Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Первый вариант романа, Страница 12

Толстой Лев Николаевич - Война и мир. Первый вариант романа



ывая неудачу товарища-дипломата, - особенно хорошо то, что канцлер прямо сказал ему, что назначение его в Лондон есть повышение и чтоб он так и смотрел на это. Видели бы вы его фигуру при этом!.. Но что всего хуже, господа, я вам выдаю Курагина: человек в несчастии, и этим-то пользуется этот донжуан, этот ужасный человек.
   Князь Ипполит лежал в вольтеровском кресле, положив ноги через ручку; он дико засмеялся.
   - Ну-ка, ну-ка, - сказал он.
   - О, донжуан! О, змея, - послышались голоса.
   - Вы не знаете, Болконский, - обратился Билибин к князю Андрею, - что все ужасы французской армии (я чуть было не сказал русской армии) ничто в сравнении с тем, что наделал между женщинами этот человек.
   - Женщина - подруга мужчины, - сентенциозно произнес князь Ипполит и стал смотреть в лорнет на свои поднятые ноги.
   Билибин и наши бесцеремонно расхохотались, глядя в глаза Ипполиту. Князь Андрей видел, что этот Ипполит, которого он (д\лжно было признаться) почти ревновал к своей жене, был просто шутом этой веселой компании.
   - Нет, я должен вас угостить Курагиным, - сказал Билибин тихо Болконскому. - Он прелестен, когда рассуждает о политике; надо видеть эту важность.
   Он подсел к Ипполиту и, собрав на лбу свои складки, завел с ним разговор о политике. Князь Андрей и другие обступили обоих.
   - Берлинский кабинет не может выразить свое мнение о союзе, - начал Ипполит, значительно оглядывая всех, - не выражая... как в своей последней ноте... вы понимаете... вы понимаете... впрочем, если его величество император не изменит сущности нашего союза...
   Князь Андрей, несмотря на то, что наши с радостными лицами слушали Ипполита, с отвращением отошел; но Ипполит схватил его за руку.
   - Подождите, я не кончил... - продолжал он, желая, очевидно, внушить новому лицу уважение к своим политическим соображениям. - Я думаю, что вмешательство будет прочнее, чем невмешательство. И... - он помолчал, - невозможно считать дело оконченным непринятием нашей депеши от 28 ноября. Вот чем все это кончится.
   И он отпустил руку Болконского, показывая тем, что теперь он совсем кончил.
   - Демосфен! Я узнаю тебя по камешку, который ты скрываешь в своих золотых устах, - сказал Билибин, у которого шапка волос подвинулась на голове от удовольствия.
   И все засмеялись дружным и оживленным хохотом, особенно возбуждаемым от хохота самого Ипполита, который, видимо, страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, причем растягивалось его всегда неподвижное лицо.
   - Ну, вот что, господа, - сказал Билибин, - Болконский мой гость, в доме и здесь. И я хочу его угостить, сколько могу, всеми радостями здешней жизни. Если бы мы были в Вене, это было бы легко; но здесь, в этой скверной моравской дыре, это трудно, и я прошу у всех вас помощи. Надо показать ему Брюнн. Вы возьмите на себя театр, я общество; вы, Ипполит, разумеется, женщин.
   - Надо ему показать Амели, прелесть! - сказал одни из наших, целуя кончики пальцев. - Поедемте со мной.
   - А оттуда едем к баронессе Зайфер. Я для вас выезжаю нынче первый раз, а ночь ваша, коли вы желаете ею воспользоваться. Кто-нибудь из господ может вас руководить.
   - Вообще этого кровожадного солдата Болконского, - сказал кто-то, - надо обратить к более человеколюбивым взглядам.
   - И чтоб он полюбил наш Брюнн и нашу Вену милую!
   - Однако мне пора ехать, - взглядывая на часы, сказал Болконский, который, несмотря на суету разговора, ни на минуту не забывал предстоящего представления императору.
   - Куда вы?
   - К императору.
   - О! О! О!
   - Ну, до свидания, Болконский! До свидания, князь, приезжайте же обедать раньше, - послышались голоса. - Мы беремся за вас.
   - Старайтесь как можно более расхваливать порядок в доставлении провианта и маршрутов, когда будете говорить с императором, - сказал Билибин, провожая до передней Болконского.
   - И желал бы хвалить, но не могу, сколько знаю, - улыбаясь отвечал Болконский.
   - Ну, вообще как можно больше говорите. Его страсть - аудиенции, а говорить сам он не любит и не умеет, как увидите.
  
  

XIII

  
   Император Франц подошел к князю Андрею, стоявшему в назначенном месте между австрийскими офицерами на выходе, и сказал ему скоро несколько невнятных, но, очевидно, ласковых слов и прошел дальше. После выхода вчерашний флигель-адъютант, сделавшийся нынче совсем другим, учтивым и деликатным человеком, передал Болконскому желание императора видеть его еще раз. Прежде чем вступить в кабинет, князь Андрей, при виде шептавшихся придворных, при виде того уважения, которое ему оказывали теперь, когда узнали, что он будет принят императором, почувствовал, что и его волновало предстоящее свидание. Но опять это чувство волнения в одно мгновение превратилось в его душе в чувство презрения к условному величию и к этой толпе шепчущих придворных, готовых изменить себе и правде в угоду императору. "Нет, - сказал себе князь Андрей, - в какое бы трудное положение ни был я поставлен предстоящим свиданием, я откину все соображения и скажу одну полную и прямую правду". Но разговор, который произошел между им и императором, не подал ему случая говорить ни правды, ни неправды. Император Франц принял его, стоя посредине комнаты. Перед тем, как начинать разговор, князя Андрея поразило то, что император как будто смешался, не зная, что сказать, и покраснел.
   - Скажите, когда началось сражение? - спросил он поспешно. Князь Андрей ответил. После этого вопроса следовали другие, столь же простые вопросы: "здоров ли Кутузов", "как давно выехал он из Кремса?" и т.п. Император говорил с таким выражением, как будто вся цель его состояла только в том, чтобы сделать известное количество вопросов. Ответы же на эти вопросы, как было слишком очевидно, не могли интересовать его.
   - В котором часу началось сражение? - спросил император.
   - Не могу донести вашему величеству, в котором часу началось сражение с фронта, но в Дюренштейне, где я находился, войско начало атаку в шестом часу вечера, - сказал Болконский, оживляясь и при этом случае предполагая, что ему удастся представить уже готовое в его голове, правдивое описание всего того, что он знал и видел. Но император улыбнулся и перебил его.
   - Сколько миль?
   - Откуда и докуда, ваше величество?
   - От Дюренштейна до Кремса?
   - Три с половиною мили, ваше величество.
   - Французы оставили левый берег?
   - Как доносили, лазутчики в ночь на плотах переправились последние.
   - Достаточно ли фуража в Кремсе?
   - Фураж не был доставлен в том количестве...
   Император перебил его.
   - В котором часу убит генерал Шмидт?..
   Сделав этот последний вопрос, требовавший краткого ответа, император сказал, что он благодарит, и наклонился. Князь Андрей вышел, и, сам не зная отчего, в первую минуту, несмотря на поразительную простоту фигуры и приемов императора, несмотря на свою философию, князь Андрей почувствовал себя не совсем трезвым. Его окружили, когда он вышел из двери кабинета, со всех сторон глядели на него ласковые глаза, улыбки и слышались ласковые слова. Вчерашний учтивый флигель-адъютант делал ему ласковые упреки, зачем он не остановился во дворце в отделении для иностранных курьеров. Военный министр подошел, поздравляя его с орденом Марии-Терезии 3-й степени, которым жаловал его император. Он не знал, кому отвечать, и несколько секунд собирался с мыслями. Русский посланник взял его за плечо, отвел к окну и стал говорить с ним. Противно ожиданиям его и Билибина представление имело полный успех. Назначено было благодарственное молебствие. Кутузов был награжден Марией-Терезией большого креста, и вся армия получила награды. Императрица желала видеть князя Болконского, и приглашения на обеды и вечера сыпались на него со всех сторон.
   По возвращении из дворца князь Андрей, сидя в коляске, мысленно сочинял письмо к отцу обо всех обстоятельствах сражения, поездки в Брюнн и разговора с императором. О чем он ни думал, разговор с императором, этот пустой, этот просто глупый разговор, возникал снова в его воображении со всеми малейшими подробностями выражения лица и интонации императора Франца.
   "В котором часу убили генерала Шмидта? - повторял он сам себе. - Очень нужно было ему знать, в котором именно часу убит генерал Шмидт. Отчего он не спросил, во сколько минут и секунд? Какие важные для государства соображения он выведет из этого знания? Но хуже и глупее вопроса - то волнение, с которым я приступал к этому разговору. И волнение всех этих стариков при мысли о том, что он говорил со мной. Два дня тому назад, стоя под пулями, из которых каждая могла принести смерть, я не испытывал и сотой доли того волнения, которое я почему-то ощущал, разговаривая с этим простым, добрым и вполне ничтожным человеком. Да, надо быть философом", - заключил он и, вместо того чтобы ехать прямо к Билибину, поехал в книжную лавку запастись на поход книгами. Он засиделся, перебирая неизвестные ему философские сочинения, более часа. Когда он подъехал к крыльцу Билибина, его удивил вид стоявшей тут до половины уложенной брички, и Франц, слуга Билибина, который с расстроенным видом выбежал ему навстречу.
   - Ах! Ваше сиятельство! - говорил Франц. - Несчастье!
   - Что такое? - спросил Болконский.
   - Мы отправляемся еще далее, бог знает куда. Злодей уже опять за нами по пятам.
   Билибин вышел навстречу Болконскому. На всегда спокойном лице Билибина было волнение.
   - Нет, нет, признайтесь, что это прелесть, - говорил он, - эта история с Таборским мостом в Beне. Они перешли его без сопротивления.
   Князь Андрей ничего не понимал.
   - Да откуда же вы, что вы не знаете того, что уже знают все кучера в городе? Разве вы не из дворца?
   - Из дворца. Я видел и императора. Кутузов получил большой крест Марии-Терезии.
   - Теперь не до крестов дело. Неужели там ничего не знают?
   - Ничего, может быть, после меня; я оттуда заехал в лавки... Да в чем дело?
   - Ну, теперь я понимаю. В чем дело? Это прекрасно!.. Французы перешли мост, который защищает Ауэрсперг, и мост не взорвали, так что Мюрат бежит теперь по дороге к Брюнну и нынче-завтра они будут здесь.
   - Как здесь? Да как же не взорвали мост, когда он минирован?
   - А это я у вас спрашиваю. Этого никто, и сам Бонапарт, не знает.
   Болконский пожал плечами.
   - Но ежели мост перейден, значит, и армия погибла, она будет отрезана, - сказал он.
   - Я думаю.
   - Но как же это случилось?
   - В этом-то и штука, и прелесть. Слушайте. Вступают французы в Вену, как я вам говорил. Все очень хорошо. На другой день, то есть вчера, господа маршалы, Мюрат, Ланн и Бельяр, садятся верхом и отправляются на мост. (Заметьте, все трое гасконцы.) "Господа, - говорит один, - вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован и что перед нами грозное мостовое укрепление и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Поедемте втроем и возьмем этот мост". "Поедемте", - говорят другие, и они отправляются и берут мост, переходят его, и теперь со всею армией по эту сторону Дуная направляются на нас, на вас и на ваши сообщения.
   - Полноте шутить.
   - Нисколько не шучу, - продолжал Билибин, отвечая на нетерпеливое и недоверчивое движение Болконского, - ничего нет справедливее и печальнее. Господа эти приезжают на мост одни и поднимают белые платки, уверяют, что перемирие и что они, маршалы, едут для переговоров с князем Ауэрспергом. Дежурный офицер пускает их в мостовое укрепление. Они рассказывают ему тысячу гасконских глупостей, говорят, что война кончена, что император Франц назначил свидание Бонапарту, что они желают видеть князя Ауэрсперга, и тысячу гасконцев и проч. Офицер посылает за Ауэрспергом, господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки, а между тем французский батальон, незамеченный, входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду и подходит к мостовым укреплениям. Наконец, является сам генерал-лейтенант, наш милый князь Ауэрсперг фон Маутерн. "Милый неприятель! Цвет австрийского воинства, герой турецких войн! Вражда кончена, мы можем подать друг другу руку... Император Наполеон сгорает желанием узнать князя Ауэрсперга". Одним словом, эти господа недаром гасконцы, так забрасывают этого индейского петуха Ауэрсперга прекрасными словами, он так прельщен своею столь быстро установившеюся интимностью с французскими маршалами, так ослеплен видом мантии и страусовых перьев Мюрата, что он видит только их огонь и забывает о своем, о том, который он обязан был открыть против неприятеля.
   (Несмотря на живость своей речи, Билибин не забыл приостановиться после этого, чтобы дать время оценить его.)
   Французский батальон вбегает на мостовое укрепление, заколачивают пушки, и мост взят. Нет, но, что лучше всего, - продолжал он, успокаиваясь в своем волнении прелестью собственного рассказа, - это то, что сержант, приставленный к той пушке, по сигналу которой должно было зажигать мины и взрывать мост, сержант этот, увидав, что французские войска бегут на мост, хотел уже стрелять, но Ланн отвел его руку. Сержант, который, видно, был умнее своего генерала, подходит к Ауэрспергу и говорит: "Князь, вас обманывают, вот французы!" Мюрат видит, что дело проиграно, ежели дать говорить сержанту. Он с притворным удивлением (настоящий гасконец) обращается к Ауэрспергу: "Я не узнаю столь хваленную в мире австрийскую дисциплину, - говорит он, - и вы позволяете так говорить с вами низшему чину". Это гениально. Князь Ауэрсперг оскорбляется и приказывает арестовать сержанта. Нет, признайтесь, что это прелесть - вся эта история с мостом. Это не то что глупость, не то что подлость.
   - Быть может, измена, - сказал князь Андрей, видимо, не могший разделить удовольствия, которое находил Билибин в глупости рассказанного факта. Рассказ этот мгновенно изменил его вынесенное из дворца городское, великосветское расположение духа. Он думал о том положении, в которое поставлена теперь армия Кутузова, думал о том, как ему, вместо покойных дней в Брюнне, предстоит тотчас скакать к армии и участвовать там или в отчаянной борьбе, или в позоре. И серые шинели, раны, пороховой дым и звуки пальбы мгновенно возникли живо в его воображении. И опять в эту минуту, как и всегда, когда он думал об общем ходе дел, в его душе странно соединилось сильное, гордое патриотическое чувство страха за поражение русских с торжеством о торжестве своего героя. Кампания кончена. Все силы всей Европы, все расчеты, все усилия уничтожены в два месяца гением и счастьем этого непостижимого рокового человека...
   - Также нет. Это ставит двор в самое нелепое положение, - продолжал Билибин - Это ни измена, ни подлость, ни глупость, это как при Ульме... - Он как будто задумался, отыскивая выражение, - это маковщина. Мы обмакнулись, - заключил он, чувствуя, что он сказал un mot и свежее mot, такую шутку, которую будет повторять. Собранные до тех пор складки на лбу быстро распустились в знак удовольствия, и он, слегка улыбаясь, стал рассматривать свои ногти.
   - Куда вы? - сказал он вдруг, обращаясь к князю Андрею, который ни слова не сказал, встал и направился в свою комнату.
   - Я еду.
   - Куда?
   - В армию.
   - Да вы хотели остаться еще два дня.
   - А теперь я еду сейчас.
   И князь Андрей, сделав распоряжение об отъезде, ушел в свою комнату.
   - Знаете что, мой милый, - сказал Билибин, входя к нему в комнату. - Я подумал об вас. Зачем вы поедете? - И в доказательство неопровержимости этого довода складки все сбежали с лица.
   Князь Андрей вопросительно посмотрел на своего собеседника и ничего не ответил.
   - Зачем вы поедете? Я знаю, вы думаете, что ваш долг скакать в армию теперь, когда армия в опасности. Я это понимаю, мой милый, это героизм.
   - Нисколько, - сказал князь Андрей.
   - Но вы философ; будьте же им вполне, посмотрите на вещи с другой стороны, и вы увидите, что ваш долг, напротив, беречь себя. Предоставьте это другим, которые ни на что более не годны. Вам не велено приезжать назад, и отсюда вас не отпустили, стало быть, вы можете остаться и ехать с нами, куда нас повлечет наша несчастная судьба. Говорят, едут в Ольмюц. А Ольмюц очень милый город. И мы с вами вместе спокойно поедем в моей коляске.
   - Вы шутите, Билибин, - сказал Болконский.
   - Я говорю вам искренно и дружески. Рассудите. Куда и для чего вы поедете теперь, когда вы можете оставаться здесь? Вас ожидает одно из двух (он собрал кожу над левым виском): или не доедете до армии, и мир будет заключен, или поражение и срам со всею кутузовскою армией.
   И Билибин распустил кожу, чувствуя, что дилемма его неопровержима.
   - Этого я не могу рассудить, - холодно отвечал князь Андрей. - Больше, чем философ, я человек, и потому я еду.
   - Милый мой, вы герой, - сказал Билибин.
   - Вовсе нет, я простой офицер, исполняющий свой долг, вот и все, - не без гордости сказал князь Андрей.
  
  

XIV

  
   В ту же ночь, откланявшись военному министру, Болконский ехал к армии, сам не зная, где он найдет ее, и опасаясь по дороге к Кремсу быть перехваченным французами.
   В Брюнне все придворное население укладывалось, и уже отправлялись тяжести в Ольмюц. Для чего Болконский поехал в армию, а не остался в Брюнне, какими рассуждениями он дошел до этого, он не мог бы сказать. Как только он услыхал страшное известие от Билибина, мгновенно медаль жизни, на которую он смотрел с веселой стороны, перевернулась. Он увидел одно дурное во всем и инстинктивно почувствовал необходимость принять участие во всем этом дурном. "Ничего не может выйти, кроме сраму и погибели для наших войск, при условиях, в которых мы боремся с этим роковым гением", - думал он с мрачными мыслями, усталый, голодный и сердитый, миновав французов и подъезжая на другой день к тому месту, где, по слухам, должен был находиться Кутузов. Около Эцельсдорфа князь Андрей выехал на дорогу, по которой с величайшею поспешностью и в величайшем беспорядке двигалась русская армия. Дорога была так запружена повозками, что невозможно было ехать в экипаже. Взяв у казачьего начальника лошадь и казака, князь Андрей, обгоняя обозы, ехал отыскивать главнокомандующего и свою повозку. Самые зловещие слухи о положении армии доходили до него дорогой; вид же беспорядочно бегущей армии еще более утвердил его в убеждении, что дело кампании окончательно проиграно. Он смотрел на все совершавшееся вокруг него презрительно и грустно, как человек, уже не принадлежащий к этому миру.
   "Эта русская армия, которую английское золото принесло сюда с конца света, отведает ту же участь, участь ульмской армии", - вспомнил он слова приказа Бонапарта своей армии перед началом кампании, и слова эти одинаково возбуждали в нем удивление к гениальному герою и чувство оскорбленной гордости. "Ничего не остается, кроме как умереть, - думал он. - Что же, коли нужно!
   Я сделаю это не хуже других".
   Беспорядок и поспешность движения армии, увеличиваемые беспрестанно повторяемыми приказаниями главного штаба идти сколь возможно скорее, достигли высшей степени. Шутники-казаки, хотевшие посмеяться над спавшими в повозках денщиками, крикнули: "Французы", - и проскакали мимо. Крик: "Французы!" - как нарастающий ком снега прокатился по всей колонне: всё бросилось, давя и обгоняя друг друга, и послышались даже выстрелы и батальный огонь пехоты, стрелявшей сама не зная в кого. Едва через четверть часа могли начальники движения остановить эту суматоху, стоившую жизни нескольким человекам, которые были задавлены, и одному, который был застрелен.
   Князь Андрей с равнодушным презрением смотрел на эти бесконечные, мешавшие команды, повозки, парки, артиллерию, и опять повозки, повозки и повозки всех возможных видов, обгонявшие одна другую и в три, в четыре ряда запружавшие грязную дорогу. Со всех сторон, назади и впереди, покуда хватал слух, слышались звуки колес, громыхание кузовов телег и лафетов, лошадиный топот, удары кнутом, крики понуканий, ругательства солдат, денщиков и офицеров. По краям дороги видны были беспрестанно то павшие ободранные и неободранные лошади, то сломанные повозки, у которых, дожидаясь чего-то, сидели одинокие солдаты, то отделившиеся от команд солдаты, которые толпами направлялись в соседние деревни или тащили из деревень кур, баранов, сено или мешки, чем-то наполненные. На спусках и подъемах толпы делались гуще, и стоял непрерывный стон криков. Солдаты, утопая по колено в грязи, на руках подхватывали орудия и фуры; бились кнуты, скользили копыта, лопались постромки и надрывались криками груди. Офицеры, заведовавшие движением, то вперед, то назад проезжали между обозами. Голоса их были слабо слышны среди общего гула, и по лицам их видно было, что они отчаивались в возможности остановить этот беспорядок.
   "Вот оно, уважаемое православное воинство", - подумал Болконский, вспоминая слова Билибина.
   Желая спросить у кого-нибудь из этих людей, где главнокомандующий, он подъехал к обозу. Прямо против него ехал странный, в одну лошадь экипаж, видимо, устроенный домашними солдатскими средствами, представлявший середину между телегой, кабриолетом и коляской. В экипаже правил солдат и сидела под кожаным верхом за фартуком женщина, вся обвязанная платками. Князь Андрей подъехал и уже обратился с вопросом к солдату, когда его внимание обратили отчаянные крики женщины, сидевшей в кибиточке. Офицер, заведовавший обозом, бил солдата, сидевшего кучером в этой колясочке, за то, что он хотел объехать других, и плеть попадала по фартуку экипажа. Женщина пронзительно кричала. Увидав князя Андрея, она высунулась из-за фартука и, махая худыми руками, выскочившими из-под коврового платка, кричала:
   - Адъютант! Господин адъютант!.. Ради бога... защитите! Что ж это будет?.. Я лекарская жена 7-го егерского... не пускают, мы отстали, своих потеряли...
   - В лепешку расшибу, заворачивай! - кричал озлобленный офицер на солдата. - Заворачивай назад со шлюхой своею.
   - Господин адъютант, защитите. Что ж это? - кричала лекарша.
   - Извольте пропустить эту повозку. Разве вы не видите, что это женщина? - сказал князь Андрей, подъезжая к офицеру.
   Офицер взглянул на него и, не отвечая, поворотился опять к солдату.
   - Я-те объеду... Назад!..
   - Пропустите, я вам говорю, - опять повторил, поджимая губы, князь Андрей.
   - А ты кто такой? - вдруг с пьяным бешенством обратился к нему офицер. - Ты кто такой? Ты (он особенно упирал на ты) начальник, что ль? Здесь я начальник, а не ты. Ты, назад, - повторил он, - в лепешку расшибу.
   Это выражение, видимо, понравилось офицеру.
   - Важно отбрил адъютантика, - послышался голос сзади.
   Князь Андрей видел, что офицер находился в том пьяном припадке беспричинного бешенства, в котором люди не помнят, что говорят. Он видел, что его заступничество за лекарскую жену в кибиточке исполнено того, чего он боялся больше всего в мире, того, что называется глупо-смешным, но инстинкт его говорил другое. Не успел офицер договорить последних слов, как князь Андрей, со страшно изуродованным бешенством лицом, подъехал к нему и поднял нагайку.
   - Из-воль-те про-пус-тить!
   Офицер махнул рукой и торопливо отъехал прочь.
   - Все от этих штабных беспорядок весь, - проворчал он. - Делайте ж как знаете.
   Князь Андрей торопливо, не поднимая глаз, отъехал от лекарской жены, называвшей его спасителем, и, с отвращением вспоминая мельчайшие подробности этой унизительной сцены, поскакал дальше к той деревне, где, как ему сказали, находился главнокомандующий.
   Въехав в деревню, он слез с лошади и пошел к первому дому с намерением отдохнуть хоть на минуту, съесть что-нибудь и привести в ясность все эти оскорбительные, мучившие его мысли.
   "Это толпа мерзавцев, а не войско", - думал он, подходя к окну первого дома, когда знакомый ему голос назвал его по имени.
   Он оглянулся. Из маленького окна высовывалось красивое лицо Несвицкого. Несвицкий, махая руками, звал его к себе.
   - Болконский! Болконский! Не слышишь, что ли? Иди скорее, - кричал он.
   Войдя в дом, князь Андрей увидал Несвицкого и еще другого адъютанта. Они поспешно обратились к Болконскому с вопросом, не знает ли он чего нового? На их столь знакомых ему лицах князь Андрей прочел выражение тревоги и беспокойства. Выражение это особенно заметно было на всегда смеющемся лице Несвицкого.
   - Где главнокомандующий? - спросил Болконский.
   - Здесь, в этом доме, - отвечал адъютант.
   - Ну, что ж? Правда, что мир и капитуляция? - спрашивал Несвицкий.
   - Я у вас спрашиваю. Я ничего не знаю, кроме того, что я насилу добрался до вас.
   - А у нас, брат, что! Ужас! Винюсь, брат, над Макком смеялись, а самим еще хуже приходится, - сказал Несвицкий. - Да садись же, поешь чего-нибудь.
   - Теперь, князь, ни повозок, ничего не найдете, и ваш Петр бог его знает где, - сказал другой адъютант.
   - Где ж главная квартира? В Цнайме ночуем?
   - А я так перевьючил себе все, что мне нужно, на двух лошадей, - сказал Несвицкий, - и вьюки отличные мне сделали. Хоть через Богемские горы удирать. Плохо, брат. Да что ты, верно, нездоров, что так вздрагиваешь? - спросил Несвицкий, заметив, как князя Андрея дернуло, будто от прикосновения к лейденской банке.
   - Ничего, - ответил князь Андрей.
   Он вспомнил в эту минуту о недавнем столкновении с лекарскою женой и фурштатским офицером.
   - Что главнокомандующий здесь делает? - спросил он.
   - Ничего не понимаю, - сказал Несвицкий.
   - Я одно понимаю, что все мерзко, мерзко и мерзко, - сказал князь Андрей и пошел в дом, где стоял главнокомандующий.
   Пройдя мимо экипажа Кутузова, верховых замученных лошадей свиты и казаков, громко говоривших между собою, князь Андрей вошел в сени. Сам Кутузов, как сказали князю Андрею, находился в избе с князем Багратионом и Вейротером. Это был австрийский генерал, заменивший убитого Шмидта. В сенях же маленький Козловский сидел на корточках перед писарем. Писарь на перевернутой кадушке, заворотив обшлага мундира, поспешно писал. Лицо Козловского было измученное - он, видно, тоже не спал ночь - и мрачное, озабоченное, больше чем когда-нибудь. Он взглянул на князя Андрея и даже не кивнул ему головой.
   - Вторая линия... Написал? - продолжал он, диктуя писарю. - Киевский гренадерский, Подольский...
   - Не поспеешь, ваше высокоблагородие, - отвечал писарь, непочтительно и сердито оглядываясь на Козловского.
   Из-за двери слышен был в это время оживленно-недовольный голос Кутузова, перебиваемый другим, незнакомым голосом. В звуке этих голосов, в невнимании, с которым взглянул на него Козлов?ский, в непочтительности измученного писаря, в самом том факте, что писарь и Козловский сидели так близко от главнокомандующего на полу около кадушки, что казаки, державшие лошадей, смеялись громко под окном дома, князь Андрей чувствовал, что должно было случиться что-нибудь важное и несчастливое. Князь Андрей, однако, настоятельно обратился к Козловскому с вопросами.
   - Сейчас, князь, - сказал Козловский. - Диспозиция Багра?тиону.
   - А капитуляция?
   - Никакой нет, сделаны все распоряжения к сражению.
   Князь Андрей направился к двери, из-за которой слышны были голоса.
   Но в то время как он хотел отворить дверь, голоса в комнате замолкли, дверь сама отворилась, и Кутузов показался на пороге. Князь Андрей стоял прямо против Кутузова, но по выражению единственного зрячего глаза главнокомандующего видно было, что мысль и забота так сильно занимали его, что как будто застилали ему зрение. Он прямо смотрел на лицо своего адъютанта и не узнавал его.
   - Ну что, кончили? - обратился он к Козловскому.
   - Сию секунду, ваше высокопревосходительство.
   Багратион, невысокий, с восточным типом твердого и неподвижного лица, сухой, еще не старый человек, вышел за главнокомандующим.
   - Честь имею явиться, - повторил довольно громко князь Андрей, подавая конверт.
   - А, из Вены? Хорошо. После, после.
   Кутузов вышел с Багратионом на крыльцо.
   - Ну, князь, прощай! Христос с тобой. Благословляю тебя на великий подвиг.
   Лицо Кутузова неожиданно смягчилось, и слезы показались в его глазах. Он притянул к себе левою рукою Багратиона, а правой, на которой было кольцо, видимо, привычным жестом перекрестил его и подставил ему пухлую щеку, вместо которой Багратион поцеловал его в шею.
   - Христос с тобой! - повторил Кутузов и подошел к коляске.
   - Садись со мной, - сказал он Болконскому.
   - Ваше высокопревосходительство, я желал бы быть полезен здесь. Позвольте мне остаться в отряде князя Багратиона.
   - Садись, - сказал Кутузов, заметив, что Болконский медлит, - мне хорошие офицеры самому нужны, самому нужны.
   Они сели в коляску и молча проехали несколько минут.
   - Еще впереди много, много будет всего, - сказал он со старческим выражением проницательности, как будто поняв, что делалось в душе Болконского. - Ежели из отряда его придет завтра одна десятая часть, я буду благодарить Бога, - прибавил Кутузов, как бы говоря сам с собой.
   Князь Андрей взглянул на Кутузова, и ему невольно бросились в глаза, в полуаршине от него, чисто промытые сборки шрама на виске Кутузова, где измаильская пуля пронизала ему голову. "Да, он имеет право так спокойно говорить о погибели этих людей", - подумал Болконский.
   - От этого я и прошу отправить меня в этот отряд, - сказал он.
   Кутузов не ответил. Он, казалось, уж забыл о том, что было сказано им, и сидел задумавшись. Через пять минут, плавно раскачиваясь на мягких рессорах коляски, Кутузов обратился к князю Андрею. На лице его не было и следа волнения. Он с тонкою насмешливостью расспрашивал князя Андрея о подробностях его свидания с императором и отзывах, слышанных при дворе о кремском деле. Видно было, что он предвидел все, что рассказывал его адъютант.
  

XV

  
   Кутузов через своего лазутчика получил 1-го ноября известие, ставившее командуемую им армию почти в безвыходное положение. Лазутчик доносил, что французы в огромных силах, перейдя Венский мост, направились на путь сообщения Кутузова с войсками, шедшими из России. Ежели бы Кутузов решился оставаться в Кремсе, то полуторастатысячная армия Наполеона отрезала бы его от всех сообщений, окружила бы его сорокатысячную изнуренную армию, и он находился бы в положении Макка под Ульмом. Ежели бы Кутузов решился оставить дорогу, ведшую на сообщения с войсками из России, то он должен был вступить без дороги в неизвестные края Богемских гор, защищаясь от превосходящего силами неприятеля, и оставить всякую надежду на сообщения с Буксгевденом. Ежели бы Кутузов решился отступать по дороге из Кремса в Ольмюц на соединение с войсками из России, то он рисковал быть предупрежденным на этой дороге французами, перешедшими мост в Вене, и таким образом быть принужденным принять сражение на походе, со всеми тяжестями и обозами, и имея дело с неприятелем, втрое превосходившим его и окружавшим его с двух сторон. Кутузов избрал этот последний выход.
   Французы, как доносил лазутчик, перейдя мост в Вене, усиленными маршами шли на Цнайм, лежавший на пути отступления Кутузова, впереди его более чем на сто верст. Достигнуть Цнайма прежде французов значило получить большую надежду на спасение армии; дать французам предупредить себя в Цнайме значило наверное подвергнуть всю армию позору, подобному Ульмскому, или общей гибели. Но предупредить французов со всею армией было невозможно. Дорога французов от Вены до Цнайма была короче и лучше, чем дорога русских от Кремса до Цнайма.
   В ночь получения известия Кутузов послал шеститысячный авангард Багратиона направо горами с кремско-цнаймской дороги на венско-цнаймскую. Багратион должен был пройти без отдыха этот переход, остановиться лицом к Вене и задом к Цнайму, и ежели бы ему удалось предупредить французов, то он должен был задерживать их, сколько мог. Сам же Кутузов со всеми тяжестями тронулся к Цнайму.
   Пройдя с голодными, разутыми солдатами, без дороги, по горам, в бурную ночь, сорок пять верст, растеряв третью часть отсталыми, Багратион вышел в Голлабрун, на венско-цнаймскую дорогу, несколькими часами прежде французов, подходивших к Голлабруну из Вены. Кутузову надо было идти еще целые сутки с своими обозами, чтобы достигнуть Цнайма, и потому, чтобы спасти армию, Багратион должен был, с четырьмя тысячами голодных, измученных солдат, удерживать в продолжение суток всю неприятельскую армию, встретившуюся с ним в Голлабруне, что было, очевидно, невозможно. Но странная судьба сделала невозможное возможным. Успех этого обмана, который без боя отдал Венский мост в руки французов, побудил Мюрата попытаться обмануть так же и Кутузова. Мюрат, встретив слабый отряд Багратиона на цнаймской дороге, подумал, что это была вся армия Кутузова. Чтобы несомненно раздавить эту армию, он поджидал отставшие по дороге из Вены войска и с этой целью предложил перемирие на три дня, с условием, чтобы те и другие войска не изменяли своих положений и не трогались с места. Мюрат уверял, что уже идут переговоры о мире и что потому, избегая бесполезного пролития крови, он предлагает перемирие. Австрийский генерал граф Ностиц, стоявший на аванпостах, поверил словам парламентера Мюрата и отступил, открыв отряд Багратиона. Другой парламентер поехал в русскую цепь объ?явить то же известие о мирных переговорах и предложить перемирие русским войскам на три дня. Багратион отвечал, что он не может принимать или не принимать перемирия и с донесением о сделанном ему предложении послал к Кутузову своего адъютанта.
   Перемирие для Кутузова было единственным средством выиграть время, дать отдохнуть измученному отряду Багратиона и пройти обозам и тяжестям, движение которых было скрыто от французов, хотя бы один лишний переход до Цнайма. Предложение перемирия давало единственную и неожиданную возможность спасти армию. Получив это известие, Кутузов немедленно послал состоявшего при нем генерал-адъютанта Винценгероде в неприятельский лагерь. Винценгероде должен был не только принять перемирие, но и предложить условия капитуляции, а между тем Кутузов послал своих адъютантов назад торопить сколь возможно движение обозов всей армии по кремско-цнаймской дороге. Измученный, голодный отряд Багратиона один должен был, прикрывая собой движение обозов и всей армии, неподвижно оставаться перед неприятелем, в восемь раз сильнейшим.
   Ожидания Кутузова сбылись как относительно того, что предложения капитуляции, ни к чему не обязывающие, могли дать время пройти некоторой части обозов, так и относительно того, что ошибка Мюрата должна была открыться очень скоро. Как только Бонапарт, находившийся в Шенбрунне, в 25 верстах от Голлабруна, получил донесение Мюрата и проект перемирия и капитуляции, он увидел обман и написал следующее письмо Мюрату:
  
   Принцу Мюрату.
   Шенбрунн, 25 брюмера 1805 г. в восемь часов утра.
   Я не могу найти слов, чтобы выразить вам мое неудовольствие. Вы командуете только моим авангардом и не имеете права делать перемирие без моего приказания. Вы заставляете меня потерять плоды целой кампании. Немедленно разорвите перемирие и идите против неприятеля. Вы объявите ему, что генерал, подписавший эту капитуляцию, не имел на это права, и никто не имеет, исключая лишь российского императора.
   Впрочем, если российский император согласится на упомянутое условие, я тоже соглашусь, но это не что иное, как хитрость. Идите, уничтожьте русскую армию. Вы можете взять ее обозы и ее артиллерию.
   Генерал - адъютант российского императора... Офицеры ничего не значат, когда не имеют официальных полномочий, он также их не имеет. Австрийцы дали себя обмануть при переходе Венского моста, а вы даете себя обмануть этому генералу - адъютанту императора.
   Наполеон.
  
   Адъютант Бонапарта во всю прыть лошади скакал с этим грозным письмом к Мюрату. Сам Бонапарт, не доверяя своим генералам, со всею гвардией двигался к полю сражения, боясь упустить готовую жертву, а четырехтысячный отряд Багратиона, весело раскладывая костры, сушился, обогревался, варил, в первый раз после трех дней, кашу, и никто из людей отряда не знал и не думал о том, что предстояло ему.
  

ХVI

  
   В четвертом часу вечера князь Андрей, настояв на своей просьбе у Кутузова, приехал в Грунт и явился к Багратиону. Адъютант Бонапарта еще не приехал в отряд Мюрата, и сражение еще не начиналось. В отряде Багратиона ничего не знали об общем ходе дел, говорили о мире, но не верили в его возможность. Говорили о сражении и тоже не верили и в близость сражения. Багратион, зная Болконского за любимого и доверенного адъютанта, принял его с особенным начальническим отличием и снисхождением, объяснил ему, что, вероятно, нынче или завтра будет сражение, и предоставил ему полную свободу находиться при нем во время сражения или в арьергарде наблюдать за порядком отступления, "что тоже было очень важно".
   - Впрочем, нынче, вероятно, дела не будет, - сказал Багратион, как бы успокаивая князя Андрея.
   "Ежели это один из обыкновенных штабных франтиков, посылаемых для получения крестика, то он и в арьергарде получит награду, а ежели хочет со мной быть, пускай... пригодится, коли храбрый офицер", - подумал Багратион.
   Князь Андрей, ничего не ответив, попросил позволения князя объехать позицию и узнать расположение войск с тем, чтобы в случае поручения знать, куда ехать. Дежурный офицер отряда, мужчина красивый, щеголевато одетый и с алмазным перстнем на указательном пальце, дурно, но охотно говоривший по-французски, вызвался проводить князя Андрея.
   Дежурный штаб-офицер занимал один из разоренных домов деревни Грунт, и князь Андрей зашел к нему, в то время как им седлали лошадей. За разломанной перегородкой топилась печь, и перед печью морщились и светлели сушившиеся мокрые сапоги и дымилась насквозь промокшая шинель. В горнице на полу спали три офицера, атмосфера была тяжелая.
   - Присядьте, князь, хоть тут, - сказал штаб-офицер по-французски. - Сейчас мне лошадь подадут. Это наши господа, князь. Ведь две ночи под дождем, негде и посушиться было.
   Жалкий и грустный вид представляли эти офицеры. Такой же печальный и беспорядочный вид представляла вся деревня, когда они, сев на лошадей, проезжали ее. Со всех сторон виднелись мокрые, с грустными лицами офицеры, чего-то как будто искавшие, и солдаты, тащившие из деревни двери, лавки и заборы.
   - Вот не можем, князь, избавиться от этого народа, - сказал штаб-офицер, указывая на этих людей. - Распускают командиры.
   А вот здесь, - он указал на раскинутую палатку маркитанта, - собьются и сидят. Нынче утром всех выгнал, посмотрите, опять полна. Надо подъехать, князь, пугнуть их. Одна минута.
   - Заедемте, и я возьму у него сыру и булку, - сказал князь Андрей, который не успел еще поесть.
   - Что ж вы не сказали, князь?
   Они сошли с лошадей и вошли в палатку маркитанта. Несколько человек офицеров с раскрасневшимися и истомленными лицами сидели за столами, пили и ели.
   - Ну что ж это, господа, - сказал штаб-офицер тоном упрека, как человек, уже несколько раз повторявший одно и то же. - Ведь нельзя же отлучаться так. Князь приказал, чтобы никого не было. Ну, вот вы, господин штабс-капитан, - обратился он к маленькому, грязному, худому артиллерийскому офицеру, который без сапог (он отдал их сушить маркитанту), в одних чулках встал перед вошедшими, улыбаясь не совсем естественно.
   - Ну, как вам, капитан Тушин, не стыдно? - продолжал штаб-офицер. - Вам бы, кажется, как артиллеристу, надо пример показывать, а вы без сапог. Забьют тревогу, а вы без сапог очень хороши будете. (Штаб-офицер улыбнулся.) Извольте отправляться к своим местам, господа, все, все, - прибавил он начальнически.
   Князь Андрей невольно улыбнулся, взглянув тоже на штабс-капитана Тушина. Молча и улыбаясь, Тушин переступал с босой ноги на ногу, вопросительно глядел большими умными и добрыми глазами то на князя Андрея, то на штаб-офицера.
   - Солдаты говорят: разумши ловчее, - сказал капитан Тушин, улыбаясь и робея, видимо, желая из своего неловкого положения перейти в шутливый тон; но еще он не договорил, как почувствовал, что шутка его не

Другие авторы
  • Ремезов Митрофан Нилович
  • Щербань Николай Васильевич
  • Гретман Августа Федоровна
  • Пигарев К. В.
  • Каленов Петр Александрович
  • Воейков Александр Федорович
  • Замакойс Эдуардо
  • Бунин Николай Григорьевич
  • Лунин Михаил Сергеевич
  • Альфьери Витторио
  • Другие произведения
  • Муравьев-Апостол Иван Матвеевич - Письмо к приятелю
  • Горький Максим - Эрнсту Тельману
  • Некрасов Николай Алексеевич - Драматический альбом для любителей театра. Книжки 1 и 2
  • Леонтьев-Щеглов Иван Леонтьевич - Корделия
  • Оленин Алексей Николаевич - Краткое разсуждение о издании полного собрания Русских дееписателей
  • Юшкевич Семен Соломонович - Гора
  • Добролюбов Николай Александрович - Стихотворения Юлии Жадовской
  • Парнок София Яковлевна - Стихотворения (1912—1915)
  • Семенов Леонид Дмитриевич - Л. Н. Толстой . Письмо к Л. Д. Семенову (19.11.1909)
  • Корш Федор Евгеньевич - Корш Ф. Е.: Биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 190 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа