую голову и через лысую голову опять посмотрела на письмо и портрет и опять для того, чтобы прижать их к губам, слегка оттолкнула лысую голову. В письме был кратко описан поход и два сражения и сказано, что целует руки мaм< и пaп<, прося их благословения, и целует Веру, Наташу, Петю и еще просит поцеловать дорогую Соню, о которой он часто вспоминает, как он вспоминает и о всех. Кроме того, он кланяется мистеру Шелингу и мадам Юбер, и няне, и всем людям. В постскриптуме было сказано о деньгах.
   Письмо это было прочитано сотни раз, но те, кто считались достойными его слышать, должны были приходить к графине. Так приходили гувернеры, няни, шут, Митенька, некоторые знакомые, и графиня перечитывала его с новым наслаждением сотый раз и всякий раз открывала по этому письму новые добродетели в своем Николае. Как странно, необычайно радостно ей было, что сын ее - тот сын, что трепетал в ней в самой двадцать лет тому назад, тот сын, за которого она ссорилась с баловником-графом, тот сын, который выучился говорить "chPre maman" так недавно, что этот сын теперь там, в чужой земле, в чужой среде, мужественный мужчина, не боящийся смерти и пишущий письма. Весь всемирный вековой опыт, указывающий на то, что дети незаметным путем от колыбели делаются мужами, не существовал, возмужание ее сына было для нее так же необычайно радостно, как будто и не было никогда миллионов миллионов людей, точно так же возмужавших. Как она не ждала никогда, чтобы возможно было, чтобы то существо, которое трепетало в ее чреве, закричало бы, и стало сосать грудь, и стало бы говорить, понимать, учиться и теперь быть мужем, слугою отечества и образцом сыновей и граждан, так и теперь не верилось ей, что это же существо могло быть тем сильным, храбрым мужчиной, образцом сыновей и людей, которым он был теперь, судя по этому письму.
   - Что за стиль! Как он описывает мило! - говорила она, читая описательную часть письма. - И что за душа! Об себе ничего, ничего! О каком-то Денисове, а сам, верно, храбрее их всех. Ничего не пишет о своих страданиях. Что за сердце! Как его узнаю! И как вспомнил всех! Никого не забыл!
   Более недели готовились, писались брульоны (черновики), представлялись на рассмотрение графини, переписывались набело письма к Николаю от всего дома. Анна Михайловна, практическая женщина, сумела устроить себе и своему сыну протекцию в армии даже и для переписки. Она имела случай посылать свои письма с курьером к великому князю Константину Павловичу, который командовал гвардией. По слухам, гвардия должна была уже присоединиться к армии Кутузова в то время, как дойдет письмо, и потому решено было отослать письма и деньги через курьера великого князя к Борису, и Борис уже должен был доставить их к Николаю. Письма были от старого графа, от графини, от П

Другие авторы
  • Муравский Митрофан Данилович
  • Великопольский Иван Ермолаевич
  • Немирович-Данченко Владимир Иванович
  • Чулков Михаил Дмитриевич
  • Уэллс Герберт Джордж
  • Арцыбашев Михаил Петрович
  • Боборыкин Петр Дмитриевич
  • Силлов Владимир Александрович
  • Якубовский Георгий Васильевич
  • Кано Леопольдо
  • Другие произведения
  • Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Аргивяне
  • Белый Андрей - Итальянские письма Андрея Белого
  • Минченков Яков Данилович - Брюллов Павел Александрович
  • Вяземский Петр Андреевич - Несколько слов о народном просвещении в настоящее время
  • Некрасов Николай Алексеевич - Заметки о журналах (за) февраль 1856 года
  • Пушкин Александр Сергеевич - Пророк
  • Лопатин Герман Александрович - Е. Ю. Григорович. Г. А. Лопатин
  • Чехова Мария Павловна - М. П. Чехова: краткая справка
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Краткая история Франции до Французской революции. Сочинение Мишле...
  • Бенедиктов Владимир Григорьевич - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 206 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа