Главная » Книги

Сервантес Мигель Де - Дон-Кихот Ламанчский (Часть вторая), Страница 8

Сервантес Мигель Де - Дон-Кихот Ламанчский (Часть вторая)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

ади ихъ кто то закричалъ: "погодите, погодите, не торопитесь такъ, неблагоразумные люди!." Удивленные этимъ возгласомъ хозяева и гости обернулись назадъ и увидѣли какого то человѣка въ черномъ, широкомъ плащѣ, обшитомъ тесьмою огненнаго цвѣта. Голова его была покрыта кипариснымъ погребальнымъ вѣнкомъ, въ рукахъ онъ держалъ огромную палку. Когда онъ приблизился къ эстрадѣ, въ немъ узнали красавца Васил³я, и всѣ стали бояться, чтобы появлен³е его въ такую минуту не ознаменовалось какимъ-нибудь горестнымъ событ³емъ, ожидая съ тайной тревогой объяснен³я его загадочныхъ словъ. Весь запыхавшись, съ трудомъ переводя духъ, подошелъ Васил³й въ эстрадѣ, и воткнувъ въ землю палку свою съ плотнымъ стальнымъ наконечникомъ, дрожащ³й и блѣдный, онъ остановился противъ Китер³и и, устремивъ на нее глаза, сказалъ ей глухимъ прерывистымъ голосомъ: "неблагодарная! ты знаешь, что по уставу святой нашей церкви, ты не можешь выйти замужъ, пока я живъ. Ты знаешь, что ожидая отъ времени и труда улучшен³я моего состоян³я, я до сихъ поръ не позволилъ себѣ ничего, что могло оскорбить твою честь. Но ты, попирая ногами свои клятвы, отдаешь въ эту минуту другому то, что принадлежитъ мнѣ и продаешь мое счаст³е. Пускай же тотъ, у кого хватило денегъ купить его, увидитъ себя на верху купленнаго имъ блаженства, пускай онъ наслаждается имъ не потому, чтобы онъ стоилъ того, но потому, что такова воля небесъ; я ему желаю счаст³я и самъ разрушу преграду, поставленную между нимъ и Китер³ей! преграда - эта - я, и я уничтожу себя. Да здравствуетъ же Камашъ богатый, да здравствуетъ неблагодарная Китер³я, многая имъ лѣта и пропадай горемыка Васил³й, которому бѣдность обрѣзала крылья счаст³я и вырыла могилу." Съ послѣднимъ словомъ онъ раздѣлилъ на двѣ половины свою палку, вынулъ изъ нее какъ изъ ноженъ, короткую шпагу и, воткнувъ въ землю рукоятку, стремительно опрокинулся грудью на остр³е; секунду спустя, окровавленный кусовъ желѣза высунулся изъ плечъ его, и несчастный, обагренный собственной кровью, повалился на землю, проколотый насквозь. Тронутые и пораженные этимъ ужаснымъ событ³емъ, друзья его кинулись въ нему на помощь. Донъ-Кихотъ, соскочивъ съ Россинанта, прибѣжалъ въ числѣ первыхъ и взявъ Васил³я въ руки, нашелъ, что онъ еще дышитъ. Изъ груди его хотѣли тотчасъ же вынуть оруж³е, но священникъ воспротивился этому, желая сначала исповѣдать его, и опасаясь, чтобы онъ не испустилъ духъ въ минуту, когда оруж³е будетъ вынуто изъ его тѣла. Пришедши немного въ себя, Васил³й проговорилъ слабымъ, угасающимъ голосомъ: "еслибъ ты рѣшилась отдать мнѣ, жестокая Китер³я, въ эту ужасную минуту, свою руку, то я благословилъ бы мою смѣлость, потому что сталъ бы твоимъ." Услышавъ это, священникъ просилъ его забыть теперь земныя дѣла, а позаботиться о душѣ и попросить у Господа отпущен³я грѣховъ своихъ, особенно послѣдняго. Но Васил³й ни за что не соглашался исповѣдаться, если Китер³я не согласится с³ю же минуту обвѣнчаться съ нимъ, утверждая, что только эта жертва любимой имъ женщины подастъ ему передъ кончиной силы собраться съ памятью и исполнить послѣдн³й земной долгъ. Донъ-Кихотъ находилъ просьбу эту какъ нельзя болѣе справедливою и притомъ весьма легко исполнимой, потому что Камашу было рѣшительно все равно, жениться ли черезъ минуту на вдовѣ самоотверженнаго Васил³я, или на незамужней дѣвушкѣ. "Здѣсь все кончится," говорилъ онъ, "однимъ да! потому что брачное ложе Васил³я приготовлено въ гробу". Смущенный Камашъ не зналъ на что рѣшиться. Но друзья Васил³я такъ настоятельно упрашивали его позволить Китер³и обвѣнчаться съ ихъ умирающимъ другомъ и не дать душѣ его покинуть безъ покаян³я тѣла, что Камашъ согласился исполнить ихъ просьбу, - это впрочемъ значило для него только обвѣнчаться часомъ позже - если согласится Китер³я. Въ туже минуту всѣ принялись упрашивать Китер³ю, кто со слезами, это словомъ горячаго убѣжден³я, обвѣнчаться съ бѣднымъ Васил³емъ. Но бездушная, какъ мраморъ, неподвижная, какъ статуя, Китер³я не произнесла ни слова, и вѣроятно ничего бы не отвѣтила, еслибъ священникъ настойчиво не потребовалъ отъ нее отвѣта, говоря, что еще минута и душа Васил³я отлетитъ отъ тѣла его, поэтому раздумывать и колебаться теперь нельзя. Пораженная и грустная Китер³я, молча приблизилась къ Васил³ю, который умирающими устами шепталъ ея имя, готовый, повидимому, какъ нераскаянный грѣшникъ, перейти въ иной м³ръ. Опустившись передъ нимъ на колѣни, Китер³я попросила знаками жениха своего подать ей руку. Васил³й открылъ потухавш³е глаза свои и пристально глядя на нее проговорилъ: "Китер³я, приходящая утѣшать меня въ ту минуту, когда твоя нѣжность должна нанести мнѣ послѣдн³й ударъ, потому что у меня не достанетъ силъ перенести эту предсмертную радость, которую мнѣ суждено узнать. Ты соглашаешься сдѣлаться моей женой, но это не въ силахъ ужъ остановитъ страдан³й, покрывающихъ глаза мои смертными тѣнями. О, роковая звѣзда моя, Китер³я! не обмани меня еще разъ. Не отдавай мнѣ руки твоей и не требуй моей только изъ сострадан³я. Скажи громогласно, что ты добровольно становишься моей женой. Не хорошо было бы, въ такую минуту, обмануть того, кто до конца жизни пребылъ вѣрнымъ тебѣ." Говоря это, Васил³й чуть не послѣ каждаго слова лишался чувствъ, и всѣ боялись, какъ бы въ одномъ изъ этихъ обмороковъ онъ не отошелъ. Съ опущенными глазами, смущеннаа Китер³я, взявъ за руку Васил³я, тихо отвѣтила ему: "никакое насил³е не могло бы склонить моей воли. Никѣмъ не принуждаемая я отдаю тебѣ мою руку и принимаю твою; я вижу, что любя меня, ты отдаешь мнѣ ее въ полной памяти, не омраченной смертнымъ ударомъ, которымъ ты задумалъ пресѣчь свою жизнь въ минуту безумнаго отчаян³я".
   - Да, совершенно спокойно оказалъ Васил³й, эту руку я отдаю тебѣ въ полной памяти, которую оставило мнѣ небо и признаю себя твоимъ нуженъ.
   - А я признаю себя твоей женой, отвѣтила Китер³я, не спрашивая долго ли ты проживешь еще, или же изъ подъ вѣнца тебя отнесутъ на кладбище.
   - Странное дѣло, отозвался вдругъ Санчо, какъ это мальчикъ можетъ съ такой ужасной раной столько говорить; право, пора ему велѣть превратить всѣ эти любезности, да подумать о своей душѣ, потому что она того и гляди улетитъ съ его словами.
   Тѣмъ времененъ, какъ Китер³я и Васил³й со слезами на глазахъ держали другъ друга за руку, священникъ благословилъ ихъ и просилъ небо успокоить душу новобрачнаго въ селен³и праведныхъ.
   Но едва лишь произнесъ онъ послѣднее слово благословен³я, какъ новобрачный преспокойно всталъ себѣ съ земли и вынулъ, какъ изъ ноженъ, кинжалъ изъ своего тѣла. При видѣ внезапно выздоровѣвшаго Васил³я, изумлен³е было невообразимое, и нѣкоторые простяки закричали уже: "чудо, чудо!"
   - Не чудо, воскликнулъ Васил³й, а ловкость и искусство. Изумленный священникъ подбѣжалъ къ нему и ощупавъ его рану нашелъ, что кинжалъ нисколько не тронулъ тѣла Васил³я, а прошелъ сквозь прикрѣпленную въ туловищу, съ боку, желѣзную трубу, наполненную кровью. Тутъ только женихъ, священникъ и гости увидѣли, какъ ловко обманули ихъ. Одна невѣста не показала и тѣни гнѣва; напротивъ, когда нѣкоторые стали утверждать, будто оскверненный обманомъ бравъ этотъ не можетъ быть признанъ дѣйствительнымъ, она вновь обѣщала повторить клятвы, данныя ею подъ вѣнцомъ; изъ чего и заключили, что комед³я эта была устроена съ вѣдома и соглас³я невѣсты. Канашъ и его приверженцы сочли себя нагло оскорбленнымни и хотѣли тутъ же отмстить за себя. Мног³е уже кинулись на Васил³я съ обнаженными шпатами, но въ защиту въ ту же минуту обнажилось нѣсколько другихъ. Донъ-Кихотъ, укрѣпивъ въ рукѣ копье, прикрылся щитомъ и заставивъ дать себѣ дорогу, выѣхалъ впередъ. Санчо, которому никогда не доводилось бывать на подобныхъ праздникахъ, побѣжалъ укрыться около милыхъ ему котловъ, полагая, что это убѣжище священно и должно быть уважаемо всѣми.
   - Остановитесь, господа, остановитесь! закричалъ громкимъ голосомъ Донъ-Кихотъ; нельзя мстить за оскорблен³я, наносимыя любовью. Любовь, это тоже, что война; какъ на войнѣ позволительно прибѣгать въ хитростямъ и обману, также позволительно это въ дѣлахъ любви, если обманъ этотъ не пятнаетъ чести любимой женщины. Китер³я принадлежала Васил³ю, а Васил³й Китер³и по неизмѣнному приговору небесъ. Камашъ богатъ и можетъ купить себѣ счаст³е гдѣ, какъ и когда ему будетъ угодно. Все же богатство Васил³я заключается въ Китер³и, и никто, какъ бы онъ ни былъ могущественъ, не можетъ отнять у него этого сокровища. Существа, соединенныя Богомъ, не могутъ быть разлучены людьми, и тотъ, кто рѣшится на что-нибудь подобное, будетъ прежде всего имѣть дѣло съ этимъ копьемъ! Говоря это, онъ такъ грозно потрясалъ своимъ копьемъ, что напугалъ всѣхъ незнавшихъ его. Вмѣстѣ съ тѣмъ равнодуш³е Китер³и произвело сильное впечатлѣн³е на Камаша: любовь почти мгновенно погасла въ его сердцѣ, и онъ легко уступилъ увѣщан³ямъ благоразумнаго священника, старавшагося вразумить оскорбленнаго жениха и его приверженцевъ. Благодаря ему миръ былъ скоро возстановленъ; недовольные вложили оруж³е въ ножны, обвиняя болѣе легкомысл³е Китер³и, чѣмъ хитрость Васил³я. Камашъ подумалъ, что если Китер³я любила Васил³я до свадьбы, то любила бы его и послѣ, слѣдственно ему оставалось только благодарить Бога не за то, что онъ далъ, а за то, что отнялъ у него Китер³ю. Утѣшенный женихъ, желая показать, что онъ не сохранилъ злобы ни къ кому, не хотѣлъ прерывать праздника, который и продолжался себѣ, совершенно также, какъ еслибъ Канашъ богатый дѣйствительно праздновалъ свою свадьбу. Молодые и друзья ихъ не захотѣли однако оставаться на этомъ пиру и отправились къ Васил³ю; добрые и способные хотя бы и бѣдные люди всегда имѣютъ на свѣтѣ друзей, готовыхъ поддерживать и защищать ихъ въ случаѣ нужды, подобно тому, какъ богачи находятъ грубыхъ льстецовъ, готовыхъ прославлять ихъ за деньги. Васил³й и Китер³я попросили отправиться вмѣстѣ съ ними и Донъ-Кихота, такъ какъ они видѣли, что въ рѣшительную минуту рыцарь принялъ ихъ сторону. Дѣло кончилось тѣмъ, что всѣ кажется остались довольны, кромѣ Санчо, видѣвшаго съ глубокой грустью, какъ рушились его надежды попировать на длившемся до поздней ночи праздникѣ Камаша. Съ повисшей головой послѣдовалъ онъ за своимъ господиномъ къ Васил³ю, унося съ собой, конечно въ душѣ, - славные египетск³е котлы, о которыхъ живо напоминали ему еще скудные остатки завтрака, оставшагося въ его кострюлѣ.
  

Глава XXII.

  
   Новобрачные приняли Донъ-Кихотъ съ большимъ поэтомъ, въ благодарность за мужество, съ которымъ онъ защищалъ ихъ дѣло. Считая его такимъ умнымъ же, какъ храбрымъ, они видѣли въ немъ Сида по мужеству, Цицерона по краснорѣч³ю.
   Трое сутокъ угощался добрякъ Санчо на счетъ молодыхъ. Отъ нихъ наши искатели приключен³й между прочимъ узнали, что Китер³и ничего не было извѣстно объ обманѣ, помощью котораго Васил³й задумалъ достигнуть того, чего онъ и достигъ; про то знали только Васил³й, да нѣсколько друзей, поддержавшихъ его въ рѣшительную минуту.
   - Нельзя и не слѣдуетъ называть обманомъ того, чѣмъ устроивается хорошее дѣло, сказалъ Донъ-Кихотъ; а для влюбленныхъ, что лучше женидьбы? Но, берегитесь, друзья мои, продолжалъ онъ, величайш³й врагъ любви, это нужда, неумолимая нужда. Въ жизни влюбленныхъ, принадлежащихъ другъ другу, все радость, счаст³е, блаженство; но повторяю, есть у нихъ и величайш³е враги: недостатокъ и бѣдность. Поэтому пускай Васил³й поменьше обращаетъ теперь вниман³я на свои таланты - они могутъ доставить ему извѣстность, но не деньги - и займется какимъ-нибудь честнымъ ремесломъ, которое всегда прокормитъ трудолюбиваго человѣка. Для бѣдняка прекрасная жена составляетъ такой кладъ, котораго онъ можетъ лишиться только вмѣстѣ съ честью. Честная и красивая жена бѣднаго мужа достойна быть украшена пальмами и лаврами. Красота сама по себѣ очаровываетъ взоры и покоряетъ сердца; изъ-за нее, какъ изъ-за дорогой добычи, сражаются царственные орлы, благородные соколы и друг³я величественныя птицы. Но красота, окруженная бѣдностью, подвержена нападен³ю вороновъ, коршуновъ и другихъ хищныхъ, неблагородныхъ птицъ, и та женщина, которая побѣдоносно отразитъ ихъ безчестныя нападен³я, смѣло можетъ назваться вѣнцомъ своего мужа. Одинъ древн³й мудрецъ, не помню какой именно. говоритъ, что въ цѣломъ м³рѣ есть всего одна прекрасная женщина и совѣтуетъ каждому мужу, для его спокойств³я и счаст³я, видѣть эту единственную женщину въ своей женѣ. Самъ я не женатъ и никогда не собирался жениться, но не смотря на то могу дать нѣкоторые совѣты касательно выбора жены. Прежде всего посовѣтовалъ бы я каждому, желающему жениться, обратить больше вниман³я на то, что говорятъ объ избранной имъ женщинѣ, а не на то, что она имѣетъ. Добродѣтельная женщина пользуется хорошей славой не потому только, что она добродѣтельна, но потому еще что кажется такою; открытый промахъ или легкомысленный шагъ вредятъ ей больше, чѣмъ тайный грѣхъ. Вводя въ свой домъ честную женщину, намъ не трудно развить и сохранить въ ней все хорошее, но не легко исправить женщину порочную; переходъ отъ одной крайности къ другой вообще очень труденъ, хотя и не скажу, чтобы онъ былъ невозможенъ.
   Внимательно выслушавъ все это, Санчо пробормоталъ себѣ подъ носъ: "вотъ подумаешь - господинъ мой, когда случится мнѣ сказать умное слово, онъ сейчасъ замѣтитъ, что мнѣ пристало пуститься проповѣдывать по бѣлому свѣту, а того не видитъ, что когда самъ примется совѣтовать да поучать, такъ невольно подумаешь, почему бы ему не взять въ обѣ руки по двѣ проповѣди и не проповѣдывать на всѣхъ перекресткахъ обо всемъ, что только нужно человѣку. И на какого чорта, не понимаю я, съ такой наукой, быть ему странствующимъ рыцаремъ. Клянусь Богомъ, я все воображалъ, что онъ только и знаетъ свое рыцарство, а между тѣмъ нѣтъ, кажется, на свѣтѣ ничего такого, чего не могъ бы онъ разсудить!"
   - Что ты бормочешь, Санчо? спросилъ его Донъ-Кихотъ.
   - Ничего я не бормочу, отвѣчалъ Санчо, я жалѣю только, что не довелось мнѣ, прежде чѣмъ жениться, услышать то, что вы говорили здѣсь. Ну да не даромъ говорятъ, отвязанный быкъ съ большей охотой лижетъ себя.
   - Развѣ Тереза твоя такъ зла? спросилъ Донъ-Кихотъ.
   - Не то, чтобы такъ зла, да тоже и не такъ добра, какъ я бы хотѣлъ, отвѣчалъ Санчо.
   - Напрасно ты дурно говоришь о своей женѣ, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, вѣдь она мать твоихъ дѣтей.
   - Ну на этотъ счетъ, я вамъ скажу, мы не въ долгу одинъ у другаго, отвѣчалъ Санчо Вы думаете она лучше отзывается обо мнѣ; какъ бы не такъ, особенно, когда придетъ ей дурь ревновать. Тутъ, я вамъ скажу, даже чорту не въ терпежъ пришлось бы.
   Трое сутокъ господинъ и слуга его пробыли у новобрачныхъ, которые принимали и угощали ихъ, какъ королей. Донъ-Кихотъ попросилъ этимъ временемъ знакомаго намъ лиценц³анта - ловкаго бойца на рапирахъ - отыскать кого-нибудь, кто бы указалъ ему дорогу въ Монтезиносской пещерѣ, такъ какъ рыцарь желалъ убѣдиться собственными глазами на сколько справедливы чудесные разсказы, ходящ³е о ней въ народѣ. Лиценц³антъ отвѣчалъ, что двоюродный братъ его, студентъ, большой любитель рыцарскихъ книгъ, съ удовольств³емъ проводитъ рыцаря до знаменитой пещеры, и покажетъ ему лагуны Руидеры, извѣстныя не только во всемъ Ламанчѣ, во даже въ цѣлой Испан³и. "Увѣряю васъ, говорилъ лиценц³антъ, вы съ большимъ удовольств³емъ проведете съ нимъ время. Онъ приготовляетъ теперь въ печати нѣсколько книгъ и думаетъ посвятить ихъ разнымъ принцамъ".
   Двоюродный братъ этотъ вскорѣ пр³ѣхалъ на тяжелой ослицѣ, покрытой полосатой попоной. Санчо осѣдлалъ осла и Россинанта, набилъ поплотнѣе свою котомку, походившую на котомку двоюроднаго брата, также туго набитую, послѣ чего, помолясь Богу и простившись съ хозяевами и гостями Донъ-Кихотъ, Санчо и двоюродный братъ пустились по дорогѣ въ славной Монтезиносской пещерѣ. Дорогою Донъ-Кихотъ спросилъ двоюроднаго брата, чѣмъ онъ занимается и что онъ изучаетъ? Двоюродный братъ отвѣчалъ, что онъ намѣренъ быть гуманистомъ и собирается напечатать нѣсколько, чрезвычайно интересныхъ и обѣщающихъ больш³я выгоды, книгъ. Одна изъ книгъ, говорилъ онъ, называется Книгой одеждъ, въ которой описано больше трехсотъ нарядовъ съ соотвѣтствующими имъ цвѣтами, шифрами, гербами, такъ что придворнымъ рыцарямъ, по его словамъ, останется только для торжественныхъ случаевъ выбирать въ его книгѣ любой нарядъ, ни у кого не заимствуясь и не терзая мозговъ своихъ, придумывая какъ бы одѣться. Въ ней есть наряды для ревнующихъ, отверженныхъ, забытыхъ, отсутствующихъ, которые придутся рыцарямъ въ пору, какъ шелковый чулокъ. Написалъ я еще другую книгу, продолжалъ студентъ: Превращен³я или Испанск³й Овид³й, изложенную чрезвычайно своеобразно. Подражая шуточному слогу Овид³я, я говорю чѣмъ была Гиральда Севильская, ангелъ Магдалины, сточная труба Векингуерра въ Кордовѣ, быки Гизандо, С³ерра-Морена, фонтаны леганитосск³е и лев³ан³осск³е въ Мадритѣ, а также фонтаны молитвъ и золотыхъ трубъ. Каждое описан³е сопровождается аллегор³ями, метафорами и соотвѣтствующею ему игрою словъ. И наконецъ еще есть у меня книга: Добавлен³я къ Виргил³ю Полидорскому, трактующая объ изобрѣтен³и вещей; книга, полная глубокой эрудиц³и и стоившая мнѣ много труда, потому что все, о чемъ забылъ сказать Полидоръ, открыто и объяснено иною чрезвычайно остроумно. Полидоръ, напримѣръ, ничего не упоминаетъ о томъ, кто первый страдалъ на свѣтѣ насморкомъ, или кто первый стадъ лечить трен³емъ французскую болѣзнь? Я открылъ это и подтвердилъ свое открыт³е ссылками на двадцать пять извѣстнѣйшихъ авторовъ. Судите сами теперь, сколько труда могла стоить подобная книга и можетъ ли она принести пользу людямъ?
   - Господинъ мой! прервалъ его Санчо, да поможетъ вамъ Богъ въ вашихъ трудахъ, но не можете ли вы мнѣ сказать... впрочемъ, вѣроятно можете, потому что вы все знаете, - это первый почесалъ у себя въ головѣ? должно быть, такъ мнѣ кажется по крайней мѣрѣ, праотецъ нашъ Адамъ.
   - И мнѣ такъ кажется, отвѣчалъ двоюродный братъ, потому что Адамъ, безъ сомнѣн³я, имѣлъ голову съ волосами. Вотъ поэтому, да еще потому, что онъ былъ первый человѣкъ, онъ долженъ былъ иногда чесать у себя въ головѣ.
   - Я тоже думаю, сказалъ Санчо; но скажите еще, кто первый на свѣтѣ прыгнулъ?
   - Любезный мой, отвѣтилъ двоюродный братъ, сказать это теперь, не изслѣдовавъ и не изучивъ предмета, я не могу; но я узнаю это какъ только возвращусь въ своимъ книгамъ и скажу тебѣ при первой встрѣчѣ: мы видимся, надѣюсь, не въ послѣдн³й разъ.
   - Не трудитесь ужъ доискиваться этого, сказалъ Санчо, потому что я самъ открылъ то, что спрашивалъ васъ. Первый прыгнулъ на свѣтѣ, я полагаю, Люциферъ, когда его турнули съ неба; оттуда онъ спрыгнулъ, какъ извѣстно, въ самую глубь ада.
   - Клянусь Богомъ, ты правъ, сказалъ двоюродный братъ, а Донъ-Кихотъ добавилъ: Санчо, я увѣренъ, что и отвѣтъ этотъ и вопросъ придумалъ ты не самъ; вѣроятно ты гдѣ-нибудь слышалъ ихъ.
   - Молчите, ваша милость, перебилъ Санчо, потому что если я начну спрашивать и отвѣчать, то не кончу и до завтрашняго дня. Ужели вы полагаете, что не справившись у сосѣдей я не могу даже спросить какую-нибудь глупость и отвѣтить на нее.
   - Ты сказалъ больше чѣмъ знаешь, сказалъ Донъ-Кихотъ; сколько людей трудятся на свѣтѣ, стремясь узнать и убѣдиться въ чемъ-нибудь такомъ, что ни для кого не нужно.
   Въ такого рода пр³ятныхъ разговорахъ путешественники наши провели весь день. На ночь они расположились въ одной маленькой деревушкѣ, откуда, по словамъ двоюроднаго брата, было не болѣе двухъ миль до Монтезиносской пещеры, такъ что рыцарю оставалось теперь запастись только веревками, на которыхъ можно было бы ему опуститься въ адъ; вслѣдств³е чего путешественники наши купили сто саженей каната, и на другой день, около двухъ часовъ, пр³ѣхали къ пещерѣ, широк³й входъ въ которую былъ совершенно закрытъ колючими растен³ями, дикими фиговыми деревьями, хворостникомъ и крапивой.
   Приблизившись въ пещерѣ, путешественники слѣзли съ своихъ верховыхъ животныхъ, и Санчо съ двоюроднымъ братомъ принялись крѣпко обвязывать веревками Донъ-Кихота. "Ваша милость, сказалъ этимъ временемъ Санчо своему господину; "послушайтесь меня и не хороните вы себя заживо въ этой пещерѣ. Боюсь я, что бы вы не повѣсили сами себя тамъ, какъ кружку, которую опускаютъ въ колодезь, чтобы сохранить въ ней свѣжую воду. Не вамъ, ваша милость, осматривать это подземелье, которое должно быть хуже мавританской тюрьмы".
   Обвяжи меня и молчи, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; осмотрѣть эту пещеру предназначено именно мнѣ.
   - Умоляю васъ, господинъ Донъ-Кихотъ, сказалъ съ своей стороны двоюродный братъ; осмотрите все въ этой пещерѣ ста глазами; можетъ быть тамъ найдется что-нибудь пригодное для моей книги, трактующей о превращен³яхъ.
   - Будьте покойны, отвѣчалъ Санчо; вы знаетъ пословицу: дѣло мастера боится.
   - Господа, какъ мы однако недальновидны, сказалъ Донъ-Кихотъ, когда его уже обвязали веревками поверхъ его камзола. Намъ слѣдовало запастись колокольчикомъ; мы привязали бы его къ веревкѣ, и я извѣщалъ бы васъ звонкомъ о томъ, что я живъ и продолжаю опускаться въ пещеру; но дѣло сдѣлано, и намъ остается только поручить себя Богу. Съ послѣднимъ словомъ онъ кинулся на колѣнки тихо прочелъ короткую молитву, испрашивая у Господа помощи въ этомъ опасномъ и совершенно новомъ приключен³и, послѣ чего громко воскликнулъ: "владычица мыслей моихъ, несравненная Дульцинея Тобозская! если дойдетъ до тебя моя молитва, заклинаю тебя твоей несравненной красотой, услышь меня и не откажи въ твоей помощи, въ которой я такъ нуждаюсь теперь. Я намѣренъ опуститься въ раскрывающуюся предъ взорами моими бездну, единственно за тѣмъ, дабы м³ръ узналъ, что для того, въ кому ты благоволишь, не существуетъ никакого предпр³ят³я, въ которое онъ не могъ бы вдаться и привести въ счастливому концу".
   Говоря это, онъ приблизился къ отверст³ю пещеры, но прямо войти въ нее было рѣшительно невозможно, а нужно было пробиться, и рыцарь принялся разсѣкать мечомъ на право и на лѣво вѣтви хворостника, закрывавш³я входъ въ пещеру. Произведенный этими ударами шумъ встревожилъ множество воронъ и вороновъ, вылетѣвшихъ такъ стремительно и въ такомъ огромномъ количествѣ изъ хворостнику, что они опрокинули Донъ-Кихота, и еслибъ рыцарь вѣрилъ въ предзнаменован³я также твердо, какъ въ догматы римско-католичесвой религ³и, то счелъ бы это дурнымъ знакомъ и не рѣшился бы опуститься въ ужасное подземелье. Поднявшись на ноги и вида, что изъ пещеры не вылетаетъ болѣе ни вороновъ, ни летучихъ мышей, ни другихъ ночныхъ птицъ, онъ попросилъ Санчо и двоюроднаго брата тихо опускать его на веревкахъ въ пещеру. Когда рыцарь исчезъ изъ глазъ своихъ спутниковъ, Санчо послалъ ему свое благословен³е, сопровождая его крестнымъ знамен³емъ.
   - Да ведетъ тебя Богъ, Подобно Скалѣ французской и Троицѣ Гаетовой {Сохранилось предан³е, что въ такъ называемой Скалѣ французской обрѣли нерукотворенный образъ Бож³ей Матери. Троица же Гаетская, это часовня, выстроенная въ честь Святой Троицы Фердинандомъ V, королемъ Арагонскимъ, по внушен³ю свыше.}, сказалъ онъ, слава и цвѣтъ странствующаго рыцарства. Иди, всем³рный воитель, стальное сердце, желѣзная рука! Да ведетъ тебя Богъ и возвратитъ здравымъ въ свѣту этой жизни, отъ которой ты отказался, чтобы погрести себя въ подземной темнотѣ". Двоюродный братъ проводилъ рыцаря почти тѣми же словами.
   Донъ-Кихотъ продолжалъ между тѣмъ требовать, чтобы канатъ опускали ниже и ниже. Но когда крики его, выходивш³е изъ отверст³я пещеры, какъ изъ трубы, стали неслышны, Санчо и двоюродный братъ перестали спускать канатъ и хотѣли было начать подымать рыцаря вверхъ; но обождали еще съ полчаса и тогда только стали подымать канатъ, который подавался удивительно легко, какъ будто на концѣ его не было никакого груза, что заставило ихъ думать, не остался ли Донъ-Кихотъ въ пещерѣ. При этой мысли Санчо горько зарыдалъ и быстро потянулъ въ себѣ ванатъ, чтобы поскорѣе убѣдиться въ истинѣ своего предположен³я. Но когда спутники Донъ-Кихота вытянули ужъ саженей восемьдесятъ, тогда только почувствовали тяжесть, чему они невыразимо обрадовались; наконецъ на разстоян³и десяти саженей они явственно увидѣли самого Донъ-Кихота. Не помня себя отъ радости, Санчо закричалъ ему: "милости просимъ, милости просимъ, пожалуйте, добрый мой господинъ; мы было ужъ думали, что вы остались въ этой пещерѣ". Донъ-Кихотъ не отвѣчалъ ни слова, и когда его совсѣмъ уже вытащили за свѣтъ, тогда только увидѣли, что у него закрыты глаза и онъ спитъ. Его положили на землю и развязали веревки, но рыцарь все спалъ. Санчо и двоюродный братъ принялись тогда ворочать, трясти его и достигли наконецъ того, что разбудили Донъ-Кихота, хотя и не скоро. Протягивая свои члены, какъ человѣкъ, пробужденный отъ глубока. го. сна, рыцарь смотрѣлъ сначала съ удивлен³емъ по сторонамъ и черезъ нѣсколько времени воскликнулъ: "друзья мои! вы оторвали меня отъ такого чудеснаго зрѣлища, какое не радовало взоровъ еще ни одного смертнаго. Теперь я вижу, что земныя радости проходятъ, какъ тѣни, или сонъ, и увядаютъ, какъ полевые цвѣты. О, несчастный Монтезиносъ! О, израненный Дюрандартъ! О, злополучная Белерма! О, рыдающ³й Гвад³ана! и вы, злосчастныя дщери Руидеры, показывающ³я въ вашихъ обильныхъ водахъ - слезы, проливаемыя вашими прекрасными глазами!"
   Двоюродный братъ и Санчо съ большимъ вниман³емъ слушали Донъ-Кихота, который какъ будто съ неимовѣрными болями выжималъ слова изъ своихъ внутренностей. Спутники рыцаря просили объяснить имъ его загадочныя слова и разсказать, что видѣлъ онъ въ этомъ аду, въ который онъ нисходилъ.
   - Вы называете пещеру эту адомъ? воскликнулъ Донъ-Кихотъ; нѣтъ, нѣтъ, друзья мои, она не заслуживаетъ такого назван³я. Но прежде чѣмъ разсказывать, что видѣлъ онъ въ пещерѣ, рыцарь попросилъ дать ему поѣсть, чувствуя страшный голодъ. Исполняя его просьбу, на травѣ разостлали коверъ, или попону, покрывавшую осла двоюроднаго брата, развязали котомки и путешественники наши, дружески усѣвшись кругомъ, пообѣдали и поужинали разомъ. Когда попону убрали, Донъ-Кихотъ сказалъ своимъ спутникамъ: "сидите, дѣти мои, и выслушайте внимательно то, что я вамъ разскажу".

 []

  

Глава XXIII

  
   Было четыре часа пополудни. Такъ какъ солнце не очень жгло и бросало на землю лишь слабый свѣтъ, съ трудомъ пробивавш³йся сквозь тучи, заволокi³я небо, поэтому Донъ-Кихотъ, отдыхая въ тѣни, ногъ спокойно разсказать своимъ слушателямъ все, что видѣлъ онъ въ Монтезиносской пещерѣ.
   - На глубинѣ двѣнадцати или много четырнадцати туазовъ, такъ началъ онъ свой разсказъ, въ пещерѣ этой образовалось вогнутое и совершенно полое пространство такой величины, что въ немъ могла бы свободно помѣститься большая повозка съ мулами. Еле замѣтный свѣтъ проходитъ въ него сквозь щели земной поверхности. Это пустое пространство я замѣтилъ тогда, когда уже почувствовалъ себя утомленнымъ отъ долгаго опускан³я внизъ на канатѣ, и рѣшился немного отдохнуть тамъ. Я подалъ вамъ знакъ не спускать больше веревки, пока я не подамъ вамъ другаго знака, - но вы, вѣроятно, не слыхали меня. Дѣлать было нечего, я подобралъ канатъ, устроилъ себѣ изъ него круглое сидѣнье, и расположился на немъ, размышляя, какъ мнѣ добраться до глубины подземелья, не имѣя надъ собой никого, кто бы меня поддерживалъ. Задумавшись объ этомъ я заснулъ, какъ мертвый, и неожиданно проснулся среди восхитительнѣйшаго луга, какой только можетъ создать самая роскошная природа и нарисовать самое пылкое воображен³е. Я открылъ, протеръ глаза, почувствовалъ, что я не сплю, что я бодрствую, какъ нельзя болѣе, и однако я все еще теръ себѣ грудь и виски, желая убѣдиться окончательно, я ли это, или же какой-нибудь призракъ усѣлся на мое мѣсто. Но осязан³е, чувство, размышлен³е, словомъ все удостовѣряло меня, что это я самъ, и сижу совершенно также, какъ теперь. И вижу я пышный замокъ, стѣны котораго казались сложенными изъ драгоцѣннаго, прозрачнаго хрусталя, вижу, какъ раскрываются его гигантск³я двери, и изъ нихъ выходитъ на встрѣчу мнѣ маститый старецъ, закутанный въ длинный, влачивш³йся по землѣ ф³олетовый плащъ; грудь и плечи старика были покрыты зеленымъ атласнымъ покрываломъ, эмблемой учености, а голова черной бархатной шапочкой. Борода его, казавшаяся бѣлѣе снѣга, ниспадала ниже пояса. Онъ былъ безоруженъ, и въ рукахъ держалъ только четки, изъ которыхъ каждая была больше порядочнаго орѣха, - а десятая равнялась страусову яйцу. Его походка, турнюра, почтенное лицо, его строг³й, внушающ³й уважен³е видъ, все преисполняло меня удивлен³емъ и благоговѣн³емъ къ старцу. Онъ приблизился со мнѣ, и сказалъ, горячо обнявъ меня: "давно, давно, мужественный рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчск³й, жильцы этого уединеннаго, очарованнаго мѣста, мы ждемъ твоего прихода! мы ждемъ тебя, о рыцарь, да повѣдаешь ты м³ру о томъ, что скрыто въ этой глубокой пещерѣ, въ которую ты опустился; подвигъ этотъ предназначено было совершить только твоему непобѣдимому мужеству, твоему непоколебимому самоотвержен³ю. Слѣдуй за мною, и я покажу тебѣ чудеса моей прозрачной обители, потому что я никто иной, какъ самъ Монтезиносъ, вѣчный кади и губернаторъ этого замка и этой пещеры, которой я далъ мое имя".
   Услыхавъ, что это самъ Монтезиносъ, я спросилъ у него: правду ли говоритъ предан³е, будто онъ вынулъ маленькимъ ножикомъ сердце изъ груди своего друга Дюрандарта, и отнесъ это сердце дамѣ его Белермѣ, какъ завѣщалъ ему сдѣлать Дюрандардъ, въ минуту своей кончины. Онъ отвѣтилъ мнѣ, что все это совершенная правда, но что онъ извлекъ сердце изъ груди своего друга не маленькимъ и не большимъ ножикомъ, а острымъ, какъ шило, кинжаломъ.
   - Это былъ вѣроятно кинжалъ Рамона Гоцеса, севильскаго оружейника, перебилъ Санчо.
   - Не знаю, впрочемъ нѣтъ, этого не можетъ быть, сказалъ Донъ-Кихотъ; Рамонъ Гоцесъ жилъ чуть не вчера, а битва при Ронсевалѣ, въ которой случилось это происшеств³е, происходила ужъ очень давно. Впрочемъ, эти подробности ни къ чему не служатъ и не уменьшаютъ нисколько ни правды, ни занимательности разсказываемаго мною происшеств³я.
   - Вы правы, отвѣчалъ двоюродный братъ; и сдѣлайте одолжен³е, продолжайте вашъ разсказъ, я слушаю его съ величайшимъ наслажден³емъ.
   - Совершенно также, какъ я его разсказываю, добавилъ Донъ-Кихотъ. Я вамъ сказалъ уже, продолжалъ онъ, что Монтезиносъ повелъ меня въ хрустальный замокъ, гдѣ въ нижней, довольно прохладной залѣ стояла мраморная гробница удивительной работы, и въ этой гробницѣ лежалъ распростертымъ во весь ростъ рыцарь, не изъ яшмы, мрамора или бронзы, какъ это встрѣчается на надгробныхъ памятникахъ, а изъ костей и тѣла. Правая рука его, жилистая и нѣсколько шершавая, - признакъ замѣчательной силы, - покоилась у него на сердцѣ, и прежде чѣмъ я успѣлъ сдѣлать какой-нибудь вопросъ, Монтезиносъ, видя съ какимъ удивлен³емъ взираю я на гробницу, сказалъ мнѣ: "вотъ другъ мой, Дюрандартъ, гордость и слава рыцарей и влюбленныхъ его времени. Его держитъ очарованнымъ здѣсь вмѣстѣ со мною и многими другими мужчинами и женщинами французск³й волшебникъ Мерлинъ, рожденный, какъ говорятъ, самимъ дьяволомъ. Я же думаю, что хотя въ дѣйствительности онъ происходитъ не отъ самого дьявола, но въ нѣкоторыхъ отношен³яхъ превзойдетъ его. За что и какъ очаровалъ онъ насъ? открыть это можетъ только время, и это время, я полагаю - недалеко, но что меня въ особенности удивляетъ, это другъ мой Дюрандартъ. Я знаю, - знаю также хорошо какъ то, день ли теперь или ночь, - что онъ умеръ на моихъ рукахъ, что я вырвалъ изъ мертвой груди его сердце, вѣсившее фунта два,- естествоиспытатели, какъ извѣстно, утверждаютъ, что сердце тѣмъ тяжелѣе, чѣмъ мужественнѣе субъектъ, - и теперь мнѣ непостижимо, какъ можетъ онъ, умерши на рукахъ моихъ, такъ тяжело отъ времени до времени, вздыхать, какъ будто онъ живъ еще".
   При послѣднемъ словѣ несчастный Дюрандартъ закричалъ: "О, мой братъ Монтезиносъ! когда умру я, и душа моя отлетитъ отъ меня, достань тогда кинжаломъ изъ груди моей сердце, и отнеси это сердце Белермѣ, вотъ моя послѣдняя просьба".
   Услышавъ это, величавый Монтезиносъ опустился передъ гробомъ рыцари на колѣни и отвѣчалъ ему: "я уже исполнилъ это, дорогой мой братъ, я вырвалъ, какъ ты велѣлъ мнѣ, въ роковой для насъ день, изъ груди твоей сердце, вытеръ его кружевнымъ платкомъ, предалъ бренные останки твои землѣ, и обмывъ слезами на рукахъ моихъ ту кровь, которою обрызгало ихъ твое сердце, я отправился съ нимъ во Франц³ю, и на пути, въ первой деревнѣ, расположенной у выхода изъ тѣснинъ Ронсевальскихъ, посыпалъ его слегка солью, чтобы передать сердце твое неиспорченнымъ въ руки Белермы. Эта дама съ тобой, со мной, съ оруженосцемъ твоимъ Гвад³аной, съ дуэньей Руидерой, съ семью ея дочерьми, двумя племянницами и со множествомъ твоихъ друзей и знакомыхъ, живутъ здѣсь очарованные мудрымъ Мерлиномъ. Хотя этому прошло уже пятьсотъ лѣтъ, никто изъ насъ однако не умеръ еще: не достаетъ только Руидеры, ея дочерей и племянницъ, которыя вслѣдств³е неумолкаемаго плача, тронувшаго Мерлина, обратились во столько лагунъ, сколько ихъ извѣстно въ живомъ м³рѣ и въ Ламанчѣ подъ именемъ лагунъ Руидеры. Дочери ее принадлежатъ теперь королю Испан³и, а племянницы ордену ²онитскихъ рыцарей. Оруженосецъ твой, Гвад³ана, оплакивая твое несчаст³е, обращенъ теперь въ рѣку, носящую его имя. Перенесенный подъ солнце другаго неба, онъ такъ загрустилъ по тебѣ, что съ горя погрузился опять въ нѣдра земли. Но такъ какъ ему невозможно побороть свои природные инстинкты, поэтому онъ по временамъ показывается на свѣтъ Бож³й, гдѣ его могутъ видѣть солнце и люди. Лагуны, о которыхъ я упомянулъ, снабжаютъ его понемногу своими водами, и питаясь еще водами другихъ, впадающихъ въ него рѣкъ, онъ величественно вступаетъ въ Португал³ю. Но гдѣ ни проходитъ теперь твой бывш³й оруженосецъ, онъ всюду показывается задумчивымъ и грустнымъ, онъ не хочетъ тщеславится тѣмъ, что питаетъ водами своими вкусныхъ и нѣжныхъ рыбъ, а довольствуется безвкусными и грубыми; не похожими на обитателей золотаго Таго. То, что я тебѣ говорю теперь, о, братъ мой! я говорилъ тебѣ уже тысячу и тысячу разъ, но ты ничего не отвѣчаешь мнѣ, и потому я думаю. что или ты не слышишь меня, или не вѣришь мнѣ; - видитъ Богъ, какъ это сильно огорчаетъ меня. Теперь я сообщу тебѣ новость, которая если не облегчитъ твоего страдан³я, то и не усилитъ его. Узнай, что здѣсь, возлѣ твоего гроба, стоитъ тотъ велик³й рыцарь, о которомъ вѣщалъ Мерлинъ, тотъ Донъ-Кихотъ Ламанчск³й, который съ новымъ блескомъ, далеко превосходящимъ прежн³й, воскресилъ умершее странствующее рыцарство. О, братъ мой! открой глаза, и ты узришь его. Быть можетъ этотъ велик³й рыцарь разочаруетъ насъ, ибо велик³е подвиги оставлены для великихъ мужей.
   - И еслибъ даже ничего подобнаго не случилось, проговорилъ шопотомъ Дюрандартъ, еслибъ даже ничего подобнаго не случилось, о братъ мой, то, я скажу только: терпи и выжидай карту. Съ послѣднимъ словомъ, повернувшись на бокъ, онъ замолчалъ и по прежнему погрузился въ мертвый сонъ.
   Въ эту минуту послышались тяжелыя рыдан³я съ глубокими, судорожными вздохами. Я обернулся и увидѣлъ сквозь хрустальныя стѣны процесс³ю, состоявшую изъ двухъ прекрасныхъ дѣвушекъ, одѣтыхъ въ глубок³й трауръ, съ головой, покрытой, какъ у турокъ, бѣлой чалмой. Позади ихъ шла какая-то дама, по крайней мѣрѣ, по поступи ее можно было принять за даму - тоже въ траурѣ и закрытая бѣлымъ, ниспадавшимъ до земли вуалемъ. Чалма ея была вдвое толще, чѣмъ самая толстая у остальныхъ женщинъ; брови ея сращивались, ротъ у нее былъ великъ, носъ немного вздернутъ, губы какъ будто раскрашены, зубы, которые она показывала по временамъ, казались неровными и искрошившимися, хотя были бѣлы, какъ очищенные миндали. Въ тонкомъ носовомъ платкѣ, бывшемъ въ ея рукѣ, я замѣтилъ сердце, высохшее, какъ сердце мум³и. Монтезиносъ сказалъ мнѣ, что всѣ эти лица, составлявш³я процесс³ю, были слуги Дюрандарта и Белермы, очарованные вмѣстѣ съ ихъ господами, и что дама, несшая въ носовомъ платкѣ своемъ сердце, была сама Белерна, устраивавшая четыре раза въ недѣлю подобную процесс³ю и пѣвшая, или скорѣе, выплакивавшая погребальные гимны надъ гробомъ и сердцемъ своего двоюроднаго брата. Если она показалась вамъ некрасива, добавилъ онъ, или, по крайней мѣрѣ, не столько красива, какъ говорятъ о ней, то это вслѣдств³е дурныхъ дней и еще худшихъ ночей, которыя она проводитъ въ своемъ очарован³и. Этотъ убитый и хворый видъ, эта блѣдность, синева подъ глазами, все это отпечатокъ грусти, которую испытываетъ ея сердце, глядя на другое, - невыпускаемое ею изъ рукъ и ежеминутно напоминающее ей о несчаст³и, постигшемъ ея любовника. Иначе красотой, изяществомъ и грац³ей она мало чѣмъ уступила бы самой Дульцинеѣ Тобозской, славной на всемъ свѣтъ.
   - Прошу васъ, благородный Монтезиносъ, воскликнулъ я, продолжать вашъ разсказъ безъ всякихъ сравнен³й; потому что сравнен³я, во первыхъ, никому не нравится, и во вторыхъ не слѣдуетъ сравнивать никого ни съ кѣмъ. Несравненная Дульцинея и донна Белерма пусть остаются тѣмъ, чѣмъ онѣ были и будутъ, и довольно объ этомъ.
   - Простите мнѣ, благородный Донъ-Кихотъ, отвѣчалъ Монтезиносъ, я былъ не правъ. Я сознаюсь. что достаточно. хотя бы смутно догадываться о томъ, что Дульцинея Тобозская ваша дама, чтобы не дерзать сравнивать ее не только съ Белермой, но даже съ небесами.
   Я удовольствовался этимъ извинен³емъ маститаго Монтезиноса; потому что, правду сказать, сравнен³е Дульцинеи съ Белермой не на шутку разсердило меня.
   - Я даже удивляюсь, замѣтилъ Санчо, какъ вы не вскочили этому хрычу на брюхо, не изломали ему костей и не вырвали до послѣдняго волоса всей бороды его.
   - Санчо, хорошо ли бы это было? отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Стариковъ слѣдуетъ уважать даже тогда, если они не рыцари; тѣмъ большаго уважен³я достойны престарѣлые рыцари. Въ заключен³е скажу вамъ, что мы не остались одинъ у другого въ долгу, относительно взаимно предложенныхъ вопросовъ и данныхъ на нихъ отвѣтовъ.
   - Вотъ чего я только не понимаю, господинъ Донъ-Кихотъ, сказалъ двоюродный братъ, какъ успѣли вы въ такое короткое время увидѣть, услышать, спросить и отвѣтить такъ много.
   - Сколько же времени и пробылъ тамъ? спросилъ Донъ-Кихотъ.
   - Съ небольшимъ часъ, отвѣтилъ двоюродный братъ.
   - Этого не можетъ быть, замѣтилъ рыцарь, по моему расчету я долженъ былъ оставаться въ этой пещерѣ трое сутокъ; я помню, что я провелъ такъ три утра и три вечера.
   - Пожалуй что господинъ мой правъ, сказалъ Санчо; вѣдь все, что приключилось съ нимъ въ этой пещерѣ было дѣломъ волшебства, поэтому очень можетъ быть, что въ часъ времени по нашему счету, онъ прожилъ себѣ очарованнымъ три дня и три ночи.
   - Безъ сомнѣн³я, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ.
   - А кушали ли вы такъ что-нибудь? спросилъ двоюродный братъ.
   - Ничего, и даже не чувствовалъ ни малѣйшаго желан³я съѣсть что-нибудь, сказалъ рыцарь.
   - А что очарованные - кушаютъ они? продолжалъ двоюродный братъ.
   - Нѣтъ, они не употребляютъ никакой пищи, отвѣчалъ рыцарь, и въ нихъ превращаются мног³я жизненныя отправлен³я, тѣмъ не менѣе думаютъ, что у нихъ ростутъ: борода, волосы и ногти.
   - А спятъ они? спросилъ, въ свою очередь, Санчо.
   - Никогда, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; по крайней мѣрѣ, въ течен³и трехъ сутокъ, которыя я пробылъ съ ними, ни я, ни они ни на минуту не сомкнули глазъ.
   - Значитъ пословица наша приходится тутъ какъ нельзя больше кстати, воскликнулъ Санчо: "скажи мнѣ съ кѣмъ ты знаешься, и я скажу тебѣ, это ты такой". Отправляйтесь-ка, право, добрые люди, къ этимъ очарованнымъ господамъ, которые не спятъ, не ѣдятъ, и удивляйтесь тамъ, что сами вы не станете съ ними ни кушать, ни спать. Но только, ваша милость, если я хоть на волосъ вѣрю всему, что вы здѣсь наговорили, то пусть Богъ, то бишь, чортъ меня поберетъ.
   - Какъ, воскликнулъ двоюродный братъ,- развѣ господинъ Донъ-Кихотъ лжетъ? но вѣдь если бы онъ даже и хотѣлъ солгать, то кажется ему было некогда сочинить столько лжи.
   - Да развѣ я говорю: лжетъ - замѣтилъ Санчо.
   - А хотѣлъ бы я знать,- ты что думаешь объ этомъ? спросилъ Донъ-Кихотъ.
   - Что я думаю? думаю я, отвѣчалъ Санчо, что этотъ Мерлинъ и всѣ эти волшебники, очаровавш³е чуть не цѣлый полкъ разныхъ, видѣнныхъ тамъ вашей милостью, господъ, сами влѣзли въ вашу голову и сочинили въ ней всю эту тарабарщину, которую вы тутъ разсказывали и будете еще разсказывать намъ.
   - Все это могло быть, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, но только ничего подобнаго не было, потому что все, что я говорилъ тебѣ, я видѣлъ собственными глазами и осязалъ собственными руками. Но что скажешь ты, когда я сообщу тебѣ теперь, что среди всѣгхъ этихъ безчисленныхъ чудесъ, показанныхъ мнѣ Монтезиносомъ (я разскажу тебѣ подробно про нихъ во время нашихъ странствован³й, теперь же это было бы не совсѣмъ кстати), онъ показалъ мнѣ еще трехъ мужичекъ, прыгавшихъ, какъ козы, на свѣжихъ, роскошныхъ лугахъ. Не успѣлъ я увидѣть ихъ, какъ въ одной изъ нихъ узналъ несравненную Дульцинею Тобозскую, а въ двухъ другихъ тѣхъ самыхъ крестьянокъ, которыя сопровождали ее въ извѣстное тебѣ утро. Я спросилъ Монтезиноса, знаетъ ли онъ этихъ крестьянокъ? онъ отвѣчалъ мнѣ, что не знаетъ, но полагаетъ, что это должно быть как³я-нибудь знатныя, очарованныя дамы, появивш³яся тамъ очень недавно. Онъ просилъ меня не удивляться этому новому явлен³ю, потому что, по его словамъ, въ пещерѣ было много другихъ дамъ прошедшихъ и нынѣшнихъ временъ, очарованныхъ подъ разными странными образами; между ними онъ назвалъ королеву Жен³евру и дуэнью ея Квинтаньону, наливавшую нѣкогда вино Ланцелоту, по возвращен³и его въ Британ³ю, какъ объ этомъ поется въ одномъ старомъ нашемъ романсѣ.
   Услышавъ это, Санчо началъ побаиваться, какъ бы ему самому не спятить съ ума, или не лопнуть отъ смѣху. Такъ какъ ему лучше, чѣмъ всякому другому вѣдома была тайна очарован³я Дульцинеи, которую очаровалъ онъ самъ, поэтому онъ яснѣе чѣмъ когда-нибудь убѣдился теперь, что господинъ его положительно рехнулся. "Въ недобрый часъ, ваша милость", сказалъ онъ ему, "встрѣтились вы съ этимъ Монтезиносомъ, потому что вернулись вы отъ него кажись не совсѣмъ того... Давно ли подавали вы намъ на каждомъ шагу умные совѣты и говорили умныя рѣчи, а теперь разсказываете такую небывальщину, что ужь я не знаю, право, что и подумать."
   - Санчо! я тебя давно и хорошо знаю, возразилъ Донъ-Кихотъ, поэтому не обращаю никакого вниман³я на твои слова.
   - Да, правду сказать, и я то не болѣе обращаю вниман³я на ваши, отвѣтилъ Санчо, и хоть бейте, хоть убейте вы меня за это и за то, что я еще намѣренъ сказать в

Другие авторы
  • Муравский Митрофан Данилович
  • Северцев-Полилов Георгий Тихонович
  • Мур Томас
  • Антонович Максим Алексеевич
  • Репин Илья Ефимович
  • Врангель Фердинанд Петрович
  • Ричардсон Сэмюэл
  • Иогель Михаил Константинович
  • Кин Виктор Павлович
  • Вейнберг Петр Исаевич
  • Другие произведения
  • Раевский Николай Алексеевич - Тысяча девятьсот восемнадцатый год
  • Ферри Габриель - Косталь-индеец
  • Венгерова Зинаида Афанасьевна - Гауптман, Гергард (дополнение к статье)
  • Ясинский Иероним Иеронимович - Проводы
  • Кони Анатолий Федорович - По делу о подлоге расписки в 35 тысяч рублей серебром от имени княгини Щербатовой
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Москва. Три песни Владимира Филимонова
  • Теплов В. А. - Албанская опасность
  • Быков Петр Васильевич - Н. Устианович
  • Сала Джордж Огастес Генри - Газовый свет и дневной свет
  • Горький Максим - Дело Артамоновых
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 168 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа