Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов, Страница 38

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов



презрением указал на свою раненую руку.
  Вихров молчал; ему как-то уж сделалось совестно слушать простодушные и доверчивые речи воина.
  В это время к ним подошла Мари с двумя молодыми людьми, из которых один был штатский, а другой военный.
  - Вот monsieur Сивцов и monsieur Кругер желают с тобой познакомиться, - говорила она Вихрову, не глядя на него и показывая на стоявших за ней молодых людей, а сама по-прежнему была пресмешная.
  - Ваши произведения делают такой фурор, - начал штатский молодой человек, носящий, кажется, фамилию Кругера.
  - Я всегда не могу оторваться, когда начну читать какую-нибудь вашу вещь, - подхватил и военный - Сивцов.
  Вихров, по наружности, слушал эти похвалы довольно равнодушно, но, в самом деле, они очень ему льстили, и он вошел в довольно подробный разговор с молодыми людьми, из которого узнал, что оба они были сами сочинители; штатский писал статьи из политической экономии, а военный - очерки последней турецкой войны, в которой он участвовал; по некоторым мыслям и по некоторым выражениям молодых людей, Вихров уже не сомневался, что оба они были самые невинные писатели; Мари между тем обратилась к мужу.
  - Ты будешь сегодня в карты играть? - спросила она.
  - Буду! - отвечал он.
  - Господа, хотите играть в карты? - отнеслась Мари к двум пожилым генералам, начинавшим уж и позевывать от скуки; те, разумеется, изъявили величайшую готовность. Мари же сейчас всех их усадила: она, кажется, делала это, чтобы иметь возможность поговорить посвободней с Вихровым, но это ей не совсем удалось, потому что в зало вошел еще новый гость, довольно высокий, белокурый, с проседью мужчина, и со звездой.
  Вихрова точно кольнуло что-то неприятное в сердце - это был Плавин. Он гордо раскланялся с некоторыми молодыми людьми и прямо подошел к хозяину.
  - Вашему превосходительству мой поклон! - произнес он ему каким-то почти обязательным тоном.
  - Очень рад вас видеть, очень рад! - произнес, в свою очередь, радушно Евгений Петрович, привставая немного и пожимая Плавину руку, который вслед за тем сейчас же заметил и Вихрова.
  - Боже мой, кого я вижу! - произнес он, но тоже покровительственным тоном. - Выпустили, наконец, вас, освободили?
  - Освободили, - отвечал ему насмешливо Вихров.
  - Но что вы, однако, там делали? - продолжал Плавин.
  - Служил, работал по службе.
  - Работали? - переспросил Плавин, поднимая как бы в удивлении вверх свои брови.
  - Работал!.. Наград вот только и звезд, как вы, никаких не получал, - отвечал Вихров.
  - О, это очень естественно: мы люди земли, и нам нужны звезды земные, а вы, поэты, можете их срывать с неба! - произнес Плавин и затем, повернувшись на своих высоких каблуках, стал разговаривать с Мари.
  - В пятницу-с я был в театре, прослушал божественную Бозио{428} и думал вас там встретить, - начал он.
  - Я почти не бываю в опере, - отвечала ему Мари довольно сухо.
  - Если не для оперы, то, по крайней мере, для ваших знакомых вам бы следовало это делать, чтобы им доставить удовольствие иногда встречаться с вами! - проговорил Плавин.
  - Я не имею таких знакомых, - сказала Мари.
  - Как знать, как знать!.. - произнес Плавин, ударяя себя шляпой по ноге.
  Вихров очень хорошо видел, что бывший приятель его находился в каком-то чаду самодовольства, - но что ж могло ему внушить это? Неужели чин действительного статского советника и станиславская звезда?
  - Чем этот господин так уж очень важничает? - не утерпел он и спросил Мари, когда они на несколько минут остались вдвоем.
  - Ах, он теперь большой деятель по всем этим реформам, - отвечала она, - за самого передового человека считается; прямо министрам говорит: "Вы, ваше высокопревосходительство, я настолько вас уважаю, не позволите себе этого сделать!"
  Вихров усмехнулся.
  - Но он все-таки холоп в душе, - я ему никак не поверю в том!.. - воскликнул он. - Потому что двадцать лет канцелярской службы не могут пройти для человека безнаказанно: они непременно приучат его мелко думать и не совсем благородно чувствовать.
  - Еще бы! - подхватила и Мари. - Он просто, как умный человек, понял, что пришло время либеральничать, и либеральничает; не он тут один, а целая фаланга их: точно флюгера повертываются и становятся под ветер - гадко даже смотреть!
  За ужином Плавин повел себя еще страннее: два пожилые генерала начали с Евгением Петровичем разговаривать о Севастополе. Плавин некоторое время прислушивался к ним.
  - А что, ваше превосходительство, Кошка{429} этот - очень храбрый матрос? - спросил он Эйсмонда как бы из любопытства, а в самом деле с явно насмешливою целью.
  Евгений Петрович ничего этого, разумеется, не понял.
  - Тут не один был Кошка, - отвечал он простодушно, - их, может быть, были сотни, тысячи!.. Что такое наши солдатики выделывали. - уму невообразимо; иду я раз около траншеи и вижу, взвод идет с этим покойным моим капитаном с вылазки, слышу - кричит он: "Где Петров?.. Убит Петров?" Никто не знает; только вдруг минут через пять, как из-под земли, является Петров. "Где был?" - "Да я, говорит, ваше высокородие, на место вылазки бегал, трубку там обронил и забыл". А, как это вам покажется?
  Старые генералы при этом только с удовольствием качнули друг другу головами и приятно улыбнулись.
  - Храбрость, конечно, качество весьма почтенное! - опять вмешался в разговор Плавин. - Но почему же так уж и трусливость презирать; она так свойственна всем людям благоразумным и не сумасшедшим...
  - Трусов за то презирают-с, - отвечал Эйсмонд с ударением, - что трус думает и заботится только об себе, а храбрый - о государе своем и об отечестве.
  - Но неужели же, ваше превосходительство, вам самому никогда не случалось струсить? - возразил ему Плавин.
  - Что вы называете трусить? - возразил ему, в свою очередь, Эйсмонд. - Если то, чтобы я избегал каких-нибудь опасных поручений, из страха не выполнял приказаний начальства, отступал, когда можно еще было держаться против неприятеля, - в этом, видит бог и моя совесть, я никогда не был повинен; но что неприятно всегда бывало, особенно в этой проклятой севастопольской жарне: бомбы нижут вверх, словно ракеты на фейерверке, тут видишь кровь, там мозг человеческий, там стонут, - так не то что уж сам, а лошадь под тобой дрожит и прядает ушами, видевши и, может быть, понимая, что тут происходит.
  - Ну, а что это, - начал опять Плавин, - за песня была в Севастополе сложена: "Как четвертого числа нас нелегкая несла горы занимать!"{430}
  Эйсмонд этими словами его уже и обиделся.
  - Песни можно сочинять всякие-с!.. - отвечал он ему с ударением. - А надобно самому тут быть и понюхать, чем пахнет. Бывало, в нас жарят, как в стадо баранов, загнанное в загородь, а нам и отвечать нечем, потому что у нас пороху зерна нет; тут не то что уж от картечи, а от одной злости умрешь.
  Во всем этом разговоре Плавин казался Вихрову противен и омерзителен. "Только в век самых извращенных понятий, - думал почти с бешенством герой мой, - этот министерский выводок, этот фигляр новых идей смеет и может насмехаться над человеком, действительно послужившим своему отечеству". Когда Эйсмонд кончил говорить, он не вытерпел и произнес на весь стол громким голосом:
  - Севастополь такое событие, какого мир еще не представлял: выдержать одиннадцать месяцев осады против нынешних орудий - это посерьезней будет, чем защита Сарагоссы{430}, а между тем та мировой славой пользуется, и только тупое и желчное понимание вещей может кому-нибудь позволить об защитниках Севастополя отзываться не с благоговением.
  Плавин, несмотря на все старания совладать с собой, вспыхнул при этих словах Вихрова.
  - Вероятно, об них никто иначе и не отзывается! - произнес он.
  - Я только того и желаю-с! - отвечал ему Вихров. - Потому что, как бы эти люди там ни действовали, - умно ли, глупо ли, но они действовали (никто у них не смеет отнять этого!)... действовали храбро и своими головами спасли наши потроха, а потому, когда они возвратились к нам, еще пахнувшие порохом и с незасохшей кровью ран, в Москве прекрасно это поняли; там поклонялись им в ноги, а здесь, кажется, это не так!
  - Точно так же и здесь! - сказал Плавин, придавая себе такой вид, что как будто бы он и не понимает, из-за чего Вихров так горячится.
  - Очень рад, если так! - сказал тот, отворачиваясь от него.
  - Не знаю-с! - вмешался в их разговор Евгений Петрович, благоговейно поднимая вверх свои глаза, уже наполнившиеся слезами. - Кланяться ли нам надо или даже ругнуть нас следует, но знаю только одно, что никто из нас, там бывших, ни жив остаться, ни домой вернуться не думал, - а потому никто никакой награды в жизни сей не ожидал, а если и чаял ее, так в будущей!..
  В остальную часть ужина Плавин продолжал нагло и смело себя держать; но все-таки видно было, что слова Вихрова сильно его осадили. Очутившись с героем моим, когда встали из-за стола, несколько в отдалении от прочих, он не утерпел и сказал ему насмешливо:
  - Вас провинция решительно перевоспитала; вы сделались каким-то патриотом.
  - Я всегда им и был и не имею обыкновения по господствующим модам менять моих шкур, - отвечал ему грубо Вихров.
  - А! А я вас совсем иным разумел! - протянул Плавин и потом, помолчав, прибавил: - Я надеюсь, что вы меня посетите?
  - Если позволите, - отвечал Вихров, потупляя глаза; мысленно, в душе, он решился не быть у Плавина.
  - Прошу вас! - повторил тот и, распростившись с хозяевами, сейчас же уехал.
  Прочим всем гостям Плавин мотнул только головой.
  Вихров и Мари, заметившие это, невольно пересмехнулись между собою. Они на этот раз остались только вдвоем в зале.
  - Но когда мы, однако, увидимся с вами? - проговорил Вихров.
  - В четверг... муж будет в совете и потом в клубе обедать... я буду целый день одна... - говорила Мари, как бы и не глядя на Вихрова и как бы говоря самую обыкновенную вещь.
  Вслед за тем ее позвал муж. Она пошла к нему. Вихров стал прощаться с ними.
  - Извольте к нам чаще ездить, - вот что-с! - сказал ему генерал и взял при этом руку жены и стал ее целовать.
  Мари и Вихров оба вспыхнули, и герой мой в первый еще раз в жизни почувствовал, или даже понял возможность чувства ревности любимой женщины к мужу. Он поспешил уехать, но в воображении его ему невольно стали представляться сцены, возмущающие его до глубины души и унижающие женщину бог знает до чего, а между тем весьма возможные и почти неотклонимые для бедной жертвы!

    XIII

    ВЕЧЕР У ПЛАВИНА

  Время шло быстро: известность героя моего, как писателя, с каждым днем росла все более и более, а вместе с тем увеличивалось к нему и внимание Плавина, с которым он иногда встречался у Эйсмондов; наконец однажды он отвел его даже в сторону.
  - Послушайте, Вихров, что вы, сердитесь, что ли, на меня за что-нибудь? - спросил он его почти огорченным голосом.
  - За что мне на вас сердиться? - возразил тот, конфузясь в свою очередь.
  - Да как же, вы глаз не хотите ко мне показать, - приезжайте, пожалуйста, ко мне в четверг вечером; у меня соберется несколько весьма интересных личностей.
  - Хорошо!.. - протянул Вихров. Впрочем, по поводу этого посещения все-таки посоветовался прежде с Мари.
  - Поезжай, - сказала она ему, - он очень участвовал, когда мы хлопотали о твоем освобождении.
  - Но я там, вероятно, найду все чиновников, - что мне с ними делать? О чем беседовать?
  - Может быть, найдешь кого-нибудь и знакомого, - один вечер куда ни шел!
  - И то дело! - согласился Вихров и в назначенный ему день поехал.
  Плавин жил в казенной квартире, с мраморной лестницей и с казенным, благообразным швейцаром; самая квартира, как можно было судить по первым комнатам, была огромная, превосходно меблированная... Маленькое общество хозяина сидело в его библиотеке, и первый, кого увидал там Вихров, - был Замин; несмотря на столько лет разлуки, он сейчас же его узнал. Замин был такой же неуклюжий, как и прежде, только больше еще растолстел, оброс огромной бородищей и был уже в не совершенно изорванном пальто.
  - Какими судьбами вы здесь? - воскликнул Вихров.
  Замин дружески и сильно пожал ему руку.
  - Вот тут по крестьянскому делу меня пригласили, - отвечал он.
  - По крестьянскому? - спросил с удовольствием Вихров.
  - Да, у нас ведь, что на луне делается, лучше знают, чем нашего-то мужичка, - проговорил негромко Замин и захохотал.
  - Здравствуйте, Вихров! - встретил и Плавин совершенно просто и дружески Вихрова. (Он сам, как и все его гости, был в простом, широком пальто, так что Вихрову сделалось даже неловко оттого, что он приехал во фраке).
  - Гражданин Пенин! - отрекомендовал ему потом Плавин какого-то молодого человека. - А это вот пианист Кольберт, а это художник Рагуза! - заключил он, показывая на двух остальных своих гостей, из которых Рагуза оказался с корявым лицом, щетинистой бородой, шершавыми волосами и с мрачным взглядом; пианист же Кольберт, напротив, был с добродушною жидовскою физиономиею, с чрезвычайно прямыми ушами и с какими-то выцветшими глазами, как будто бы они сделаны у него были не из живого роговика, а из полинялой бумаги.
  Все общество сидело за большим зеленым столом. Вихров постарался поместиться рядом с Заминым. До его прихода беседой, видимо, владел художник Рагуза. Малоросс ли он был, или поляк, - Вихров еще недоумевал, но только сразу же в акценте его речи и в тоне его голоса ему послышалось что-то неприятное и противное.
  - Я написал теперь картину: "Избиение польских патриотов под Прагой", а ее мне - помилуйте! - не позволяют поставить на выставку! - кричал Рагуза на весь дом.
  - Это почему? - спросил его как бы с удивлением Плавин.
  - Говорят - это оскорбление национального чувства России; да помилуйте, говорю, господа, я изображаю тут действия вашего великого Суворова! - кричал Рагуза.
  - Но вы, конечно, тут представляете, - заметил ему тонко Плавин, - не торжество победителя, а нравственное торжество побежденных.
  - Я представляю дело, как оно было, а тут пусть публика сама судит! - вопил Рагуза.
  - Удивительное дело: у нас, кажется, все запрещают и не позволяют! - произнес как бы с некоторою даже гордостью молодой человек.
  При всех этих переговорах Замин сидел, понурив голову.
  - А что этот господин, - спросил его потихоньку Вихров, показывая на Рагузу, - в самом деле живописец, или только мошенник?
  - Только мошенник, надо быть! - отвечал спокойнейшим голосом Замин.
  - А картина у него действительно нарисована?
  - Не показывает; жалуется только везде, что на выставку ее не принимают.
  - Искусство наше, - закричал между тем снова Рагуза, - должно служить, как и литература, обличением; все должно быть направлено на то, чтобы поднять наше самосознание.
  - В чем же это самосознание должно состоять, как посмотришь на вашу картину? - возразил ему Замин. - В том, что наш Суворов - злодей, а поляки - мученики?
  - Оно должно состоять, - кричал Рагуза, заметно уклоняясь от прямого ответа, - когда великие идеи ослабевают и мир пошлеет, когда великие нации падают и угнетаются и нет великих людей, тогда все искусства должны порицать это время упадка.
  - Но почему же именно нашему времени вы приписываете такое падение? - вмешался в разговор Плавин, который, как видно, уважал настоящее время.
  - Потому что, - кричал Рагуза, - в мире нет великих идей! Когда была религия всеми почитаема - живопись стояла около религии...
  - Ваша живопись стояла не около религии, а около папства и латинства, - возразил ему резко Замин.
  - Живопись всегда стояла около великой идеи религии, - этого только в России не знают!
  - Чем это? Тем разве, что Рафаэль писал в мадоннах своих любовниц, - возразил ему насмешливо Замин.
  - Он писал не любовниц, а высочайший идеал женщин, - кричал Рагуза, - и писал святых угодников.
  - Да, как же угодников: портреты с пап - хороши угодники, - возражал ему низкой октавой Замин.
  Он ненавидел католичество, а во имя этого отвергал даже заслуги живописи и Рафаэля.
  - Вы были за границей, видели религиозные картины? - допрашивал его Рагуза.
  - Нет, не был, да и не поеду - какого мне черта там не видать! - пробасил Замин.
  - Видать есть многое, многое! - вскрикивал с каким-то даже визгом Рагуза, так что Вихров не в состоянии был более переносить его голоса. Он встал и вышел в другую комнату, которая оказалась очень большим залом. Вслед за ним вышел и Плавин, за которым, робко выступая, появился и пианист Кольберт.
  - Этот господин, - начал Плавин, видимо, разумея под этим Рагузу, - завзятый в душе поляк.
  - Поляк-то он поляк, только не живописец, кажется; те все как-то обыкновенно бывают добродушнее, - возразил ему Вихров.
  - Нет, отчего же, и он рисует! - сказал, но как-то не совсем уверенно, Плавин (крик из библиотеки между тем слышался все сильнее и сильнее). - Я боюсь, что они когда-нибудь подерутся друг с другом, - прибавил он.
  - И хорошо бы сделали, - сказал Вихров, - потому что Замин так прибьет вашего Рагузу, что уж тот больше с ним спорить не посмеет.
  - Ну, нет, зачем же: нужно давать волю всяким убеждениям, - проговорил Плавин. - Однако позвольте, я, по преимуществу, вот вас хотел познакомить с Мануилом Моисеичем! - прибавил он, показывая на смотревшего на них с чувством Кольберта и как бы не смевшего приблизиться к ним.
  Вихров еще раз с тем раскланялся.
  - Господин Кольберт, собственно, пианист, но он желает быть композитором, - говорил Плавин.
  - Monsieur Вихров, сами согласитесь, - начал почти каким-то жалобным голосом Кольберт, - быть только тапером, исполнителем...
  - Званье незавидное, - поддержал и Вихров.
  - И потому, monsieur Вихров, я желал бы написать оперу и решительно не знаю, какую.
  При этом Кольберт как-то стыдливо потупил свои бесцветные глаза, а Вихров, в свою очередь, недоумевал - зачем и для чего он словно бы на что-то вызывает его.
  - Господин Кольберт, - начал объяснять за него Плавин, - собственно, хочет посвятить себя русской музыке, а потому вот и просил меня познакомить его с людьми, знающими русскую жизнь и, главным образом, с русскими писателями, которые посоветовали бы ему, какой именно сюжет выбрать для оперы.
  - Господи помилуй! - воскликнул Вихров. - Я думаю, всякий музыкант прежде всего сам должен иметь в голове сюжет своей оперы; либретто тут вещь совершенно второстепенная.
  - Но, monsieur Вихров, я желал бы иметь сюжет совершенно русский; к русским мотивам я уже частью прислушался; я, например, очень люблю ваш русский колокольный звон; потом я жил все лето у графа Заводского - вы не знакомы?
  - Нет, - отвечал Вихров.
  - У них все семейство очень музыкальное, и я записал там много песен; но некоторые мне показались очень странны, и я бы вот желал с вами посоветоваться.
  - Сделайте одолжение, - сказал Вихров.
  - Вот я записал, например, - продолжал будущий русский композитор, проворно вынимая из бокового кармана свою записную книжку, - русскую песню - это пели настоящие мужики и бабы.
  "Душа ль моя, душенька, душа, мил сердечный друг", - прочитал Кольберт, нетвердо выговаривая даже слова.
  - Ну, первое слово я знаю, "душа", а "душенька" - это имя?
  - Как имя? - воскликнули в один голос Плавин и Вихров.
  - У Богдановича есть сочинение - "Душенька".
  - Нет, тут просто уменьшительное от слова "душа" и есть повторение того же слова, только в ласкательной форме, - объяснил Вихров.
  - А, monsieur! Понимаю, - поблагодарил Кольберт. - Теперь "мил", - отчего же не "милый"?
  - Для стиха, сокращенное прилагательное, - объяснил еще раз Вихров.
  - Да, вот что, - согласился и Кольберт.
  - Но почему вам, при ваших, видимо, небогатых сведениях в русском песнопении, непременно хочется посвятить себя русской музыке?
  - Monsieur Вихров, в иностранной музыке было так много великих композиторов, что посреди их померкнешь; но Россия не имела еще ни одного великого композитора.
  - А Глинка-то наш! - возразил Вихров.
  - Monsieur Вихров, мне говорили очень умные люди, что опера Глинки испорчена сюжетом: в ней выведена пассивная страсть, а не активная, и что на этом драм нельзя строить.
  - Не знаю, можно ли на пассивных страстях строить драмы или нет - это еще спор! Но знаю только одно, что опера Глинки и по сюжету и по музыке есть высочайшее и народнейшее произведение.
  - Вы думаете? - спросил как бы с некоторым недоумением Кольберт.
  - Думаю! - отвечал Вихров и потом, видя перед собою жалкую фигуру Кольберта, он не утерпел и прибавил: - Но что вам за охота оперу писать?.. Попробовали бы сначала себя в небольших романсах русских.
  - Нет, мне бы уже хотелось оперу написать, - отвечал тот робко, но настойчиво.
  В это время спор в кабинете уже кончился. Оба противника вышли в зало, и Замин подошел к Вихрову, а Рагуза к хозяину.
  - Что, наговорились? - спросил его тот.
  - Мы уже с господином Заминым дали слово не разговаривать друг с другом, - прокричал Рагуза.
  - А что это за музыкант? - спросил Вихров Замина, воспользовавшись тем, что Кольберт отошел от них.
  - Жиденок один, ищущий свободного рынка для сбыта разной своей музыкальной дряни, - отвечал тот.
  - Вихров! - крикнул в это время Плавин Вихрову.
  Тот обернулся к нему.
  - Помните ли, как вы угощали меня представлениями милейшего нашего Замина? - проговорил Плавин. - И я вас хочу угостить тем же: вот господин Пенин (и Плавин при этом указал на пятого своего гостя, молодого человека, вышедшего тоже в зало), он талант в этом роде замечательный. Спойте, милейший, вашу превосходную песенку про помещиков.
  Молодой человек с явным восторгом сел за фортепиано и сейчас же запел сочиненную около того времени песенку: "Долго нас помещики душили!"{438} Плавин восторженнейшим образом слушал, музыкант Кольберт - тоже; Рагуза, вряд ли только не нарочно, громко повторял: "О!.. Как это верно, как справедливо!" Замин и Вихров молчали. Окончивши песенку, молодой человек как бы спрашивал взором Плавина, что еще тот прикажет представить ему.
  - Канкан, Пенин, представьте, канкан! - разрешил ему тот.
  И юноша сейчас же вышел на середину зала, выгнулся всем телом, заложил пальцы рук за проймы жилета и начал неблагопристойным образом ломаться. У Плавина даже любострастием каким-то разгорелись глаза. Вихрову было все это скучно, а Замину омерзительно, так что он отплевывался. Вслед за тем юноша, по приказанию хозяина, представил еще пьяного департаментского сторожа и даже купца со Щукина двора; но все это как-то выходило у него ужасно бездарно, не смешно и, видимо, что все было заимствованное, а не свое. Вихров, наконец, встал и начал прощаться с хозяином.
  - Ведь хорошо? - спросил тот его, показывая глазами на молодого человека, все еще стоявшего посреди залы и, кажется, желавшего что-то еще представить.
  - Нет, напротив, очень нехорошо! - отвечал ему тот откровенно.
  Вместе с Вихровым стал прощаться и Замин с Плавиным. Обоих их хозяин проводил до самой передней, и когда он возвратился в зало, то Пенин обратился было к нему:
  - А вот, Всеволод Никандрович, я еще видел...
  - Нет, будет уж сегодня, довольно, - обрезал его Плавин и вслед за тем, нисколько не церемонясь, обратился и к прочим гостям: - Adieu, господа! Я поустал уже, а завтра мне рано вставать.
  Гости нисколько, как видно, не удивились таким его словам, а поспешили только поскорее с ним раскланяться и отправиться домой.
  Вихров и Замин шли мрачные по Невскому проспекту.
  - Что это за сборища он у себя делает? - спрашивал первый.
  - Как же, ведь либерал, передовой человек и меценат, - отвечал почти озлобленным голосом Замин.
  - Значит, мы с вами поэтому и попали к нему?
  - Поэтому, - отвечал Замин.
  - А скажите вот еще: что за народ здесь вообще? Меня ужасно это поражает: во-первых, все говорят о чем вам угодно, и все, видимо, не понимают того, что говорят!
  - Мозги здесь у всех жидки, ишь на болотине-то этакой разве может вырасти настоящий человек?.. Так, какие-то все ягели и дудки!.. - объяснил Замин.

    XIV

    ТАЙНЫЕ МУЧЕНИЯ

  Герой мой обыкновенно каждый день, поработав утром дома, часу во втором отправлялся к Эйсмондам. Генерала в это время никогда почти не было дома; он, по его словам, гулял все по Невскому, хоть на Невском его никто никогда не встречал. Обедал Вихров тоже по большей части у Эйсмондов: Мари очень благоразумно говорила, что зачем же ему одному держать хозяйство или ходить обедать по отелям, тогда как у них прекрасный повар и они ему очень рады будут. Генерал, с своей стороны, тоже находил эту мысль совершенно справедливою.
  После обеда Евгений Петрович обыкновенно спал часа по три. Женичка дома не жил: мать отдала его в один из лучших пансионов и сама к нему очень часто ездила, но к себе не брала; таким образом Вихров и Мари все почти время проводили вдвоем - и только вечером, когда генерал просыпался, Вихров садился с ним играть в пикет; но и тут Мари или сидела около них с работой, или просто смотрела им в карты. Такая жизнь влюбленных могла бы, кажется, почесться совершенно счастливою, но, на самом деле, это было далеко не так: лицо моего героя было постоянно мрачно. Он (и это особенно стало проявляться в нем в последнее время) как-то сухо начал встречаться с Мари, односложно отвечал на ее вопросы; сидя с ней рядом, он глядел все больше в сторону и явно делал вид, что занят чем-то другим, но никак уж не ею. Мари, в свою очередь, с каждым днем все больше и больше худела - и в отношении Вихрова обнаруживала если не страх, то какую-то конфузливость, а иногда и равнодушие к нему. Причина всему этому заключалась в том, что с самого приезда Вихрова в Петербург между им и Мари происходили и недоразумения и неудовольствия: он в первый раз еще любил женщину в присутствии мужа и поэтому страшно, мучительно ее ревновал - ревновал физически, ревновал и нравственно, но всего этого высказывать прямо никогда не решался; ему казалось, что этим чувством он унижает и себя и Мари, и он ограничивался тем, что каждодневно страдал, капризничал, говорил Мари колкости, осыпал старика генерала (в его, разумеется, отсутствии) насмешками... Мари все это очень хорошо видела и понимала, что происходит в душе нежно любимого ею человека, но решительно недоумевала, как и чем было помочь тому; к мужу она была действительно почти нежна, потому что считала это долгом для себя, своей неотклонимой обязанностью, чтобы хоть сколько-нибудь заслужить перед ним свой проступок. Физическую ревность Вихрова она, конечно, могла бы успокоить одним словом; но как было заговорить о том, когда он сам не начинал!..
  Однажды после обеда Вихров уселся перед камином, а Мари зачем-то вышла в задние комнаты. Вихров сидел довольно долгое время, потом стал понемногу кусать себе губы: явно, что терпение его начинало истощаться; наконец он встал, прошелся каким-то большим шагом по комнате и взялся за шляпу с целью уйти; но Мари в это мгновение возвратилась, и Вихров остался на своем месте, точно прикованный, шляпы своей, однако, не выпускал еще из рук. Взглянув ему в лицо, Мари на этот раз испугалась даже не на шутку - до того оно было ожесточенное и сердитое.
  - Разве ты уж уходишь? - спросила она, потупляясь перед ним.
  Под влиянием ее голоса Вихров как бы невольно опустился на прежнее место перед камином. Мари же отошла и села на свое обычное место перед рабочим столиком, - она уже ожидала, что ей придется выслушать несколько, как она выражалась, проклятий. Вихров в последнее время действительно в присутствии ее беспрестанно проклинал и себя, и свою жизнь, и свою злосчастную судьбу.
  - Где это вы все были? - спросил он ее на этот раз каким-то глухим голосом и не обращая своего лица к ней.
  - У Евгения Петровича в комнате, - он что-то нехорошо себя чувствует, - отвечала Мари: лгать в этом случае она считала постыдным для себя.
  - Но за обедом он кушал как вол, - проговорил Вихров.
  Мари при этом немного вспыхнула от досады.
  - Нет, он очень немного ел, - возразила она.
  Вихров снова начал кусать себе губы и подрягивать досадливо ногой.
  - Вы свое внимание к нему до того простираете, что, когда он и здоровешенек, вам все представляется, что он болен; вы чересчур себя-то уж попусту волнуете, вам самим это может быть вредно! - проговорил ядовито Вихров.
  - Ах, вредно мне, только не то! - негромко воскликнула Мари.
  - Что же такое вам вредно? - спросил насмешливо Вихров.
  - Вредно, что очень уж глупо и безрассудно люблю тебя.
  - Что же вам мешает обратиться к вашему благоразумию и начать полную тихого семейного счастья жизнь? Уж, конечно, не я!.. - проговорил Вихров, и в голосе его явно послышались рыдания.
  Мари видела, что он любит ее в эти минуты до безумия, до сумасшествия; она сама пылала к нему не меньшею страстью и готова была броситься к нему на шею и задушить его в своих объятиях; но по свойству ли русской женщины или по личной врожденной стыдливости своей, ничего этого не сделала и устремила только горящий нежностью взор на Вихрова и проговорила:
  - А для тебя разве не тяжело это будет?
  - Нет, даже легко!.. Легко даже! - воскликнул Вихров и, встав снова со стула, начал ходить по комнате. - Переносить долее то, что я переносил до сих пор, я не могу!.. Одна глупость моего положения может каждого свести с ума!.. Я, как сумасшедший какой, бегу сюда каждый день - и зачем? Чтобы видеть вашу счастливую семейную жизнь и мешать только ей.
  - Но что же делать со всем этим? Как помочь тому? - спросила Мари.
  - Помочь одним можно: оставьте вашего мужа и уедемте за границу, а то двум богам молиться невозможно, да и не совсем хорошо.
  При этих словах Вихрова (он в первый еще раз высказал такое желание) Мари побледнела.
  - Это значит положить вечный позор на свою голову!.. - проговорила она.
  - Какой же тут позор особенный, - очень уж вы, видно, дорожите настоящим вашим положением.
  - О, нисколько! - воскликнула Мари. - Если бы дело было только во мне, то я готова была бы рабой твоей назваться, а не только что женщиной, любящей тебя, - но от этого зависит спокойствие и честь других людей...
  Вихров при этом вопросительно взглянул на Мари.
  - Спокойствие и честь моего сына и мужа, - заключила Мари.
  - Если вы спокойствие этих людей ставите выше моего спокойствия, то тут, разумеется, и разговаривать нечего, - проговорил Вихров.
  - Ты все сердишься и не хочешь согласиться со мной, что я совершенно права, - и поверь мне, что ты сам гораздо скорее разлюбишь меня, когда весь мой мир в тебе заключится; мы с тобой не молоденькие, должны знать и понимать сердце человеческое.
  - Да-с, все это прекрасно, но делиться вашим чувством с кем бы то ни было - мне слишком тяжело; я более двух лет приучаю себя к тому и не могу привыкнуть.
  - Я чувством моим ни с кем и не делюсь; оно всецело принадлежит тебе.
  - Всецело?.. Нет, Мари! - воскликнул Вихров, и потом, заметно сделав над собой большое усилие, он начал негромко: - Я без самого тяжелого, самого уязвляющего, оскорбляющего меня чувства, не могу себе вообразить минуты, когда вы принадлежите кому-нибудь другому, кроме меня!
  Мари покраснела.
  - Такой минуты нет и не существует, - проговорила она.
  - Есть, Мари, есть!.. - воскликнул Вихров. - И тем ужаснее, что вы, как и все, я думаю, женщины, не сознаете, до какой степени в этом случае вы унижаете себя.
  Мари еще более покраснела.
  - Я сказала тебе и повторяю еще раз, - продолжала она спокойным, впрочем, голосом, - что такой минуты нет!
  Вихров вопросительно посмотрел на Мари.
  - Каким же образом это могло так устроиться? - сказал он.
  - А таким, - отвечала она, - вам, мужчинам, бог дал много ума, а нам, женщинам, - хитрости.
  - Интересно это знать - скажите!
  - Ни за что! Больше того, что я тебе сказала, ты не услышишь от меня.
  - Ну, в таком случае я вам не верю.
  - Можете верить и не верить! И неужели ты думаешь, что если бы существовало что-нибудь подобное, так я осталась бы в теперешнем моем положении?
  - Но что же бы вы сделали такое?
  - А то, что прямо бы сказала, что люблю другого, и потому - хочет он для нашего сына скрыть это, пусть скрывает, а не хочет, то тогда я уеду от него.
  - Но теперь подобной надобности не предстоит, значит?
  - Нисколько!
  - Ну, пожалуйте ко мне за то! - проговорил Вихров, протягивая к ней руки.
  Мари подошла к нему, он обнял ее и стал целовать ее в грудь.
  - Человек решительно тот же зверь! Поверишь ли, что я теперь спокойнее, счастливее стал! - говорил Вихров.
  Мари на это только улыбнулась и покачала головой.
  - Но я все-таки тебе не совсем еще верю! - прибавил он.
  - Не знаю, как мне тебя уж и уверить, - отвечала Мари, пожимая плечами.
  - Но, кроме того, друг мой, - продолжал Вихров, снова обнимая Мари, - мне скучно иногда бывает до бешенства, до отчаяния!.. Душа простору просит, хочется развернуться, сказать всему: черт возьми!
  - Развернись, если так тебе этого хочется, - проговорила Мари несколько уже и обиженным голосом.
  - Да не одному, Мари, а с тобой, с одной тобой в мире! Съездим сегодня хоть в оперу вдвоем; не все же забавляться картами.
  - Пожалуй, только все-таки надобно сказать мужу и предуведомить его, чтобы не показалось ему это странным.
  - Опять мужу! - воскликнул Вихров. - Делайте вы все это, но не говорите, по крайней мере, о том мне!
  - Хорошо, не буду говорить, - отвечала Мари с улыбкою.
  Вскоре после того послышался кашель генерала. Мари пошла к нему.
  - А я с Полем еду в театр, - сказала она довольно решительным голосом.
  - А! - произнес генерал почти с удовольствием. - И я бы, знаете, с вами поехал охотно!
  Мари внутренне обмерла.
  - Как же тебе ехать! Сейчас чувствовал озноб, и выезжать на воздух - это сумасшествие! - воскликнула она.
  - Ну, ну, не поеду! - согласился генерал.
  Через полчаса Мари с Вихровым отправились в наемной карете в оперу. Давали "Норму"{445}. Вихров всегда восхищался этой оперой. Мари тоже. С первого удара смычка они оба погрузились в полное упоение.
  - Это единственная, кажется, опера, которой сюжет превосходен, - говорил Вихров, когда кончился первый акт и опустился занавес.
  - Он очень естествен и правдоподобен, - подхватила Мари.
  - Мало того-с! - возразил Вихров. - Он именно остановился на той границе, которой требует музыка, потому что не ушел, как это бывает в большей части опер, в небо, то есть в бессмыслицу, и не представляет чересчур уж близкой нам действительности. Мы с этой реализацией в искусстве, - продолжал он, - черт знает до чего можем дойти. При мне у Плавина один господин доказывал, что современная живопись должна принять только один обличительный, сатирический характер; а другой - музыкант - с чужого, разумеется, голоса говорил, будто бы опера Глинки испорчена тем, что ее всю проникает пассивная страсть, а не активная.
  - Это что такое, я уж и не понимаю? - спросила Мари.
  - А то, что в ней выведена любовь к царю, а не эгоистическая какая-нибудь страсть: любовь, ревность, ненависть.
  - Ну, а все революционные оперы, - они тоже основаны на пассивной страсти, на любви к отечеству, - подхватила Мари.
  - Совершенно справедливо! - воскликнул Вихров. - И, кроме того, я вполне убежден, что из жизни, например, первобытных христиан, действовавших чисто уж из пассивной страсти, могут быть написаны и превосходные оперы и превосходные драмы.
  - Мне в "Норме", - продолжала Мари после второго уже акта, - по преимуществу, нравится она сама; я как-то ужасно ей сочувствую и понимаю ее.
  - Потому что вы сами на нее похожи, - сказал Вихров.
  - Я? - спросила Мари, уставляя на него свои большие голубые глаза.
  - Да, вы! Чем Норма привлекательна? Это сочетанием в себе света и тьмы: она чиста, свята и недоступна для всех, и один только в мире человек знает, что она грешна!
  - А, вот что! - произнесла Мари и покраснела уж немного. - Это, однако, значит быть добродетельной по наружности - качество не весьма похвальное.
  - Вы не то что добродетельны по наружности, а вы очень уж приличны; но как бы то ни было, поедемте отсюда к Донону ужинать.
  Мари опять уставила на него свои большие глаза.
  - Что же это: душа простору хочет? - сказала она.
  - Душа простору хочет, - отвечал Вихров.
  - Хорошо, поедем! - согласилась Мари, и после спектакля они, в самом деле, отправились к Донону, где Вихров заказал хороший ужин, потребовал шампанского, заставил Мари выпить его целые два стакана; сам выпил бутылки две.
  Разговор между ними стал делаться все более и более одушевленным и откровенным.
  - Ты, пожалуй, когда так будешь кутить, так и другого рода развлечения захочешь, - проговорила Мари.
  - Какого же?
  - Развлечения полюбить другую женщину.
  - Очень может быть, - отвечал Вихров откровенно.
  - Но в таком случае, пожалуйста, меня не обманывай, а скажи лучше прямо.
  - Никак не скажу, потому что если бы этого рода и случилось развлечение, то оно будет чисто временное; опять к вам же вернусь.
  - Ну, это бог знает, ты сам еще не знаешь того.
  - Совершенно знаю, потому что совершенно убежден, что больше всех женщин люблю вас.
  - Но за что же именно?
  - Вот уж этого никак не могу объяснить: за то, вероятно, что это была первая любовь, которой мы вряд ли не остаемся верными всю жизнь.
  - А я думала, что немножко и за другое, - произнесла Мари.
  - А именно?
  - За согласие во взглядах и убеждениях...
  - Может быть, и то! - подхватил Вихров.
  Когда они сели в карету, он велел кучеру ехать не на Литейную, где жил генерал, а к себе на квартиру.
  - И это тоже душа простора просит? - спросила его еще раз Мари.
  - И это тоже! - отвечал Вихров.
  Мари возвратилась домой часу во втором. Генерал собирался уже совсем лечь спать.
  - Где это ты так долго была? - спросил он ее с некоторым беспокойством.
  - К Донону ужинать с Полем заезжали, - отвечала она, проходя мимо его комнаты, но не заходя к нему.
  - А, это хорошо! Что ж вы ужинали? - спросил ее генерал.
  - Да я и не знаю, все очень вкусные вещи.

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 197 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа