Главная » Книги

Сервантес Мигель Де - Дон-Кихот Ламанчский (Часть вторая), Страница 24

Сервантес Мигель Де - Дон-Кихот Ламанчский (Часть вторая)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

ъ, что невѣста поступила уже въ монастырь, дона-Родригезъ уѣхала въ Кастил³ю, а я отправляюсь въ Барселону съ письмомъ отъ господина герцога къ вице-королю. Если вашей милости угодно хлебнуть чего нибудь крѣпительнаго, у меня есть бутыль стараго вина, съ нѣсколькими кусками троншанскаго сыру, которыя съумѣютъ возбудить жажду, если вамъ не хочется пить.
   - Я - я принимаю ваше предложен³е, воскликнулъ Санчо, наливайте, господинъ Тозилосъ, безъ церемон³й, полный стаканъ, на зло всѣмъ волшебникамъ великихъ Инд³й.
   - Санчо, ты величайш³й обжора и невѣжда на свѣтѣ, сказалъ Донъ-Кихотъ, если до сихъ поръ не можешь вбить себѣ въ голову, что это очарованный, поддѣльный Тозилосъ. Оставайся же съ нимъ и набивай себѣ желудокъ, а я потихоньку поѣду впередъ и буду поджидать тебя.
   Услышавъ это, Тозилосъ разразился смѣхомъ, потомъ досталъ мѣхъ съ виномъ, развязалъ свою котомку, вынулъ оттуда хлѣбъ и сыръ, усѣлся съ Санчо на зеленой травѣ, и тамъ, въ мирѣ и дружбѣ, они съ такимъ апетитомъ уничтожили лежавшую передъ ними закуску, что облизали даже конвертъ съ письмомъ, потому только, что отъ него пахло сыромъ.
   - Санчо, сказалъ Тозилосъ, господинъ твой долженъ быть совсѣмъ полуумный.
   - Ничего онъ никому не долженъ, отвѣтилъ Санчо; за все платитъ онъ чистоганомъ, особенно если ему приходится расплачиваться безумствомъ, я не разъ говорилъ это ему самому; но, что станешь дѣлать съ нимъ - особенно теперь, когда его просто хоть связать, послѣ того, какъ его побѣдилъ рыцарь серебряной луны.
   Тозилосъ просилъ Санчо разсказать ему эту истор³ю, но Санчо отвѣтилъ, что ему нужно спѣшить, потому что его ожидаетъ Донъ-Кихотъ, и обѣщалъ Тозилосу разсказать обо всемъ, если имъ придется встрѣтиться въ другой разъ. Съ послѣднимъ словомъ онъ всталъ, встряхнулъ свой камзолъ, снялъ крошки, приставш³я къ бородѣ его, двинулъ впередъ осла, и, простившись съ Тозилосомъ, нагналъ своего господина, ожидавшаго его подъ тѣнью какого то дерева.
  

Глава LXVII.

  
   Если до поражен³я своего Донъ-Кихотъ былъ неустанно обуреваемъ кучею мыслей, тѣмъ сильнѣе онъ былъ обуреваемъ ими теперь. Онъ стоялъ, какъ мы сказали, въ древесной тѣни, и тамъ, какъ мухи медъ, осаждали его всевозможныя мысли; онъ думалъ то о разочарован³и Дульцинеи, то о жизни, которую станетъ вести онъ въ своемъ уединен³и. Пришедш³й между тѣмъ Санчо разсказалъ ему о гостепр³имствѣ лакея Тозилоса.
   - Санчо, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, неужели же ты до сихъ поръ думаешь, что это настоящ³й лакей. Ужели ты забылъ Дульцинею, превращенную въ грубую крестьянку и рыцаря зеркалъ въ бакалавра Карраско? Вѣдь это все - дѣло преслѣдующихъ меня волшебниковъ. Но, спросилъ ли ты этого Тозилоса, что сталось съ Альтизидорой, оплакивала ли она мое отсутств³е, или же схоронила уже въ нѣдра забвен³я влюбленныя мысли, волновавш³я ее, когда я былъ въ замкѣ?
   - Право, мнѣ теперь не до того, чтобы заниматься разнымъ вздоромъ, отвѣтилъ Санчо; и что вамъ, ваша милость, до чужихъ мыслей, особенно до влюбленныхъ
   - Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, есть разница между любовью и благодарностью. Рыцарь можетъ оставаться холоднымъ и равнодушнымъ, но не неблагодарнымъ. По всему видно, что Альтизидора нѣжно любитъ меня; она подарила мнѣ три хорошо знакомыхъ тебѣ головныхъ платка, она оплакивала мой отъѣздъ, она упрекала, проклинала меня, и забывая всяк³й стыдъ, обнаруживала передъ всѣми свою любовь; какого тебѣ лучшаго доказательства, что она обожала меня; гнѣвъ влюбленныхъ всегда разражается въ проклят³яхъ. Я не могъ утѣшить ее надеждой, потому что всѣ мои надежды принадлежатъ Дульцинеѣ; я не могъ предложить ей подарковъ, потому что сокровища странствующихъ рыцарей подобны сокровищамъ легкихъ умовъ - они прозрачны и ложны; я могу значитъ подарить ее только воспоминан³емъ, не затмѣвая имъ воспоминан³я, оставленнаго во мнѣ Дульцинеей; той самой Дульцинеей, которую ты такъ оскорбляешь, отказываясь до сихъ поръ выпороть себя по твоему мясистому тѣлу. О, я желалъ-бы видѣть пожраннымъ волками это тѣло, которое ты предпочитаешь сохранять лучше въ добычу земнымъ червямъ, чѣмъ исцѣлить имъ мою несчастную даму.
   - Правду сказать, ваша милость, я рѣшительно не понимаю, какое отношен³е можетъ имѣть порка моя въ разочарован³ю очарованныхъ; это все равно, что чесать себѣ пятку отъ головной боли. И готовъ поклясться, что во всѣхъ истор³яхъ, прочитанныхъ вашею милостью, вы не прочли ни объ одномъ разочарован³и помощью плетей. Впрочемъ такъ или иначе, а я выпорю себя, но только тогда, когда мнѣ придетъ охота.
   - Да просвѣтитъ тебя небо настолько, чтобы ты созналъ свою обязанность помочь моей дамѣ и повелительницѣ, она-же и твоя повелительница, какъ моего слупи, сказалъ Донъ-Кихотъ.
   Разговаривая такимъ образомъ, они продолжали путь и пришли на то мѣсто, гдѣ ихъ опрокинули и измяли быки. Узнавъ его, Донъ-Кихотъ сказалъ Санчо: "вотъ лугъ, за которомъ мы встрѣтили прекрасныхъ пастушекъ, хотѣвшихъ воскресить здѣсь пасторальную Аркад³ю; - прекрасная мысль! и если ты согласенъ со мною, Санчо, то, въ подражан³е этимъ прекраснымъ пастушкамъ, сдѣлаемся тоже пастухами, хотя-бы впродолжен³е этого года, который я долженъ прожить въ уединен³и. Я куплю нѣсколько овецъ, все нужное для пасторальной жизни и станемъ мы - я - подъ именемъ пастуха Кихотиза, а ты Пансино - бродить по горамъ, лѣсамъ и лугамъ, распѣвая въ одномъ мѣстѣ веселыя, въ другомъ жалобныя пѣсни. Прозрачныя воды ручьевъ, или глубокихъ рѣкъ станутъ утолять нашу жажду, дубы предложатъ намъ въ изобил³и ихъ сладк³е, здоровые плоды, пробковыя деревья отдыхъ, убѣжище и ночлегъ. И они не лишатъ насъ тѣни своей, розы аромата, луга - роскошныхъ, разноцвѣтныхъ ковровъ, воздухъ свѣжести, луна и звѣзды сладкаго свѣта во мракѣ ночей, пѣн³е - удовольств³я и радостныхъ слезъ, Аполонъ - стиховъ, любовь сантиментальныхъ мыслей, содѣлающихъ насъ славными и безсмертными не только въ настоящее время, но и въ грядущихъ вѣкахъ.
   - Клянусь Богомъ, воскликнулъ Санчо, вотъ это жизнь самая по мнѣ; къ тому-же за одно съ вами вѣрно не откажутся сдѣлаться пастухами цирюльникъ и бакалавръ Самсонъ Карраско; да какъ-бы и самого священника не взяла охота пристроиться къ нашему пастушеству; онъ такой весельчакъ и охотникъ до удовольств³й.
   - Ты правъ, какъ нельзя болѣе, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, и если, въ намъ пристанетъ, въ чемъ я нисколько не сомнѣваюсь, бакалавръ, онъ станетъ называться пастухомъ Самсонэтомъ или Карраскономъ; а цирюльникъ Николай пастухомъ Нихолазо. Какъ назвать священника? Этого я право не знаю, развѣ уменьшительнымъ именемъ: пастухомъ Кур³амбро {Священникъ по испански el cura.}. Имена-же пастушкамъ, въ которыхъ мы будемъ влюблены, очень легко подобрать; въ тому-же имя моей дамы одинаково подходитъ въ принцессѣ и пастушкѣ, и мнѣ нѣтъ надобности ломать голову, пр³искивая ей другое, болѣе соотвѣтственное имя, ты-же назовешь свою даму, какъ тебѣ будетъ угодно.
   - Терезиной - иначе не назову, отвѣтилъ Санчо, имя это подойдетъ и въ ея крестному имени и въ ея толщинѣ. Воспѣвая ее въ своихъ стихахъ, я покажу, какъ чисты мои помыслы, потому что не хочу я молоть хлѣбъ свой на чужихъ мельницахъ. Священнику же не подобаетъ имѣть пастушки, не хорош³й былъ бы примѣръ; а что касается бакалавра, у него душа въ его рукахъ.
   - Боже! воскликнулъ Донъ-Кихотъ; какая чудесная будетъ это жизнь! Сколько роговъ, сколько в³олей, сколько тамбуриновъ, свирѣлей и дудокъ станутъ услаждать нашъ слухъ! И если въ этой музыкѣ будутъ раздаваться звуки альбога, тогда у насъ составится цѣлый пасторальный оркестръ.
   - Это что альбогъ? спросилъ Санчо, я не видѣлъ и не слышалъ его никогда.
   - Альбогъ - это металлическ³я доски, похож³я на ноги подсвѣчника, сказалъ Донъ-Кихотъ, которыя издаютъ весьма пр³ятный, мелодичный звукъ, - подходящ³й какъ нельзя болѣе въ рѣзкому звуку тамбурина и волынки, - когда ихъ ударяютъ одна о другую пустой стороной. Слово альбогъ - арабское, какъ и всѣ, начинающ³яся въ нашемъ языкѣ слогомъ al: almohaza, almorzar, alfombra и др. Въ испанскомъ языкѣ только три арабскихъ слова кончаются на ³: borcegui {Родъ полусапожекъ.}, maravedi {Мелкая испанская монета.} и zaquizami {Чердакъ.}; слово alheli {Левкой.} тоже арабское, но кончаясь на ³, оно начинается на al. Говорю это тебѣ между прочимъ, въ слову, по поводу альбогъ. Что въ особенности поможетъ намъ украсить пастуш³й насъ бытъ, продолжалъ онъ, это то, что я слегка, а бакалавръ Самсонъ сполна поэты. О священникѣ ничего не могу сказать, но готовъ биться объ закладъ, что онъ тоже не прочь отъ стихотворства, о цирюльникѣ же Николаѣ, не можетъ быть и рѣчи; всѣ цирюльники играютъ на гитарахъ и складываютъ пѣсеньки. Я буду оплакивать въ стихахъ моихъ разлуку, ты станешь прославлять свою вѣрную любовь, пастухъ Каррасконъ явится отвергнутымъ любовникомъ, священникъ чѣмъ ему будетъ угодно; словомъ дѣло устроится на славу.
   - Да, но только такой я несчастный человѣкъ, сказалъ Санчо, что не дождаться мнѣ должно быть никогда этой прекрасной жизни. А ужъ какихъ бы надѣлалъ я деревянныхъ ложечекъ, ставши пастухомъ! сколько сбилъ бы я сливокъ, сколько собралъ бы салату, сколько сплелъ бы гирляндъ, сколько надѣлалъ бы пастушьихъ игрушекъ! Не доставили бы мнѣ эти работы, быть можетъ, славы умнаго человѣка, но доставили бы славу изобрѣтательнаго и ловкаго. Дочь моя, Саншета, приносила бы обѣдъ намъ въ наши пастушьи шалаши; только чуръ! смотри въ оба! не всѣ пастухи - люди простеньк³е, есть между ними и лукавые, а дочь моя право, ничего себѣ, и мнѣ вовсе не желательно, чтобы отправившись за шерстью, она сама бы вернулась безъ шерсти. Любовь и на поляхъ также заигрываетъ, какъ въ городахъ, вездѣ ее носитъ: и по нашимъ земледѣльческимъ хижинамъ и по дворцамъ королей. Но удали искушен³е и удалишь прегрѣшен³е, говоритъ пословица; когда не видятъ глаза, спокойны сердца, и лучше скачокъ чрезъ заборъ, чѣмъ молитва добраго человѣка.
   - Довольно, довольно, перебилъ Донъ-Кихотъ; одной пословицей ты могъ прекрасно выразить твою мысль. Сколько разъ совѣтывалъ я тебѣ, Санчо, не быть такимъ щедрымъ на пословицы, и не давать имъ воли, когда онѣ сорвутся у тебя съ языка, но видно говорить тебѣ объ этомъ значитъ стрѣлять горохомъ въ стѣну: меня сѣкетъ матъ, а я сѣку палку.
   - Да и ваша милость тоже хороши, сказалъ Санчо; печка говоритъ котлу: сними черноту съ своей внутренности; а вы учите меня не говорить пословицъ, и сами сыплите одну за другой.
   - Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, я говорю пословицу кстати; она подходитъ къ тому, что я сказалъ, какъ перстень къ пальцу, ты же вытаскиваешь ихъ насильно, за волосы, не ожидая, чтобы онѣ сами пришли. Если память не измѣняетъ мнѣ, я, кажется, сказалъ тебѣ однажды, что пословицы - это кратко высказанныя истины, выведенныя изъ долгаго опыта и наблюден³й нашими древними мудрецами. Но пословица, сказанная не кстати, это краткое, но только не мудрое, а глупое изречен³е. Довольно однако, время близится въ ночи, поэтому сойдемъ съ большой дороги и отыщемъ себѣ убѣжище на ночь. Богъ вѣсть, что будетъ завтра.
   Отошедши въ сторону отъ большой дороги, Донъ-Кихотъ и Санчо плохо и поздно закусили; послѣдн³й со вздохомъ вспомнилъ лишен³я, претерпѣваемыя странствующими рыцарями въ городахъ и лѣсахъ, и смѣняющее ихъ порою изобил³е въ замкахъ богатыхъ и знатныхъ, или въ домахъ достаточныхъ людей, какъ у донъ-Д³его де Миранда, на свадьбѣ Камаша и у донъ-Антон³о Марено. Но, подумавши, что не вѣчно быть дню и не вѣчно ночи, онъ заснулъ подъ бокомъ своего бодрствовавшаго всю ночь господина.
  

Глава LXVIII.

  
   Не смотря на полнолун³е, луна не показывалась тамъ, гдѣ ее можно было видѣть, и ночь была темна;- госпожа Д³ана совершаетъ иногда прогулку къ антиподамъ, оставляя долины во мракѣ и горы въ тѣни. Донъ-Кихотъ заплатилъ дань природѣ, заснулъ первымъ сномъ, но не позволилъ себѣ заснуть вторымъ; - оруженосецъ же его, напротивъ, засыпая, по обыкновен³ю, вечеромъ и просыпаясь утромъ, не зналъ что такое второй сонъ: видно онъ пользовался отличнымъ здоровьемъ и жилъ себѣ припѣваючи; потому что вѣчно озабоченный, вѣчно задумчивый Донъ-Кихотъ спалъ прерывистымъ сномъ. "Удивляетъ меня право, Санчо, твоя беззаботность", сказалъ онъ своему оруженосцу, пробудясь этой ночью; "ты какъ будто вылѣпленъ изъ мрамора, или вылитъ изъ бронзы; въ тебѣ, какъ въ статуѣ, нѣтъ ни чувства, ни движен³я. Я бодрствую - ты спишь, я плачу - ты поешь, я изнемогаю отъ воздержан³я, въ то время, какъ ты съ трудомъ дышишь, наѣвшись по горло. И однако вѣрному слугѣ слѣдовало бы раздѣлять горе съ своимъ господиномъ, слѣдовало бы хотя изъ простаго доброжелательства томиться его страдан³емъ. Взгляни на свѣжесть этихъ луговъ, на это уединен³е, заставляющее насъ бодрствовать сколько-нибудь въ тишинѣ этой ночи. Встань, ради Бога, отойди отсюда, и дай себѣ наконецъ триста или четыреста ударовъ, въ счетъ тѣхъ, которыми назначено тебѣ разочаровать Дульцинею. Умоляю тебя, сдѣлай это, не заставь меня, какъ въ прошлый разъ, прибѣгнуть къ насил³ю; у тебя я знаю грубая и тяжелая рука. Если ты хорошенько отстегаешь себя, мы проведемъ остатокъ этой ночи въ пѣн³и; я стану оплакивать въ пѣсняхъ моихъ разлуку, ты - сладость вѣрности, и мы сдѣлаемъ такимъ образомъ первый опытъ той пастушеской жизни, которую мы станемъ вести въ нашей деревнѣ".
   - Не монахъ я, ваша милость, отвѣтилъ Санчо, чтобы вставать въ полночь и бичевать себя, и не думаю, чтобы отодравъ себя до крови можно было, какъ ни чемъ не бывало, сейчасъ же запѣть. Дайте мнѣ, ради Бога спать, и не заставляйте меня пороть себя, или я поклянусь не прикасаться даже въ ворсу на моемъ камзолѣ, а не то въ своей кожѣ.
   - О, черствая душа! воскликнулъ Донъ-Кихотъ; о бездушный оруженосецъ! о хлѣбъ, Богъ вѣсть кому поданный, о милости, которыми осыпалъ я и намѣренъ осыпать еще Богъ знаетъ кого. Бездушный, благодаря мнѣ, ты видѣлъ себя губернаторомъ, и благодаря мнѣ же надѣешься увидѣть себя графомъ, или чѣмъ-нибудь подобнымъ, и это не позже одного года, этого тяжелаго года, послѣ котораго долженъ же, какъ послѣ мрака, наступить свѣтъ.
   - Ничего я не знаю, отвѣтилъ Санчо, кромѣ того, что не боюсь я, не надѣюсь, не тружусь и не наслаждаюсь въ то время, когда сплю. Да будетъ благословенъ тотъ, кто даровалъ намъ сонъ, этотъ плащъ, прикрывающ³й всѣ наши помыслы, это насыщающее насъ кушанье, эту свѣжесть, умѣряющую сжигающ³й насъ пламень, эту всем³рную монету, на которую все купишь, эти вѣсы, на которыхъ колеблются король и простолюдинъ, мудрый и простой. Одно въ немъ дурно, это то, что онъ, какъ слышно, похожъ на смерть: отъ соннаго до мертваго разстоян³е не большое.
   - Никогда, Санчо, не слышалъ я отъ тебя такой умной рѣчи, сказалъ Донъ-Кихотъ, видно правду ты говоришь, что живешь не съ тѣмъ, съ кѣмъ родился, а съ кѣмъ ужился.
   - Ну что, воскликнулъ Санчо, я, что ли, теперь пословицами заговорилъ? клянусь Богомъ, вы, ваша милость, лучше меня умѣете сыпать ими. Только ваши приходятся кстати, а мои - ни къ селу, ни къ городу. Но такъ или иначе, а все-таки это пословицы.
   Въ это время въ подѣ раздались как³е то острые звуки и глухой шумъ, распространивш³йся по всей долинѣ. Донъ-Кихотъ всталъ и схватился за шпагу, а Санчо спрятался подъ своего осла, оградивъ себя съ обѣихъ сторонъ баррикадами, сложенными изъ Донъ-Кихотовскаго оруж³я и ослинаго вьюка; слуга былъ такъ же испуганъ, какъ господинъ его взволнованъ. Шумъ между тѣмъ усиливался съ минуты на минуту и раздавался все ближе и ближе ушей нашихъ искателей приключен³й, изъ которыхъ одинъ окончательно струсилъ, мужество же другаго хорошо извѣстно каждому. Дѣло было въ томъ, что продавцы гнали въ этотъ ночной часъ на рынокъ болѣе шестисотъ поросенковъ, которые хрюкан³емъ и пискомъ своимъ оглушали Донъ-Кихота и Санчо, не догадывавшихся, что бы это могло быть. Между тѣмъ огромное въ безпорядкѣ двигавшееся хрюкавшее стадо приближалось къ нашимъ искателямъ приключен³й, и не уваживъ нисколько достоинства Донъ-Кихота и Санчо, прошло поверхъ ихъ, опрокинувъ ретраншаменты Санчо и сваливъ на землю Донъ-Кихота съ Россинантомъ въ придачу. Своимъ неожиданнымъ, быстрымъ нашеств³емъ эти нечистыя животныя перемяли вьюкъ, оруж³е, осла, Россинанта, Санчо и Донъ-Кихота. Санчо поднялся, какъ съумѣлъ, и попросилъ у своего господина шпагу, говоря, что онъ намѣренъ переколоть съ полдюжины невѣжливыхъ поросятъ, (онъ скоро узналъ ихъ), чтобы научить ихъ вѣжливости.
   - Оставь ихъ, грустно отвѣтилъ ему Донъ-Кихотъ: пусть они спокойно продолжаютъ путь; - этотъ позоръ ниспосланъ мнѣ въ наказан³е за мой грѣхъ, и небо справедливо караетъ побѣжденнаго странствующаго рыцаря, предавая его на съѣден³е лисицамъ, на укушен³е осамъ и на топтан³е свиньямъ.
   - И это тоже небесное наказан³е, сказалъ Санчо, что странствующ³е оруженосцы предаются на съѣден³е москитамъ, на укушен³е блохамъ и на томлен³е отъ голоду. Еслибъ мы - оруженосцы - были сынами нашихъ рыцарей, или по крайней мѣрѣ, близкой родней имъ, тогда пусть бы карали насъ за грѣхи вашихъ господъ до четвертаго поколѣн³я. Но что общаго у Пансо съ Кихотомъ? Право, перевернемся лучше на бокъ, да вздремнемъ немного до свѣта. Богъ озаритъ насъ солнцемъ и утромъ мы встанемъ свѣжѣе.
   - Спи, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, спи ты, созданный для спанья, а я, созданный для бодрствован³я, погружусь въ мои мечтан³я и выскажу ихъ въ маленькомъ мадригалѣ, сочиненномъ иною вчера вечеромъ, такъ что ты и не подозрѣвалъ этого.
   - Ну, ваша милость, сказалъ Санчо, мечты, которыя поддаются на пѣсенки не должны быть слишкомъ мучительны. Слагайте же вы себѣ стихи, сколько вамъ будетъ угодно, а я стану спать, сколько мнѣ будетъ возможно. Съ послѣднимъ словомъ, растянувшись на землѣ въ полное свое удовольств³е, онъ скорчился и глубоко заснулъ, не тревожимый во снѣ ни долгами, ни горемъ, ни заботой. Донъ-Кихотъ же, прислонясь къ пробковому или буковому дереву (Сидъ Гамедъ не опредѣляетъ деревьевъ) пропѣлъ слѣдующ³я строфы, подъ музыку своихъ собственныхъ вздоховъ:
  
   Любовь! когда я думаю о томъ ужасномъ
   Томлен³и, въ которое меня
   Повергла ты,- я въ помышленьи страстномъ
   Желаю, чтобы жизнь прервалася моя.
   Но приближаясь въ пристани спасенья,
   Для мукъ моихъ,
   Смиряетъ радость всѣ мои волненья,
   И я - я остаюсь въ живыхъ.
   Такъ я живу,- живу, чтобъ умирать
   И умирая оживать,
   И злобно такъ играютъ, шутятъ мною
   И жизнь и смерть безсмѣнной чередою.
  
   Раздираемый горестью въ разлукѣ съ Дульцинеей, томимый мыслью о своемъ поражен³и, рыцарь сопровождалъ каждый стихъ этой пѣсни безчисленнымъ количествомъ вздоховъ и орошалъ его ручьями слезъ.
   Между тѣмъ наступило утро и солнечные лучи ударили въ глаза Санчо. Онъ пробудился, потянулся, протеръ глаза, выпрямилъ члены, потомъ осмотрѣлъ свою испорченную свиньями котомку, и послалъ во всѣмъ чертямъ и свиней и тѣхъ, кто гналъ ихъ. Вскорѣ за тѣмъ рыцарь и оруженосецъ пустились въ путь и подъ вечеръ увидѣли десять всадниковъ и четыре или пять пѣшеходовъ, шедшихъ на встрѣчу имъ. У Донъ-Кихота застучало сердце, Санчо обмеръ отъ испугу, увидѣвъ противъ себя воиновъ съ копьями и щитами.
   - Санчо, сказалъ рыцарь, обращаясь къ своему оруженосцу, еслибъ я могъ обнажить мечъ, еслибъ данное иною слово не связывало мнѣ рукъ, эти воины, готовые напасть на насъ, были бы для меня освященнымъ хлѣбомъ. Но можетъ быть это совсѣмъ не то, что мы думаемъ.
   Въ эту минуту къ Донъ-Кихоту подъѣхали всадники и подставили ему, не говоря ни слова, пики къ груди и къ спинѣ, грозя ему смертью, а одинъ пѣшеходъ, приложивъ палецъ ко рту, - подавая этимъ знакъ рыцарю молчать, - схватилъ Россинанта за узду и отвелъ его съ дороги. Друг³е пѣшеходы окружили Санчо и осла и въ чудесномъ молчан³и послѣдовали за тѣми, которые уводили Донъ-Кихота. Два или три раза рыцарь собирался спросить, куда его ведутъ, во чуть только онъ успѣвалъ раскрыть губы, ему въ ту же минуту закрывали ихъ остр³емъ коп³й. Тоже самое происходило съ Санчо: чуть только онъ собирался заговорить, въ ту же минуту кто-нибудь изъ сопровождавшихъ его людей укалывалъ палкой и его и осла, точно тотъ тоже изъявлялъ намѣрен³е говорить. Между тѣмъ наступила полная ночь; пѣшеходы и всадники двинулись быстрѣе, и ужасъ плѣнниковъ возрасталъ все сильнѣе и сильнѣе, особенно, когда отъ времени до времени имъ стали говорить: "двигайтесь, троглодиты! молчите, варвары! терпите, людоѣды! полно вамъ жаловаться, уб³йцы. Закройте глаза, полифемы, львы кровожадные!" восклицан³я эти раздирали уши плѣннаго господина и его слуги, и Санчо думалъ въ это время про себя: "Мы - сырные объѣдалы; мы цирюльники, мы ханжи - мнѣ это, правду сказать, совсѣмъ не по нутру. Дурной вѣтеръ подулъ, всѣ бѣды пришли съ нимъ за разомъ; на насъ, какъ на собаку обрушились палки, и дай еще Богъ, чтобы мы отдѣлались однѣми палками отъ этого приключен³я".
   Донъ-Кихотъ же терялся въ догадкахъ; въ головѣ у него толпилось тысяча различныхъ предположен³й на счетъ того, что бы могли значить эти грубые эпитеты, которыми честили рыцаря и его оруженосца. Онъ убѣжденъ былъ только, что ему слѣдуетъ ожидать всего дурнаго и ничего хорошаго. Около часу по полуночи они пр³ѣхали, наконецъ, въ замокъ, въ тотъ самый герцогск³й замовъ, въ которомъ Донъ-Кихотъ прожилъ столько времени. "Пресвятая Богородице"! воскликнулъ онъ, "что къ бы это могло значить такое? Въ этомъ замкѣ все любезность, предупредительность, вѣжливость, но видно для побѣжденныхъ добро претворяется въ зло, а зло во что-нибудь еще худшее". Господинъ и слуга въѣхали на парадный дворъ герцогскаго замка, представлявш³й такое зрѣлище. Которое могло лишь усилить удивлен³е и удвоить ужасъ всякаго, какъ это мы увидимъ въ слѣдующей главѣ.
  

Глава LXIX.

  
   Всадники слѣзли съ коней, грубо подняли, при помощи пѣшеходовъ, Донъ-Кихота и Санчо и отнесли ихъ на дворъ замка; на которомъ горѣло на подставкахъ сто факеловъ, и пятьсотъ лампъ освѣщали выходивш³я на дворъ галереи, такъ что не смотря на темную ночь, не замѣчалось отсутств³я дневнаго свѣта. Посреди двора, на два аршина отъ земли, возвышался катафалкъ, покрытый чернымъ бархатомъ и окруженный безчисленнымъ множествомъ зажженныхъ восковыхъ свѣчей въ серебряныхъ шандалахъ, и на немъ лежалъ трупъ молодой дѣвушки, прекрасной даже въ гробу. Покрытая цвѣтной гирляндой, голова ея покоилась на парчевой подушкѣ; въ скрещенныхъ на груди рукахъ она держала пальмовую вѣтвь. Возлѣ катафалка, возвышалась съ одной стороны эстрада, на которой возсѣдало два мнимыхъ или настоящихъ короля, съ воронами за головѣ и скипетромъ въ рукахъ. Внизу, возлѣ лѣстницы, ведшей на эстраду, устроены были два друг³я сидѣн³я, на которыхъ усадили Донъ-Кихота и Санчо, не говоря имъ ни слова и показывая знаками, чтобы они также молчали; но у рыцаря и его оруженосца языкъ и безъ того онѣмѣвалъ при этомъ необыкновенномъ зрѣлищѣ. Въ эту минуту на эстрадѣ показались герцогъ и герцогиня, окруженные многочисленной свитой (Донъ-Кихотъ узналъ ихъ въ ту же минуту) - и усѣлись на дорогихъ креслахъ, возлѣ коронованныхъ лицъ.
   Кто не изумился бы, глядя на всю эту странную сцену, особенно, если мы прибавимъ, что Донъ-Кихотъ узналъ въ мертвой дѣвушкѣ, лежавшей на катафалкѣ, Альтизидору. При появлен³и герцога и герцогини, Донъ-Кихотъ и Санчо низко поклонились имъ, и благородные хозяева отвѣтили на этотъ поклонъ легкимъ наклонен³емъ головы. Въ эту минуту къ Санчо подошелъ гайдукъ и накинулъ ему на плечи, длинную, черную камлотовую мант³ю, разрисованную пламенемъ, потомъ онъ снялъ съ головы Санчо шапку и надѣлъ ему остроконечную митру въ родѣ тѣхъ, которыя надѣваютъ на головы осужденныхъ инквизиц³ею, сказавши ему въ то же время на ухо, чтобы онъ не раскрывалъ рта, или его зарѣжутъ на мѣстѣ. Осмотрѣвшись съ головы до ногъ, Санчо, увидѣлъ всего себя въ пламени, но оно не жгло и потому не слишкомъ безпокоило его. Снявши за тѣмъ съ головы своей митру, онъ увидѣлъ на ней разрисованныхъ чертей и, надѣвши ее тотчасъ же опять на голову, сказалъ себѣ потихоньку: "и то хорошо, что хотя пламя не сжигаетъ и черти не уносятъ меня". Донъ-Кихотъ также взглянулъ на своего оруженосца и при видѣ его не могъ не разсмѣяться, хотя онъ былъ испуганъ на этотъ разъ болѣе обыкновеннаго. Въ эту минуту на верху катафалка раздалась сладостная мелод³я флейтъ, несмѣшиваемая ни съ какимъ человѣческимъ голосомъ, она разсыпалась въ воздухѣ мягкими, томными звуками, а возлѣ подушки, на которой покоился трупъ Альтизидоры, неожиданно появился прекрасный юноша, одѣтый по римски и подъ звуки лютни, находившейся въ рукахъ его, звонкимъ и пр³ятнымъ голосомъ пропѣлъ слѣдующ³я строфы:
  
   Тѣмъ временемъ, какъ въ чудномъ ожиданьи
   Возстан³я изъ гроба этой дѣвы,
   Погубленной жестокимъ Донъ-Кихотомъ,
   Дуэньи въ замкѣ стануть облекаться
   Въ шелки, атласы, бархатъ и парчи,
   И въ очарованныхъ чертогахъ дамы
   Нарядятся въ холщевые мѣшки,
   Я воспою на лирѣ сладкозвучной
   Несчастье и любовь Альтизидоры.
   Охолодѣлыми и мертвыми устами
   Не перестану пѣть я красоты ея.
   Мой духъ, освобожденный отъ покрова смертныхъ,
   Поя ее перелетитъ чрезъ Стиксъ
   И остановитъ волны на водахъ забвенья.........
  
   "Довольно", прервалъ его одинъ изъ двухъ королей, "довольно, божественный пѣвецъ! ты никогда не кончишь, воспѣвая смерть и несравненную красу Альтизидоры, не умершей, какъ мнитъ невѣжественный м³ръ, но живущей въ тысячеустной молвѣ и въ бичеван³и, которому долженъ подвергнуть себя находящ³йся здѣсь Санчо, чтобы призвать эту красавицу отъ мрака къ свѣту. О, Родомонтъ, возсѣдающ³й со мною въ мрачныхъ пещерахъ судьбы, ты - вѣдающ³й начертанное въ непроницаемыхъ книгахъ ея велѣн³е - воскреснуть этой юной дѣвѣ, возвѣсти это с³ю же минуту, и не лишай насъ дольше того счаст³я, котораго мы ожидаемъ отъ ея воскресен³я".
   Не успѣлъ Миносъ договорить этого, вамъ Родомонтъ, привставши съ своего мѣста, воскликнулъ: "старые и молодые, высок³е и низк³е, слуги исполнители велѣн³й судебъ въ этой обители - собирайтесь, бѣгите сюда и воскресите Альтизидору, давши Санчо двадцать четыре щелчка по носу, ущипнувъ его двѣнадцать разъ за руки и укольнувъ его шестью булавками въ икры".
   Услышавъ это, Санчо не выдержалъ и позабывъ, что ему велѣно молчать, громко воскликнулъ: "клянусь Богомъ я также позволю щелкать, щипать и колоть себя, какъ стану туркомъ. Какое дѣло кожѣ моей до воскресен³я этой барышни? Что за невидаль такая? Дульцинею очаруютъ и чтобы разочаровать ея я долженъ хлестать себя плетьми; - Альтизидора умираетъ отъ болѣзни, ниспосланной ей Господомъ Богомъ, и опять я долженъ воскрешать ее, щипая себя до крови, искалывая булавками и подставляя физ³оном³ю свою подъ щелчки; нѣтъ, нѣтъ! я старая лисица - меня не провести. Пусть другому поютъ эти пѣсеньки".
   - Такъ ты умрешь! воскликнулъ ужаснымъ голосомъ Родомонтъ. Умились, тигръ! смягчись, великолѣпный Немвродъ, терпи и молчи; отъ тебя не требуютъ ничего невозможнаго, не упоминай же о непр³ятностяхъ, сопряженныхъ съ этимъ дѣломъ. Ты долженъ бытъ исволотъ булавками, долженъ быть исщипанъ и избитъ щелчками. Приступайте же въ дѣлу, исполнители моихъ велѣн³й, или я покажу вамъ, зачѣмъ вы рождены на свѣтъ.
   Въ ту же минуту выдвинулись впередъ шесть дуэн³й - четыре съ очками на носу - гуськомъ, одна за другой, поднявъ къ верху правую руку и высунувъ по модѣ изъ подъ рукава четыре пальца, чтобы рука казалась длиннѣе. Увидѣвъ ихъ, Санчо замычалъ, какъ водъ. "Нѣтъ, нѣтъ", воскликнулъ онъ, "пусть меня терзаетъ цѣлый м³ръ, но да не прикоснется ко мнѣ ни одна дуэнья. Пусть исцарапаютъ мнѣ рожу коты, какъ исцарапали они въ этомъ замкѣ господина моего Донъ-Кихота, пусть исколютъ мнѣ тѣло острымъ лезв³емъ кинжала, пусть выжгутъ мнѣ руки раскаленными щипцами, я все вынесу безропотно, но чтобы до меня дотронулись дуэньи! этого я не потерплю, хоть бы черти унесли меня."
   - Смирись, смирись, мой сынъ, перебилъ его Донъ-Кихотъ, исполни велѣн³е этихъ господъ и возблагодари небо, одарившее тебя такой чудесной силой. что ты разочаровываешь очарованныхъ и воскрешаешь мертвыхъ. - Дуэньи между тѣмъ стояли уже возлѣ Санчо. Убѣжденный и смягченный, оруженосецъ усѣлся на стулѣ и подставилъ носъ свой первой, подошедшей въ нему, дуэньѣ, давшей ему преизрядный щелчокъ и потомъ низко присѣвшей передъ нимъ.
   - Поменьше вѣжливости, госпожа дуэнья, пробормоталъ Санчо, и поменьше помады, отъ вашихъ рукъ несетъ розовымъ уксусомъ. Дуэньи поочередно дали ему по носу назначенные щелчки, а друг³е бичеватели исщипали ему руки; но чего онъ не могъ вынести, это булавокъ. Разъяренный, онъ схватилъ находивш³йся вблизи его зажженный факелъ и кинулся съ нимъ на дуэн³й и другихъ палачей своихъ. "Вонъ отсюда, слуги ада!" кричалъ онъ, "я не изъ чугуна, чтобъ оставаться безчувственнымъ въ такимъ ужаснымъ мукамъ".
   Въ эту минуту повернулась Альтизидора - она рѣшительно ни могла дольше лежать вытянувшись на спинѣ - и при этомъ видѣ всѣ голоса слились въ общемъ восклицан³и: "Альтизидора воскресаетъ!" Родомонтъ велѣлъ Санчо успокоиться, видя, что бичеван³е его достигло своей цѣли, Донъ-Кихотъ же, увидѣвъ двигавшуюся Альтизидору, палъ ницъ передъ своимъ оруженосцемъ и на колѣняхъ сказалъ ему: "сынъ души моей, а не оруженосецъ мой, наступила наконецъ минута, когда ты долженъ отодрать себя, чтобы разочаровать Дульцинею, наступила, повторяю минута, когда чудесная сила твоя можетъ творить все ожидаемое отъ нея добро".
   - Это вы подчуете не хлѣбомъ, намазаннымъ медомъ, а лукавствомъ на лукавствѣ, отвѣтилъ Санчо; только этого не доставало, чтобы послѣ щелчковъ, щипан³й и колот³й я сталъ бы еще потчевать себя кнутомъ. Лучше всего привяжите мнѣ камень къ шеѣ и киньте меня въ колодезь, если ужъ суждено мнѣ на роду врачевать чуж³я болѣзни, опохмѣляясь на чужомъ пиру. Оставьте меня, ради Бога, въ покоѣ, или я не ручаюсь за себя.
   Между тѣмъ, Ахьтизидора усѣлась на верху катафалка и въ ту же минуту заиграли трубы, сливаясь съ звуками флейтъ и возгласами всѣхъ присутствовавшихъ, привѣтствовавшихъ воскресен³е дѣвы кликами: "да здравствуетъ Альтизидора, да здравствуетъ Альтизидора"! Герцогъ и герцогиня встали съ своихъ мѣстъ вмѣстѣ съ Миносомъ и Родомонтомъ и отправились съ Донъ-Кихотомъ и Санчо поднять изъ гроба Альтизидору. Притворяясь пробуждающейся отъ тяжелаго сна, Альтизидора поклонилась герцогу, герцогинѣ, двумъ королямъ и искоса взглянувъ на Донъ-Кихота сказала ему: "да проститъ тебѣ Богъ, безчувственный рыцарь, твою жестокость, отправившую меня на тотъ свѣтъ, гдѣ я пробыла, какъ мнѣ кажется, болѣе тысячи лѣтъ. Тебя же, добрѣйш³й оруженосецъ на свѣтѣ, благодарю, благодарю за эту жизнь, которую ты возвратилъ мнѣ, и въ благодарность дарю тебѣ шесть рубахъ моихъ; сдѣлай изъ нихъ полдюжины сорочекъ себѣ; если рубахи эти не новы, по крайней мѣрѣ, онѣ чисты." Въ благодарность за это, Санчо на колѣняхъ, съ обнаженной головой, держа въ рукахъ своихъ митру, поцѣловалъ руку Альтизидорѣ. Герцогъ велѣлъ снять съ него митру и пылающее покрывало и возвратить ему его шапку и камзолъ, но Санчо попросилъ герцога отдать ему покрывало и митру на память о такомъ чрезвычайномъ событ³и. Старая и неизмѣнная покровительница Санчо, герцогиня, подарила ему мант³ю и митру, послѣ чего герцогъ велѣлъ прибрать со двора эстрады и катафалки и отвести Донъ-Кихота и Санчо въ знакомый имъ покой.

 []

  

Глава LXX.

  
   Санчо провелъ эту ночь, противъ своего желан³я, въ одной комнатѣ съ Донъ-Кихотомъ, чего ему, правду сказать, вовсе не хотѣлось: онъ зналъ, что рыцарь не дастъ ему всю ночь сомкнуть глазъ своими вопросами и отвѣтами, а между тѣмъ онъ не чувствовалъ ни малѣйшей охоты говорить; боль отъ недавнихъ бичеван³й бичевала его до сихъ поръ и сковывала ему языкъ. И онъ согласился бы лучше провести эту ночь одинъ въ пастушьемъ шалашѣ, чѣмъ ночевать въ пышномъ покоѣ вмѣстѣ съ кѣмъ бы то ни было. И боялся онъ не напрасно. Не успѣлъ онъ лечь въ постель, какъ Донъ-Кнхотъ сказалъ ужъ ему: "Что думаешь ты, Санчо, о происшеств³и этой ночи? Какова должна быть сила любовнаго отчаян³я, если - ты видѣлъ это собственными глазами, - оно убило Альтизидору, умершую не отъ яда, не отъ стрѣлы, не отъ меча, а только отъ моего равнодуш³я".
   - Чтобъ чортъ ее побралъ, отвѣтилъ Санчо, чтобы околѣла она, какъ и когда ей угодно и оставила бы меня въ покоѣ, потому что никогда я не воспламенялъ и не отталкивалъ ее. И право не понимаю и не могу понять я, такое отношен³е имѣетъ исцѣлен³е этой взбалмошной дѣвки съ бичеван³емъ Санчо Павсо. Теперь я начинаю ясно видѣть, что есть въ этомъ м³рѣ очарователи и очарован³я, и да освободитъ меня отъ нихъ Богъ, потому что самъ я не могу освободить себя. А пока, дайте мнѣ, ради Бога, спать и не спрашивайте меня больше ни о чемъ, если вы не хотите, чтобы я выпрыгнулъ изъ окна головой внизъ.
   - Спи, другъ Санчо, сказалъ ему Донъ-Кихотъ, если только боль отъ щипан³й, щелчковъ и колот³й позволитъ тебѣ заснуть.
   - Никакая боль не сравнится съ тѣмъ стыдомъ, который беретъ меня, когда я подумаю, что меня щелкали дуэньи, провалиться бы имъ сквозь землю. Но дайте же мнѣ, ради Бога, спать, ваша милость, потому что сонъ облегчаетъ всяк³я страдан³я.
   - Аминь, проговорилъ Донъ-Кихотъ, спи съ Богомъ.
   Рыцарь и оруженосецъ заснули, и автору этой большой истор³и Сидъ Ганеду хочется теперь сказать, что заставило герцога и герцогиню устроить всю эту погребальную церемон³ю. Вотъ что говоритъ онъ по этому поводу: бакалавръ Самсонъ Карраско не забылъ, какъ Донъ-Кихотъ побѣдилъ и свалилъ на землю рыцаря зеркалъ; поражен³е это разстроило всѣ планы бакалавра Онъ рѣшился однако попытать счаст³я во второй разъ, надѣясь на лучш³й исходъ, и узнавъ отъ пажа, приносившаго письмо и подарки Терезѣ Пансо, женѣ Санчо, гдѣ находится Донъ-Кихотъ, облекся въ новые доспѣхи, и на новомъ конѣ - съ щитомъ, носившимъ изображен³е серебряной луны, отправился вслѣдъ за Донъ-Кихотомъ въ сопровожден³и одного, везшаго за мулѣ оруж³е его, крестьянина, но только не стараго оруженосца своего Ѳомы Цец³аля, боясь, чтобы не узнали его Донъ-Кихотъ и Санчо. Онъ посѣтилъ герцога и узналъ отъ него, что Донъ-Кихотъ отправился за Саррагосск³е турниры; герцогъ разсказалъ ему также всѣ мистификац³и, устроенныя въ замкѣ Донъ-Кихоту, истор³ю разочарован³я Дульцинеи помощью бичеван³я Санчо, уловку послѣдняго, увѣрившаго Донъ-Кихота, будто Дульцинея обращена въ крестьянку и какъ наконецъ герцогиня заставила повѣрить самого Санчо, что Дульцинея дѣйствительно очарована и что надувая другаго онъ самъ попалъ въ просакъ. Все это насмѣшило до нельзя бакалавра, удивившагося столько же наивности Санчо, сколько невѣроятному безум³ю Донъ-Кихота. Герцогъ просилъ бакалавра, чтобы побѣдителемъ или побѣжденнымъ онъ заѣхалъ къ нему въ замокъ послѣ битвы съ Донъ-Кихотомъ и подробно разсказалъ ему это происшеств³е; бакалавръ далъ слово герцогу исполнить его желан³е и отправился отыскивать Донъ-Кихота. Не найдя его въ Саррагоссѣ, онъ отправился въ Барселону, гдѣ и произошло то, что мы знаемъ. На возвратномъ пути бакалавръ заѣхалъ въ герцогу въ замокъ, разсказалъ ему битву свою съ Донъ-Кихотомъ и услов³я, за которыхъ она состоялась, добавивъ, что, вѣрный своему слову, Донъ-Кихотъ какъ истинныя странствующ³й рыцарь, возвращался уже въ свою деревню прожить тамъ годъ своего искуса. "Этимъ временемъ", говорилъ бакалавръ, "я надѣюсь вылечить Донъ-Кихота отъ его безум³я". Вотъ что побудило бакалавра наряжаться на всѣ лады. Ему больно было видѣть, говорилъ онъ, такого умнаго человѣка съ головой, перевороченной вверхъ дномъ". За тѣмъ бакалавръ простился съ герцогомъ и отправился въ деревню, ожидать тамъ слѣдовавшаго за нимъ Донъ-Кихота.
   Вѣсти, сообщенныя герцогу бакалавромъ, побудили его сыграть съ Донъ-Кихотомъ послѣднюю шутку: такъ нравилось ему морочить рыцаря и оруженосца. Приказавши коннымъ и пѣшимъ занять вблизи и вдали отъ замка всѣ дороги, по которымъ могъ пройти Донъ-Кихотъ - онъ велѣлъ привести его волей или неволей въ замокъ, если только онъ попадется на встрѣчу высланнымъ имъ людямъ; и Донъ-Кихотъ, какъ мы видѣли, дѣйствительно попался. Извѣщенный объ этомъ герцогъ поспѣшилъ тотчасъ же устроить всю эту погребальную церемон³ю, велѣлъ зажечь факелы и свѣчи, положить Альтизвдору на катафалкъ, и все это было устроено натурально до нельзя.
   Сидъ-Гамедъ замѣчаетъ по этому поводу, что мистификаторы и мистифицируемые были по его мнѣн³ю одинаково безумны, и что герцогъ и герцогиня не могли придумать ничего глупѣе, какъ насмѣхаться надъ двумя безумцами, изъ которыхъ одинъ спалъ уже какъ убитый, другой бодрствовалъ какъ полуумный; и съ первыми лучами солнца поднялся на ноги; - побѣдителемъ, или побѣжденнымъ, Донъ-Кихотъ никогда не любилъ нѣжиться въ постели. Призванная, по мнѣн³ю рыцаря, отъ смерти въ жизни, Альтизидора, угождая господамъ своимъ, отправилась къ Донъ-Кихоту и одѣтая въ бѣлую тафтяную тунику, усѣянную золотыми цвѣтами, покрытая той самой гирляндой, въ которой она лежала въ гробу, опираясь за черную эбеновую палку, она неожиданно вошла въ спальню рыцари. Смущенный и удивленный этимъ визитомъ, Донъ-Кихотъ почти весь спрятался въ простыни и одѣяло и совершенно онѣмѣлъ, не находя ни одного любезнаго слова для Альтизвдоры. Сѣвши съ тяжелымъ вздохомъ у изголовья рыцаря, Альтизидора сказала ему нѣжнымъ и слабымъ голосомъ:
   - Только доведенныя любовью до крайности, знатныя дамы и дѣвушки, забывая всякое прилич³е, позволяютъ языку своему открывать тайны сердца. Благородный Донъ-Кихотъ Ламанчск³й! я - одна изъ этихъ влюбленныхъ, терпѣливая и цѣломудренная до того, что отъ избытка цѣломудр³я душа моя унеслась въ моемъ молчан³и, и я умерла. Безчувственный рыцарь! размыш³ляя два дни тому назадъ о томъ, какъ жестоко ты обошелся со мною, вспоминая, что ты оставался твердымъ, какъ мраморъ, къ моимъ призван³ямъ, я съ горя умерла, или по крайней мѣрѣ всѣмъ показалось, что я умерла. И еслибъ любовь не сжалилась надо мною, еслибъ она не явилась во мнѣ за помощь въ бичеван³и этого добраго оруженосца, такъ я навсегда осталась бы на томъ свѣтѣ.
   - Лучше-бы было этой любви дѣйствовать за васъ черезъ моего осла, воскликнулъ Санчо, ужь какъ бы я поблагодарилъ ее за это. Но скажите, ради Бога, сударыня, - да пошлетъ вамъ господь болѣе чувствительнаго любовника, чѣмъ мой господинъ, - что видѣли вы въ аду? потому что тотъ, кто умираетъ съ отчаян³я, долженъ же побывать тамъ.
   - Должно быть я не совсѣмъ умерла, отвѣтила Альтизидора, потому что я не была въ аду; еслибъ я туда попала, такъ не выбралась бы оттуда, не смотря на все мое желан³е. Я только приближалась къ воротамъ его и увидѣла, что черти играли тамъ въ мячъ, одѣтые, какъ слѣдуетъ, въ камзолахъ и панталонахъ, съ валонскими воротниками, обшитыми кружевомъ и съ такими-же манжетами, высунувъ изъ подъ нихъ четыре пальца, чтобы руки казались длиннѣе. Они держали зажженныя ракеты, и что особенно удивило меня, это то, что мячъ замѣняла имъ - небывалая и невиданная вещь - книга, наполненная пыжами и надутая вѣтромъ. Но еще болѣе удивило меня то, что они не радовались, какъ всяк³е игроки, выигрывая, и не печалились, проигрывая, а только ворчали, ругались и проклинали.
   - Что къ тутъ удивительнаго? замѣтилъ Санчо; играютъ или не играютъ, выигрываютъ или проигрываютъ черти, они всегда недовольны.
   - Должно быть такъ, отвѣтила Альтизидора, но вотъ что еще удивляетъ или удивило меня, это то, что мячъ, кинутый вверхъ, не падалъ назадъ, такъ что въ другой разъ его нельзя было подбросить и книги - новыя и старыя - такъ и летѣли одна за другой; между прочимъ одна изъ нихъ, вся въ огнѣ, но совсѣмъ новая и отлично переплетенная, получила такого тумака, что вся разлетѣлась. "Посмотри, что это за книга, сказалъ одинъ чортъ другому. - Вторая часть Донъ-Кихота Ламанчскаго, отвѣтили ему, написанная не Сидъ-Гамедомъ, а какимъ-то тордезиласскимъ аррагонцемъ." Вонъ ее отсюда, кликнулъ чортъ, швырнуть ее въ бездны ада, чтобы не видѣли ея мои глаза. "Развѣ это такая плохая книга?" спросилъ другой чортъ. Такая плохая, сказалъ первый, что - я самъ чортъ - не могъ бы написать ничего хуже. Потомъ они принялись играть другими книгами, а я постаралась запомнить это видѣн³е, услышавъ о Донъ-Кихотѣ, котораго я такъ пламенно люблю.
   - Должно быть вы видѣли все это на яву, сказалъ Донъ-Кихотъ, потому что я одинъ на свѣтѣ. Новая эта истор³я переходитъ изъ рукъ въ руки, но всяк³й швыряетъ ее. Я впрочемъ нисколько не встревоженъ тѣмъ, что брожу, какъ привидѣн³е, во мракѣ безднъ и по свѣту земному - потому что въ этой истор³и говорится вовсе не обо мнѣ. Если она хороша, правдива, она проживетъ вѣка, если плоха, она скоро перейдетъ пространство, раздѣляющее колыбель ея отъ могилы.
   Альтизидора вновь начала было жаловаться на безчувственность рыцаря, но Донъ-Кихотъ поспѣшилъ прервать ее: "я ужъ нѣсколько разъ говорилъ вамъ", сказалъ онъ, "что напрасно обратились вы съ вашей любовью ко мнѣ; я не могу любить васъ взаимно, и могу предложить вамъ - одну только благодарность. Я рожденъ для Дульцинеи Тобозской, и если есть на свѣтѣ рокъ, то онъ сохранилъ меня только д

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 174 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа