Главная » Книги

Крестовский Всеволод Владимирович - Петербургские трущобы. Том 1., Страница 9

Крестовский Всеволод Владимирович - Петербургские трущобы. Том 1.



   Общество, собиравшееся на его обеды, балы и рауты, носило на себе несколько смешанный характер; в нем не было ничего исключительного, ничего кастового, и, несмотря на то, каждый член этого общества непременно желал изобразить, что он привык принадлежать к самому избранному и высшему кругу. Сам Давыд Георгиевич, почитая себя в некотором роде финансовой знаменитостью, любил окружать себя тоже знаменитостями всевозможных родов, но более всего льнул к титулам и звездам, питая к ним некоторую сердечную слабость. Благодаря своему богатству он считал себя человеком, принадлежащим к великому свету. В его гостиных, в его приемной и в кабинете всегда было разбросано несколько визитных карточек с титулованными и великосветскими именами, хотя самые густые сливки аристократического общества, сливки, держащие себя слишком замкнуто и исключительно, вообще говоря, не были знакомы с золотопромышленно-откупным Давыдом Георгиевичем, и только некоторые из пенок от этих сливок, вроде князей Шадурских, удостаивали его своих посещений. Большая же часть титулованных имен, красовавшихся в доме г.Шиншеева, принадлежала людям, посвятившим себя различным промышленным, акционерным и тому подобным спекуляциям. Впрочем, молодые и холостые люди grand mond'a почти все, за весьма немногими исключениями, ездили в дом его и упитывались отменными яствами и питиями его стола. Рядом со звездами и титулами вы бы могли здесь встретить разных тузов и знаменитостей бренного мира сего. Тут ораторствовал о благодетельной гласности и либеральных реформах известный патриот Василий Андреевич Штукарев, умилялся духом своим и г.Термаламаки, Эмануил Захарович Галкин рассказывал с чувством, что он "изтинный зловянин". Тут же, скромно покуривая драгоценную сигару, с благодушной иронией улыбался на все это известный барон - царь наших финансов, всегда самым скромным и незаметным образом одетый в черное платье. Давыд Георгиевич с него-то именно и брал пример в своей солидной, постоянно черной одежде. Рядом с этими господами помещались некоторые тузики мира бюрократического, обыкновенно предпочитавшие более одежды пестро-полосатые и всегда следовавшие самой высшей моде, благодаря тому отпечатку лицея и правоведения (это не то, что университетский отпечаток), который, не сглаживаясь "по гроб жизни", всегда самоуверенно присутствует в их физиономии, манерах и суждениях. Они с большим апломбом рассуждали в умеренно-либеральном тоне о self-governement* и сопрано Бозио, о политике Росселя и передавали слухи о новом проекте, новых мерах и новом изречении, bon-mot** Петра Александровича.
   ______________
   * Самоуправления (англ.).
   ** Метком слове (фр.).
  
   Все эти господа составляли преимущественно публику кабинета Давыда Георгиевича - кабинета, украшенного бюстами некоторых весьма высоких особ и картинами двоякого содержания: одни изображали некоторые баталии, прославившие оружие российского воинства; другие представляли сюжеты более игриво-пикантного свойства. Было даже одно изображение, всегда очень тщательно задернутое шелковой шторкой.
   Комната, отведенная под библиотеку Давыда Георгиевича, представляла зрелище другого рода. Какие книги заключались в этих великолепных дубовых шкапах - Давыд Георгиевич по большей части не ведал; он знал только, что богатые переплеты их стоили очень дорого, да знал еще, что на карнизах шкапов красовались бронзовые бюсты семи древних греческих мудрецов, певца богоподобныя Фелицы* да холмогорского рыбаря**. Знать же что-либо более этого Давыд Георгиевич не находил нужным. На огромном овальном столе, занимавшем всю середину этой комнаты, были разбросаны изящные альбомы и кипсеки, краски, кисти и прочие принадлежности живописи. Вокруг стола сидело несколько известных наших художников, которые украшали своими рисунками альбомы Давыда Георгиевича. За плечами каждого из них поминутно менялись группы мужчин и хорошеньких женщин, с любопытством заглядывавших сквозь лорнеты на рождающиеся рисунки наших знаменитостей.
   ______________
   * Поэт Гавриил Романович Державин - автор оды "Фелица" в честь Екатерины II.
   ** Михаил Васильевич Ломоносов.
  
   Общество артистов, приглашаемых на всевозможные рауты - по большей части не ради приятных их качеств, но собственно ради увеселения почтеннейшей публики, - делилось на две категории: тут были артисты-боги, которых нужно было упрашивать сыграть что-либо и они милостиво снисходили на просьбы общества; и были артисты-пешки, парии, которым обыкновенно говорилось: "А что бы вам сыграть нам что-нибудь!" - и артист скромно пробирается на цыпочках вдоль стенки, с футляром под мышкой, и с неловким смущением начинает потешать равнодушное и невнимательное общество. Между артистами этой последней категории обыкновенно всегда есть один или два, покровительствуемые хозяином, и всеми ими вообще никто не занимается, а лакеи смотрят на них свысока, причем иногда обносят чаем. Артисты эти, исполнив свою должность, то есть отыграв перед почтеннейшей публикой, робко стушевываются или, как говорят они обыкновенно, "уходят вниз покурить", куда, в случае надобности, за ними посылают человека: "Поди, мол, братец, кликни там артистов".
   Но вот наступает некоторый антракт; в обществе залы несколько затих разноязычный говор, как будто источник попугаечной болтовни начинает иссякать понемногу. Минут десять тому назад только что отзвучал "неподражаемый" ut-diez Тамберлика, когда он, к общему прочно-сдержанному аханию и восторгу, пропел свое "Скажитэ ей" и "Ее уш нэт", - и казалось, что из-под сводов этой двусветной залы не успел еще испариться отзвук его ut-diez'a, как толпа хорошеньких женщин уже обступила рояль и кидает томно-просящие взгляды на одного молодого "любителя" из восточных человеков, с наружностью французского парикмахера, который может петь а la Тамберлик и а la Кальцорали. И вот упрошенный и умоленный "любитель", поломавшись предварительно перед дамами, начинает петь. Дамы тают и приходят в восторг.
   Но не успевает он еще кончить свой плохо спетый романс, как вдруг
  
   Ва-а-зьми в ручки пи-и-истале-этик!
  
   - раздается неподдельно-мужицкий голос из соседней гостиной - и вся толпа спешит в эту комнату "посмеяться" рассказам Горбунова из невиданного и только по этим рассказам знакомого ей простонародного быта.
   Не увлеченными общим потоком остаются только два графа: граф Скалозуб да граф Редерер - две гениальные и аристократическо-артистические звезды большого света. Подле них пребывают также не увлеченными подсевшие к ним два литератора невеликосветские: один фельетонист, обличающий в демократическом журнале икнувшую губернаторшу, другой - кисло-желчный публицист, карающий в газетах монополию, откупа и аристократизм "с демократическо-социальной точки зрения". Оба они слушают, как граф Редерер (артист, карикатурист, бонмотист, поэт и фокусник вместе) и граф Скалозуб (французско-нижегородский литератор) обдумывают экспромтом некоторый сюрприз к отъезду графини Александрины, - сюрприз, заключающийся в некоторой proverbe* куплетами, танцами, живыми картинами и превращениями, на четырех языках.
   ______________
   * Пословице (фр.).
  
   - Ах, это очень остроумно, прекрасно, бесподобно и так тонко вместе с тем! - восхищаются и поддакивают два литератора невеликосветские, прислушиваясь к речам двух литераторов великосветских.
   - N'est-ce-pas?* Вы находите? - откликаются им с благодушной улыбкой два графа.
   ______________
   * Не правда ли? (фр.)
  
   - Экое абсолютное, китайское тупоумие! Не постигаю, как могут быть у людей подобные кретинические интересы! - шепчет публицист фельетонисту, отходя с ним от двух графов к сигарному столику и пряча незаметным образом в свой карман хозяйскую сигару.
   - Аристократишки, баре! уж я ведь хорошо знаю их! - презрительно отвечает фельетонист публицисту и тоже зорким оком своим норовит стянуть хорошую сигару.
   "Ва-азьми в ручки пистолетик" производил на публику очень утешительное действие, и только три грации, наши старые знакомки mesdemoiselles Шипонины, не были им довольны" parceque ca sent trop le moujik*. Три грации, коим в сложности было около ста семидесяти лет, так и продолжали именоваться, по преданию, тремя грациями и сохраняли во всей неприкосновенности свои локоны, свою сентиментальную любовь к небесно-голубому цвету и добродетельную целомудренность весталок, почему всё боялись, что их кто-нибудь похитит. Они по-прежнему продолжали сплетничать и страстно посещать общество, хотя уже и не под эгидой своей матушки, по смерти которой с непритворною горестью называли себя всем и каждому "тремя сиротками".
   ______________
   * Потому что это чересчур пахнет мужиком (фр.).
  
   - Как дела? - тихо спросил Бодлевский, улучив удобную минуту и садясь в кресло рядом с баронессою фон Деринг.
   - Как видишь, произвела общий эффект, - столь же тихо ответила баронесса, но ответ ее сопровождался такой рассеянной миной и столь равнодушным видом, что можно было подумать, будто она произносит одну из самых общих, ничего не значащих фраз.
   Надо прибавить, что этот вечер был первым парадным и официальным выездом баронессы в общество петербургского beau monde'a*. И действительно, ее красота, соединенная с таким живым умом и любезностью и облеченная в такой восхитительный наряд, произвела общий, весьма замечательный эффект. О ней заговорили, ею заинтересовались, и первый же вечер доставил уже ей несколько весьма хорошо позированных в обществе поклонников.
   ______________
   * Высшего света (фр.).
  
   - А я все более около солидных капиталов, - продолжал Бодлевский. - Нынче мы в ролях практических деятелей дебютировали. Ну, а те что? - прибавил он, незаметно скосив глаза в сторону старого Шадурского, который на другом конце комнаты лорнировал баронессу, стоя рядом с самим хозяином, и, казалось, вел разговор о ней же.
   - В паутинке, - коварно улыбнулась она.
   - Значит, скоро и мозги сосать можно?
   - Скоро, - затянуть только покрепче... Однако здесь не место для таких разговоров, - сухо прибавила баронесса, и Бодлевский почтительно удалился.

* * *

   Татьяна Львовна Шадурская втайне очень тревожилась. Ее нежное внимание и матерински аристократическая любезность очень тонко были обращены на Дарью Давыдовну Шиншееву. Ей так хотелось видеть ее соединенною узами законного брака со своим сыном, что это желание сделалось, наконец, любимою и заветною мечтою княгини Татьяны Львовны, старавшейся даже при этих мечтах позабыть о своем прирожденном аристократизме. Да и как не мечтать, если через соединение их является возможность привести в хорошее положение свои колеблющиеся дела или, по крайней мере, раз навсегда отвязаться от князя Владимира, который перестанет безвозвратно пожирать родительские деньги на свои прихоти и расходы. Татьяна Львовна знала, как действовать на слабую струнку Дарьи Давыдовны. Дарья Давыдовна была очень некрасива, неловка, неграциозна и до болезненности самолюбива. Самолюбие с честолюбием могли почесться ее отличительными качествами, ибо они же оставались отличительными качествами и ее батюшки, нигде и никогда не разлучавшегося со своим Станиславом. При этих двух свойствах ее души судьба, вдобавок, наделила ее еще весьма влюбчивой и пылкой натурой. К сожалению, Дарья Давыдовна постоянно влюблялась в столь аристократически блистательных молодых людей, что ни один из них не обращал на нее никакого внимания. И самолюбие Дарьи Давыдовны вечно уязвлялось. В князя Шадурского она почему-то не влюбилась, но выйти за него замуж была бы весьма не прочь - для приобретения соответственного положения в большом свете. Не прочь бы от этого был и коллежский советник Шиншеев. Одна беда: молодой князь Шадурский, на их взгляд, решительно не оказывал никакой склонности к женитьбе, Дарье же Давыдовне дарил свое внимание ровно настолько, насколько требовали приличия, ибо все оно было поглощено надменно-холодною красотою баронессы фон Деринг, - красотою, которая под своей ледяной оболочкой заставляла иногда предполагать нечто противоположное. Вот это-то обстоятельство - это чересчур исключительное внимание - и тревожило так княгиню Шадурскую. Оно отдаляло осуществление ее заветных целей. Княгиня не терпела баронессу, не терпела за ее красоту, еще не успевшую поблекнуть, за своего мужа и особенно за сына, отдававших ей такое исключительное предпочтение, а между тем она принуждена была принимать ее, сама ездить к ней и оказывать самую дружескую любезность, ибо сердце Татьяны Львовны расположилось чересчур уж нежно в пользу брата баронессы - Владислава Карозича. Все эти обстоятельства в общей сложности и тревожили ее так сильно.
   Княгиня случайно сидела в уединенном уголке одной из гостиных, откуда могла через растворенную дверь очень хорошо обозревать все, что происходило в смежной комнате, где помещалась ее антипатия - баронесса фон Деринг, тогда как самое ее совершенно заслонял от посторонних глаз роскошный трельяж, весь опутанный картинно-ползучими растениями. Ей очень хотелось, чтобы в ее уединение заглянул Карозич, но Карозич не догадывался о желании княгини, которая вдруг, обок с собою, услышала за трельяжем весьма интересный для нее разговор. По голосам она узнала графа Редерера и графа Скалозуба.
   - Полюбуйся-ко, это очень интересно, - говорил один другому, подходя к двери. - Оба Шадурские - старец-молокосос и молокосос-старец - изволят таять перед баронессой.
   - Ах, это в самом деле очень любопытно! - отозвался другой со смехом. - Вот прекрасный сюжет для водевиля! Напишем-ка! Водевиль под названием: "Два ловца за одним зверем, или Папенька и сынок - соперники".
   - Браво! - подхватил Скалозуб. - Брависсимо! Я сочиню куплеты, ты сделаешь музыку, и поставим у княгини Александрины на сцену.
   - Но ведь все узнают, догадаются, - возразил Редерер.
   - Пусть узнают! Зато смеху-то сколько будет, смеху! Ведь это очень комично!
   И два графа солидно прошли в смежную комнату продолжать на более близком расстоянии свои наблюдения для будущего водевиля.
   Слова обоих графов с первых же фраз их разговора словно ножом резнули по сердцу Татьяну Львовну. Она бросила глаза в сторону баронессы и с горечью увидела подле нее своего супруга, оперевшегося на руку князя Владимира. Ей сделалось жутко, тем более жутко, что она очень хорошо понимала, насколько, в самом деле, было комического в этом соперничестве сынка и батюшки. Намерение двух графов касательно водевиля побудило ее серьезно и немедленно переговорить со своим сыном.
   - Я отнимаю от вас одного поклонника, - любезно улыбнулась она баронессе, подав руку князю Владимиру и отводя его от красавицы.
   Красавица ответила столь же любезным кивком головы, который в сущности означал, что ей это решительно все равно, а князь Владимир не без удивления вскинул вопросительный взгляд на свою матушку.
   - Мне надо серьезно переговорить с тобою, - тихо сказала она, уводя его по анфиладе комнат к зимнему саду, который представлял более удобств для интимных разговоров. - Ты ставишь себя в весьма неприятное и смешное положение, - продолжала княгиня, приняв озабоченно-строгий и холодный вид. - Над князьями Шадурскими, слава богу, до сих пор никто еще не смеялся, а теперь начинают, и имеют полное право. Я не назову тебе, кто говорил, но вот что я слышала сию минуту.
   И она от слова до слова передала ему разговор двух графов. Молодого князя сильно таки передернуло. Он был и взбешен и сконфужен в одно и то же время.
   - У тебя ни на грош нет самолюбия, - заключила княгиня уже с некоторою желчью в голосе. - Она на тебя и внимания не обращает, а ты, как мальчишка, вздыхаешь перед нею! Это стыдно, князь! Я, признаюсь, была о вас лучшего мнения.
   Княгиня договаривала свою грозную проповедь, выходя из темной, извилистой аллейки лавровых и миртовых деревьев. Молодой князь, совершенно уничтоженный, слушал ее, закусив свою губу и немилосердно комкая в руке замшевую перчатку. Вдруг на одном из поворотов, в самом устье этой аллейки, оба они невольно остановились в приятном изумлении.
   Шагах в пятнадцати расстояния, на чугунной скамейке, сидела незнакомая им женщина. Она, очевидно, ушла сюда освежиться и отдохнуть от жара залитой огнями залы. Беспредельное, тихое спокойствие ясно выражалось в ее полуутомленной улыбке, в ее больших голубых глазах и по всей ее непринужденно-грациозной позе. По обеим сторонам скамейки и вокруг небрежно закинутой головки молодой женщины необыкновенно эффектными пятнами на темном фоне окружающей зелени выглядывали белые венчики нарциссов и лилий. А над этой головкой в виде не то навеса, не то какого-то фантастического ореола, красиво рассыпались прихотливо-зубчатые листья экзотов - пальм и папирусов, бананы и музы, перевитые игриво-смелыми побегами цветущих лиан, кисти которых тихо колебались в воздухе, спускаясь очень близко к головке отдыхавшей под ними женщины. Голубые лучи от матового шара солнечной лампы, спрятанной в этой купе растений, пробивались сквозь просветы широких, длинных и лапчатых листьев и падали необыкновенно прихотливой, неясной сеткой на лицо и бюст красавицы, черные волосы которой, несмотря на свое роскошное обилие, были зачесаны совершенно просто, и вся она, такая чистая и прекрасная, среди этой зелени напоминала античную Дриаду - как та мраморная нимфа, на которой дробилась крупными алмазами струя фонтана и которая легким изгибом своего тела и изящным поворотом головы, казалось, хотела любопытно заглянуть в лицо отдыхавшей красавице.
   Шадурские с минуту оставались в том молчаливом онемении, которое всегда производит на человеческую душу внезапный вид необыкновенной красоты. Оба они, скрытые в тени миртовых ветвей, не были видны.
   - Что, какова? - самодовольно прошептала княгиня.
   Шадурский только головой покачал, с дилетантским наслаждением рассматривая сквозь pince-nez* незнакомую женщину.
   ______________
   * Пенсне (фр.).
  
   - Кто это? - едва слышно спросил он.
   - Не знаю и никогда не встречала.
   - Странно... Une femme inconnue*... Очень странно!.. Надо будет узнать непременно!
   ______________
   * Неизвестная женщина... (фр.).
  
   - А как хороша-то?
   - Изумительно!
   - А кто лучше: баронесса или она?
   - Какое же тут сравнение! - ответил князь, пренебрежительно двинув губою. - И как это я до сих пор не заметил ее! Vraiment c'est un sacrilege de ma part!* - продолжил он, тихо поворачивая назад в темную аллею, чтобы появлением своим не потревожить уединенный отдых красавицы.
   ______________
   * Поистине, это преступление с моей стороны! (фр.)
  
   - Послушайте, господа, не знаете ли вы, кто эта дама? - спрашивал он полчаса спустя у двух своих приятелей, когда поразившая его особа появилась в зале, под руку с Дарьей Давыдовной.
   - Знаем, - отвечали в голос оба приятеля, из которых один в своем кругу звался просто Петькой, а другой, с академическим аксельбантом, - князем Рапетовым.
   - Кто же она? Скажите мне, бога ради!
   - Никто! - с глупым нахальством прохохотал Петька.
   Рапетов серьезно покосился на него.
   - Ее зовут: Юлия Николаевна Бероева, - сказал он.
   - В первый раз слышу, - заметил Шадурский.
   - Не мудрено: elle nest pas des notres*, - объяснил Петька. - Муж служит чем-то у Шиншеева, а Шиншеев, говорят, ухаживает за женою и на вечера свои приглашает, как декорацию, ради красоты ее.
   ______________
   * Она не из наших (фр.).
  
   - Donc e'est une conquete facile!* Примем к сведению, - фатовато заметил Шадурский.
   ______________
   * Итак, это легкая победа! (фр.)
  
   - Ну, не совсем-то "facile"!* - возразил Рапетов. - Вы слишком скоры на заключения, любезный князь, позвольте вам заметить.
   ______________
   * Легкая (фр.).
  
   - Это почему же? - с усмешкой обернулся Шадурский. - В вашем тоне как будто маленькая ревность есть! - шутливо прищурился он на Рапетова.
   - Ревности нет никакой, а если хотите знать, почему вы тут ничего не добьетесь, мой милый ловелас, так я вам объясню, пожалуй.
   - Очень интересно послушать.
   - Госпожа Бероева - честная женщина; любит немножко свой очаг, много своего мужа и бесконечно своих детей, - отчетливо-докторальным тоном проговорил Рапетов.
   - И потому? - снова усмехнулся Шадурский с самоуверенным задором.
   - И потому - ухаживайте-ка вы лучше за баронессой фон Деринг! Это, кажись, благонадежнее будет.
   - Благодарю за совет! - с колкою сухостью пробормотал князь Владимир. - Только мне сдается, что через несколько времени и я, в свой черед, посоветую вам - не давать опрометчивых советов.
   - Это, кажется, вызов? - спокойно спросил защитник Бероевой.
   Князек немного осекся; он совсем не ожидал подобного оборота, ибо вызова и в помышлении своем, опричь романов, никогда не имел.
   - Какой там вызов! Есть из-за чего! - постарался улыбнуться он с натянутой небрежностью. - Я только говорю про то, что не прочь на деле доказать вам... ну хоть la possibilite d'une conquete*.
   ______________
   * Возможность победы (фр.).
  
   - Коли есть охота - не препятствую, - коротко поклонился ему Рапетов.
   - А я пари держу, что ничего из этого не выйдет, - вмешался Петька. - В наш положительный век женщины, брат, только на карман полагаются, - пошло сострил он и сам расхохотался.
   Самолюбие князя было сильно задето, в особенности же подстреканиями Петьки.
   - Пари? Идет! на сколько? - предложил он, протягивая ему руку.
   - Ужин с квасом у "Дюсы", - сторговался тот.
   - Ладно! Князь Рапетов, разнимите руки.
   - Можете разнять сами, господа, - ответил Рапетов с заметною сухостью. Между такими порядочными и честными людьми свидетелей не надо, - добавил он, отходя от приятелей.
   Пари состоялось без его посредничества.

* * *

   - Граф Каллаш! - возгласил человек, стоявший у главного входа в большую залу.
   При новом и почти неизвестном, но громком имени многие взоры обратились к дверям, в которые должен был войти новоприбывший. Легкий говорок пробежал между присутствующими:
   - Граф Каллаш...
   - Кто такой?..
   - Венгерское имя... Как будто что-то слышал.
   - В первый раз появляется?
   - Что это за Каллаш? Ах, да, это одна из старых венгерских фамилий!..
   - Интересно!..
   Подобные вопросы и замечания беглым огнем перекрещивались между собою в многочисленных группах гостей, наполнявших залу, когда в дверях ее появился молодой человек...
   Он замедлился на минуту, чтобы окинуть взором окружающую обстановку и присутствующих; затем, как бы чувствуя замечания и взоры, устремленные на его личность, но совершенно "игнорируя" их, без застенчивости, ровной и самоуверенно-скромной походкой прошел через зал; Давыд Георгиевич с приятной улыбкой поспешал ему навстречу.
   Люди опытные, привыкшие к обществу и приглядевшиеся к жизни и нравам большого света, часто по первому шагу очень верно судят о той роли, которую будет играть человек в среде их. Люди опытные по первому взгляду молодого человека, по первой походке его, по тому, как он только вошел в залу, решили уже, что роль его в свете будет блистательна, что не одно женское сердце затрепещет впоследствии при его появлении и не одна-то дендическая желчь взбудоражится от его успехов.
   - Как хорош! - смутным шепотом проносилось между дамами. Мужчины по большей части молчали, некоторые только пощипывали кончик бакенбарда, и все вообще делали вид, что не замечают нового гостя. Одно уже это могло почесться блистательным началом самого верного успеха.
   Действительно, наружность его нельзя было оставить без внимания; между тысячью молодых людей он все-таки был бы заметен. Высокий, стройный рост и необыкновенная соразмерность всех членов так и напрашивались на сравнение с Антиноем. Матовая бледность постоянно была разлита по его красивому, немного истомленному лицу. Высокий лоб, над которым от природы вились заброшенные назад черные волосы, и тонкие сдвинутые брови носили печать страстно-тревожной и постоянно напряженной мысли. Цвет глубоких, немного запавших глаз определить вполне было невозможно. Это были какие-то темные глаза, которые порою загорались южно-лихорадочным огнем, чтобы вслед за тем потухать и заволакиваться тем неопределенным туманом, сквозь который, кажется, чуешь глубину бесконечную. Небольшие усы и небольшая же узкая борода отчасти скрадывали неприятно саркастическую улыбку, сдержанно мелькавшую иногда на его сладострастно очерченных губах. Естественная грация хороших манер и вполне скромный, но необыкновенно изящно сделанный костюм довершали наружность молодого человека, который - несмотря на всю свою кажущуюся скромность, где таилось, однако, глубокое, гордое сознание своей силы и достоинства, - несмотря на эту кажущуюся мерку под общий ранжир, на желание незаметно затеряться в толпе, - был все-таки заметен и оригинален. Таково уже, значит, магнетическое влияние силы и красоты человеческой. Лет его, точно так же как и глаз, определить вполне было невозможно - казалось около тридцати, но могло быть гораздо меньше или значительно больше. Он сохранил наружность человека молодого, но с тем благородным отпечатком, который показывал ясно, что тут было пережито, перечувствовано и переиспытано вволю. Более тонкий психолог и физиономист в этом холодном, мало выдающем свои помыслы лице, быть может, разгадал бы, вместе с сильной волей и непреклонной энергией, натуру гордую, упорно-страстную, неблагодарную, которая берет от людей все, что захочется, требует от них это все, как должное, и за то даже головой никогда не кивнет им. Таков был граф Николай Каллаш.
   Граф явился совершенно новым светилом в петербургском обществе, на горизонте которого появился не более недели. До этого вечера его видели только раза два в опере да раз на Дворцовой набережной. Проходя по зале с Давыдом Георгиевичем, он то кланялся кивком головы, то протягивал руку шести-семи личностям, с которыми познакомился дня за два, у Сергея Антоновича Коврова, где сошелся с ним и г.Шиншеев, езжавший к Коврову играть в карты. Давыд Георгиевич тотчас же представил его своей дочери и некоторым из самых высоких звезд и знаменитостей обоего пола, на которых к концу вечера граф произвел самое выгодное впечатление. С Тамберликом он очень разносторонне говорил на итальянском языке об опере; с одним из attache английского посольства, который неизменно показывается всюду с неизменным стеклышком в глазу и слишком бесцеремонными позами, весьма остроумно рассуждал по-английски о последней карикатуре Понча, с графом Редерером и Скалозубом - по-французски о русской литературе и могуществе русской державы; с тузами мира финансового вставлял весьма практические замечания о каком-то новом проекте какого-то общества. Наконец, блистательным образом разыграл ноктюрн собственного сочинения, причем некоторые артисты-боги остались приятно изумлены, а дамы даже совсем забыли своего идола из восточных человеков; после ноктюрна шутя набросал в альбоме премилый эскиз в какие-нибудь четверть часа; за эскизом прошел в комнату, где на зеленом поле шла значительная игра, шутя поставил значительную карту и проиграл; проигравши, скромно вынул из бумажника пачку ассигнаций, отсчитал, что было нужно, доложил еще часть золотом и равнодушно удалился от стола, словно бы подходил туда не более как выпить стакан лимонада.
   Граф Каллаш - новое лицо с аристократическим именем, граф умен, остер, образован, граф так талантлив и так хорош собою, и, наконец, граф так богат, так мило, так джентльменски умеет проигрывать. Граф не мог не произвести самого блестящего впечатления, и сильнее всех это впечатление отразилось на некрасивой Дарье Давыдовне, которой он оказывал предпочтительное внимание при каждом удобном, подходящем случае.

* * *

   Княгиня Шадурская спустя несколько времени после разговора с сыном вернулась на свое старое уединенное место - за зелень трельяжа. Вскоре подле нее появился Бодлевский. Он был не в духе, по временам досадливо пощипывал бороду и явно старался принять угрюмо-рассеянный вид, отвечая княгине только односложными словами. Это, наконец, ее встревожило. Беспокойство и маленькая ревность копошились в ее сердце.
   - Что с вами? Отчего вы так рассеянны, так не в духе? Не скрывайтесь, отвечайте мне! - говорила она, устремляя на него с нежным участием свои влюбленные, хотя и не юные взоры.
   Бодлевский только пожал плечами.
   - Отчего вы не были вчера там... в Морской? Я ждала вас, - продолжала княгиня с беспокойно-ревнивой ноткой в голосе. - Послушайте, Владислав, вы два раза уже не были там... Я знаю... Я уже... надоела вам, не правда ли?
   Бодлевский вскинул на нее притворно удивленный взгляд; княгиня горько улыбнулась.
   - Вы удивляетесь моим словам... удивляетесь, конечно, до какого унижения может дойти женщина, - с горечью говорила она. - Я знаю, я не молода, мне уже тридцать семь лет (княгине было за сорок пять), поэтому вам кажется смешною любовь старухи... Вам нравится кто-нибудь лучше, моложе меня... Слушайте, не скрывайтесь!
   - Перестаньте, княгиня! в мои года позволительно иметь более прочные привязанности, - ответил Бодлевский, поцеловав ее руку.
   Лицо княгини просияло.
   - Ну, так что же! О чем вы задумываетесь, что тревожит вас? - пристала она с большей энергией.
   - Мало ли что может тревожить меня! - загадочно проговорил Бодлевский, уклоняя в сторону неопределенный взгляд.
   - Скажите, откройте мне, - настаивала она.
   - К чему же? Это вас нисколько не касается.
   - Мне кажется, я имею некоторое право на вашу откровенность, - с укорливой улыбкой заметила Татьяна Львовна. - Наконец, я хочу, я требую, чтобы вы сказали мне.
   Бодлевский молчал, как будто обдумывая что-то и словно борясь сам с собою.
   - Я жду, - настойчиво повторила княгиня.
   - Извольте, если это вас так интересует! - выговорил он наконец с тем полным вздохом, который иногда обозначает у людей решимость. - Видите ли... я проигрался в карты, а мой банкир не прислал еще Капгеру телеграмму на выдачу мне денег... Я, впрочем, уже телеграфировал ему, но... ответа нет... Вот что тревожит меня, и вот почему вчера я не был там, - заключил Бодлевский, стараясь не глядеть на княгиню.
   - Только-то и всего? - удивилась она. - И вы молчали, вы не могли прямо сказать мне тотчас же!.. Сколько вы проиграли?
   - Десять тысяч, - сквозь зубы процедил Бодлевский.
   - Приезжайте завтра туда, в магазин; около двух часов я привезу деньги.
   - Но, княгиня...
   - Без всяких но!.. Я не люблю возражений... - сказала она с такой кокетливостью и с такой милой миной, что Бодлевскому не оставалось ничего более, как только вновь поцеловать ее руку, в знак своего полного согласия.
   Это были первые деньги, добытые им от княгини.
   "Экой дурак! не хватил цифры побольше! - рассуждал он мысленно, слушая влюбленные речи пожилой красавицы. - Экой дурак, а она бы дала непременно! Впрочем, мое от меня не уйдет и впоследствии", - успокоительно заключил он свое самоугрызение.

* * *

   Молодой Шадурский изъявил Давыду Георгиевичу желание быть представленным Бероевой. Г.Шиншеев тотчас же исполнил это желание, и князь Владимир через полчаса успел уже надоесть ей до зевоты своей пошло-ловеласовской болтовней. Князь Владимир помнил, что перед ним женщина "не его общества", и потому отчасти держал себя не совсем так, как стал бы держаться перед особой своего круга. Бероева это поняла и раза два довольно тонко оборвала юного ловеласа, но именно потому, что это было тонко, юный ловелас не домекнулся о настоящем значении ее слов или не желал домекнуться. Петька, не перестававший наблюдать за своим приятелем, от души радовался его неуспеху, предвкушая уже наслаждение выигранного ужина. Это только бесило молодого Шадурского. Зевок Бероевой и случайно пойманная при этом ирония во взгляде князя Рапетова, наконец, торжествующая улыбка Петьки, коля его самолюбие, в то же время разжигали до злости настойчивое желание добиться своей цели.
   - Так или иначе, рано или поздно, но я выиграю пари! - говорил он Петьке, стараясь решительной самоуверенностью тона прикрыть вопль самолюбия и донимавшее его бешенство.
   - А я уж было думал, что ты после кораблекрушения повезешь меня кормить ужином, - со вздохом обманутой надежды заметил ему Петька.

* * *

   - Обделывай скорее свои дела, Наташа, обделывай! - самодовольно потирал руки Бодлевский, уезжая в карете со своей сестрой, баронессой фон Деринг, с шиншеевского раута. - Я тебя порадую, - говорил он, - завтра мы начинаем осуществлять наши проекты: десять тысяч у меня в кармане!
   - Как так?.. - изумилась Наташа.
   - Очень просто: старуха Шадурская к двум часам привезет их к генеральше фон Шпильце.
   Баронесса, вместо ответа, обвила руками шею Бодлевского и поцеловала его в лоб.
  

VI

КЛЮЧИ СТАРОЙ КНЯГИНИ

   По Большой Подьяческой улице уже несколько дней сряду прохаживался неизвестного звания человек и все останавливался перед воротами одного и того же каменного дома. Подойдет, поглядит, нет ли билетов с известною надписью "одаеца комната", - видит, что нет, и пройдет себе далее. Неизвестного звания человек аккуратно два раза в день совершал свои экскурсии по Большой Подьяческой улице: пройдет раз утром и не показывается до вечера; пройдет раз вечером и скроется до следующего утра. Наконец, на седьмые или восьмые сутки, труды хождений его увенчались успехом. У ворот болтались, прикрепленные кое-как жеваным мякишем хлеба, две бумажки. Одна гласила, что "одаеца квартера о двух комнатах с кухней", а другая изображала об отдаче "комнаты снебелью ат жильцов". Прочтя это извещение, неизвестный человек тотчас же повернул назад и быстро направился к канаве, куда, очевидно, влекла его настоящая причина восьмидневных хождений. Эта настоящая причина привела его в Среднюю Мещанскую улицу, под ворота грязно-желтого, закоптелого дома, где безысходно пахло жестяною посудой и слышался непрерывный стук слесарей и кастрюльщиков. Означенная причина заставила его подняться в третий этаж по кривым, обтоптанным ступеням темной, промозгло-затхлой каменной лестницы и войти в общипанную дверь небольшой, но скверной квартиры, убранной, однако, с неряшливым поползновением на комфорт. По всему заметно было, что квартира служит обиталищем особы, не отличающейся целомудренностью своих привычек.
   - Кто там? - послышался резко-сиплый, неприятный голос женщины из-за притворенных дверей другой комнаты, откуда разило смешанным запахом цикория, зажженной монашенки и табачищем.
   - Все я же-с! - крякнув, ответствовал неизвестного звания человек.
   - А, Зеленьков! Войди сюда!
   - Оно самое и есть: Иван Иваныч господин Зеленьков! - проговорил тот, входя с кабацким разлетцем, потряхивая волосами, подергивая плечами и вдобавок подмигивая глазом, что в сложности выходило препротивно.
   - Что, пес этакой! - с ругательной любезностью обратился к нему сорокалетний нарумяненный лимон в распашном шелковом капоте и с крепкой папироской в зубах. - Опять, поди-ка, ни с чем пришел?
   - Ан вот-с нет, коку с соком принес! - поддразнил языком Иван Иванович.
   - Говори дело: есть билеты?
   - Пара! - крикнул господин Зеленьков и с торжествующим видом вытянул два свои пальца к носу нарумяненного лимона.
   - Слава тебе, тетереву! - с удовольствием улыбнулся лимон. - А то уж мне куды как надоело ходить-то с докладами каждое утро! Подходящее, что ль? - обратился он к Зеленькову.
   - Самая центра! потому как одна от жильцов комната при небели, а другая - фатера на всю стать, с кухней и две комнаты при ней.
   - Ладно! Это, значит, годится, - сказал лимон и, зажегши с окурка новую папиросу, принялся, размахивая руками, шагать по комнате, тою особенной походкой, с перевальцем, которая у особ подобного рода называется "распаше". Иван Иванович тоже вынул из кармана обсосанный окурок сигарки, очевидно, про запас припрятанной, подул на него, закурил и небрежно расселся на линялом штофном диване.
   - Таперича ты вот что, - заговорил лимон, делая свои соображения, - в эфтим самом доме живет...
   Неопрятная особа, остановившись на этих словах, подошла к туалетцу и, вынув из ящика клочок бумаги, прочла написанное на нем.
   - Живет Егор Егорыч Бероев, а у него жена Юлия Николаевна, - продолжала она. - Так ты вот что, как будешь нанимать квартеру, либо комнату там, что ли, старайся вызнать наперед, по какой лестнице живет этот самый Бероев, и коли квартера придется по той самой лестнице, бери ее беспременно.
   - Значит, фатеру брать? - спросил Иван Иванович.
   - Фатеру, либо комнату - это один черт выходит; платеж ведь не твоего кармана дело, так и рассуждать тебе нечего. Ты, главное, старайся узнать, по какой лестнице; а там, коли бог поможет на наше счастье сиротское, что придется эта квартера по одной лестнице, так ты и занимай ее сразу.
   - Это мы, Сашенька-матушка, можем; капиталу в голове настолько-то хватит! - похвалился Зеленьков, тряхнув волосами.
   - Опосля этого, - внушала Сашенька-матушка, - как ты переедешь туда, говори всем, что был господский человек; господа, значит, вольную написали, и теперь, как ты при своем капитале состоишь, так хочешь заняться по торговой части.
   - Это столь же очинно можно! - согласился Иван Иваныч. - Коли господский, так и господский, я не перечу. Оно к тому же у меня и рожа ничего... как следует быть... одно слово - холуйственная-с, - так это сюда же дело подходячее и, значит, нам на руку, - говорил Зеленьков, охорашивая перед зеркалом свои белобрысые жесткие усы, придававшие его физиономии действительно нечто ухарски-лакейское и именно холуйственное.
   - Потом, - продолжала Сашенька-матушка свои наставления, - сойдись ты мне беспременно в приятном знакомстве с прислугой этих самых Бероевых; коли там куфарка либо горничная - сам уж будешь видеть, - так ты постарайся до марьяжу знакомство довести, чтоб она, значит, к тебе ходила беспременно в гости; подарков да кофиев не жалей, потому - опять же, говорю, не твоего карману дело. Ты только знакомство амурное своди поскорей, а я к тебе теткой на новоселье приеду и навещать стану, и ты ко мне каждый день в аккурат являйся с лепортом насчет делов этих самых. Ну, вот тебе и все пока! А это на задаток, - заключила она, вручив Ивану Ивановичу трехрублевую ассигнацию. Иван Иванович философски посмотрел на зеленую рубашку ассигнации и горько улыбнулся.
   - Александра Пахомовна! - заговорил он униженно-обиженным протестом. - Что же это такое значит? Какой же я такой выхожу вольноотпущенный человек и при своем капитале состою, а костюмчика по званию своему не имею - и сейчас всякий меня мазуриком обзовет. А вы взгляньте-с: ведь, сюртучонок-то у меня - масляница! весь засалимшись, словно резинковый непромокаемый, лоснится. Так это на что же похоже-с?
   Александра Пахомовна с серьезным видом оглядела весьма неказистый костюм господина Зеленькова.
   - И теперича вы знаете, - продолжал господин Зеленьков, - что я завсегда как вам, так и их превосходительству по гроб жисти своей преданный раб, и о костюмчике не для себя собственно выговариваю; потому мне это дело не стоящее, мне все равно, в чем ни ходить: Зеленьков и в рогожке щеголем будет и всегда будет - "Иван Иваныч Зеленьков", а костюмчик пристойный, собственно по вашему же делу, требуетца - так вы подумайте-с и на гардероп мне вручите.
   Алекса

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 194 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа