Главная » Книги

Крестовский Всеволод Владимирович - Петербургские трущобы. Том 2., Страница 9

Крестовский Всеволод Владимирович - Петербургские трущобы. Том 2.



ть несколько двух соседок.
   Старушонки сильно возроптали.
   - Штой-то, матушки мои! - затараторили они. - Мало места в церкви, что ли? Проходи в церковь, батюшко! Здесь те негоже стоять - здесь ведь нищенские стойла!
   - Мне и здесь хорошо! - возразил Вересов. - Ведь я тебя не трогаю - так чего же тебе? Все равно, где ни стать!
   Старушонки долго еще поваркивали себе под нос, но пока, до времени, не подымали новых протестов против пришлеца.
   Из церкви между тем вышли две женщины и стали оделять кой-кого из нищей братии.
   "Может, еще полушка будет... а может, копейка!" - ободрился Вересов и, вместе с другими, протянул свою руку, в которую, однако, ничего не попало. Зато, едва сердобольные прихожанки сошли с паперти, как на него накинулись и старушонки, и старичье, и весь почти кагал придверных завсегдатаев.
   - Да ты милостыню просить? Да ты звонить тоже вздумал? Да ты кто такой? Да откудова народился? Платил ты за свое место? Платил ты, что ли, что лапу-то протягиваешь? Кто тебя ставил сюда? Кому ты платил за стойло?
   - Как, кому, зачем платить? Чего вы прете на меня? - огрызался Вересов, отпихиваясь от наступавших калек и старушонок.
   - Э, брат! Это не панель: здесь места заручоные, здесь, брат, каждое стойло оплачено!.. Да чего тут толковать?! В шею его! в шею!.. Балбень экой - парень, а туды же звонить пришел! Староста, да ты чего же ждешь? Своех забижать позволяешь? Тури его, тури с паперти!
   И местный нищенский староста, повинуясь голосу артели, тычком спустил Вересова с гранитных ступеней.
   - Господи! И на милостыню откуп!.. И на милосердие продажа! - воскликнул он с горечью и отчаянием. - Да и чего ж тебе ждать?.. Как будто ты не знал этого! - И он вспомнил, что сидючи в тюрьме, слыхал от арестанта, будто в некоторых церквах причт и прислуга отдают нищим на откуп и как бы с торгов все места на паперти, причем стойло, ближайшее к двери, ценится дороже, а дальнейшее - дешевле, и будто цена за лучшее доходит даже до полутораста рублей в год. Но, во всяком случае, это воспоминание было для него теперь вполне бесплодно, и разве только подбавило желчи к его отчаянному положению. Голод становился все сильнее и сильнее.
   "Господи! Зачем я вышел из тюрьмы! К чему было рваться-то на эту волю проклятую! Что мне в ней! Зачем она мне? Чтоб околеть с голоду да холоду! Воля хороша сытому, а голодному воля - смерть!"
   И ему уже вспало на мысль - кинуться на первого встречного, избить его, изгрызть зубами, исцарапать когтями - в кровь, изуродовать, чтобы сорвать на ком-нибудь свое зло, но - главное - чтобы его за это схватили и отвели в тюрьму.
   "В тюрьму... Нет, брат, в тюрьму не отведут, а вот в часть, - ну, это точно, в часть-то посадят, в сибирку швырнут, и есть... есть-то все-таки не дадут до завтрашнего дня!.. До полудня все-таки ни крохи во рту не будет... И никто не даст!.. Никто!"
   Вот идет прохожий какой-то.
   "Кинуться на него, что ли? Ограбить - тогда и тюрьма будет! Тюрьма... сидеть в тюрьме?.. Нет! Это скверная штука!"
   И Вересов остановился в ту самую минуту, как уж готовился было диким зверем броситься на человека.
   Как там ни рассуждай, а в тюрьме - даже для голодной парии есть что-то скверное, смрадное, удушающее, словом, есть все эти свойства и атрибуты неволи. Оно только на вид, и то лишь в минуту ропота и озлобления, может показаться, будто и ничего, будто тюрьма лучше воли, но, видно, уж так человек устроен, что нет того каторжника, который не предпочел бы душному острогу всех ужасов голодной, да зато вольной смерти в бурятской степи, да в лесах бугров Яблоновых.
   И Вересов почти инстинктивно остановился в своем намерении перед мыслью о новой неволе, перед повторением всего того, что уже было изведано им в Тюремном замке.
   "Можно украсть и не попасться, и много раз не попасться - ведь не все же попадаются, - думал он, продолжая шагать по тротуару. - А уж если суждено околевать - так лучше же околеть, где сам захочешь и как захочешь!"
   И он идет, а сам как-то вглядчиво всматривается во все стороны тротуара, словно бы ищет чего, и не находит.
   Действительно, Вересов искал.
   Он искал и думал нелепые думы и строил нелепые надежды:
   "Ведь вот, может, судьба пошлет на мою долю! Чем по сторонам глазеть - лучше гляди себе под ноги. Вдруг я найду что-нибудь!.. Хоть гривенник какой-нибудь, хоть пятак!.. Ведь случается, что и находят же люди! На пятак ведь отпустят из лавочки хлеба - два фунта отпустят - два фунта!.. Глазел бы по сторонам - и может быть, прошел бы мимо, а теперь... может, найдется что-нибудь. А что если... Господи!.. что, если я вдруг целый бумажник найду! Что, если я вдруг тысячу, три тысячи, десять тысяч найду?!. Ведь возможно! Ведь бывают же и такие случаи!.. Надо только искать, искать! Повнимательнее, позорче!"
   И Вересов ищет. Вересов пристально, во все концы, разглядывает плиты тротуара и окраины мостовой, но... ничего не находит. Вот виднеется стоптанная бумажка - он со стремительной жадностью кидается на нее, как кот на добычу, кидается с ужасной боязнью, чтобы кто-нибудь другой одним мгновением не предупредил его, не выхватил бы из-под руки. О, если бы выхватил, он тут же, может быть, задушил бы его!
   И вот бумажка уже в его руке. Дрожащими пальцами развертывает он ее самым тщательным, самым осторожным образом, вглядывается при свете фонаря. "Может быть, ассигнация, может быть, рублевая или синяя... или красная?" - екает и шепчет ему сердце. Нет! Это просто грязная бумажка! И Вересов с остервенением швыряет ее в сторону и нарочно еще пуще затаптывает в грязь своим каблуком - словно бы эта бумажка лично виновата в его разочаровании, словно бы не сам он создал себе свою мечтательную надежду, а она, именно она подстроила нарочно всю эту насмешливую скверную штуку.
   "Туда же! Денег, глупец, захотел! - бормотал он сквозь зубы, судорожно сжатые от голода и злости. - Как будто они нарочно для тебя так и валяются по улицам!.. Как будто у тебя нет денег! Ведь есть! Есть! Есть! Вот, целая денежка! Христианская добродетель дала тебе ее... милосердие подало... шутка ли сказать: денежка... денежка!"
   И он еще остервененней прежнего и с отвращением далеко отшвырнул от себя медную монетку, словно бы не она, а какая-нибудь скользкая, холодная гадина нечаянно попала ему в руку.
   Швырнул, и пошел далее.
   Но черт знает, как есть хочется!
   Все те ощущения, которые пережил он в течение этих двух дней, в общей сумме своей слились в одно какое-то озлобленно-тягостное чувство, и это чувство еще усиливалось суровым голодом. Оно подымало в груди рыдания - и Вересов не сдержался: от голоду стал он плакать; но это были не женственные и не ребячьи слезы - это был какой-то невыносимо надсаживающий душу, тихий, сдержанный и в то же время отчаянный вой голодного пса. Именно вой - другого названия нет этому глухому, хриплому звуку. Он шел, шатаючись от сильной усталости, а слезы ручьем текли по щекам, и из глотки вырывались эти сиплые, собачьи вопли.
   Прохожие оглядывались на него и принимали за пьяного.
   Но он шел, ни на кого и ни на что не обращая внимания, не видя, не слыша, не чувствуя ничего - кроме тяжести в груди, мало-помалу разрешавшейся рыданиями, кроме лихорадочного озноба и до тошноты мутящего голода.
   Когда эти слезы облегчили его несколько, он опомнился и огляделся; оглядевшись же, увидел, что стоит на гранитной набережной Фонтанки, близ Обуховского проспекта, что ведет к ней от Сенной площади. Тут только почувствовал он сильную усталость: от продолжительной ходьбы разломило поясницу и размаяло ноги, так что показалось ему, будто дальше он уже не в состоянии двигаться. Пока его злоба и отчаяние не разрешились слезами, они придавали ему какие-то напряженные силы, они помогали не замечать этой тяжелой усталости, но вылились накипевшие слезы, облегчилась грудь, утолилась на время злоба - и Вересов вдруг ослабел, изнемог, и ему сильно-сильно захотелось спать - где бы то ни было и как ни попало, но лишь бы прилечь и успокоиться. Голодный сон так и морил его.
   "Где же я опять ночь проведу, однако?.. Ведь никуда не пустят!.." - предстала перед ним беспокойная, ужасающая мысль, и он с тоскою стал озираться по сторонам - но нигде нет угла, чтобы хоть как-нибудь приютиться: все открыто, все на свету, на юру, на проходе.
   Нечего делать, еле передвигая ноги, пришлось идти далее, вдоль по набережной.
   А! Вот наконец спасенье!
  
  

VIII

НОЧЛЕЖНИКИ В ПУСТОЙ БАРКЕ

  
   Гранитными ступеньками ведет к реке обледенелый спуск. Почти у самого этого спуска зазимовала пустая, брошенная и полуразвалившаяся барка. С носу она была почти уже разобрана, так что из-подо льда торчали вверх одни только ребра, а обшивочные доски кто-то поотдирал уже на своз, к дровяному двору: там из них приготовят убогое топливо, на скудную потребу петербургского "черного" люда.
   Но корма этой барки была еще совершенно цела, и каюта под нею сохранилась в полной неприкосновенности. Спасибо судьбе! - она посылает какой ни на есть приют, где можно, по крайней мере, если не от морозу, то хоть от ветру несколько укрыться; да все же за четырьмя дощатыми стенами и мороз не так-то донимать будет.
   Вересов осторожно сошел по скользким ступеням и очутился внутри покинутой барки.
   Маленькая дверца, ведущая в каюту, полуоткрыта и слегка поскрипывает от ветру. Он робко взялся за нее рукою и ступил за порог барочной конурки.
   Но едва успел сделать шаг, как изнутри раздалось сердитое рычанье.
   Испуганный Вересов отшатнулся назад и осторожно стал прислушиваться: рычанье замолкло, но через минуту послышался тихий и жалобный щенячий визг.
   "Это собака ощенилась... такая же бездомная, как и я", - подумал он и, успокоенный, снова переступил порог каюты.
   Рычанье в темноте раздалось еще сердитее, но он не смутился и остался на месте.
   "Нет, уж теперь-то не выйду! - твердо решил он сам с собою. - Коли тебе есть место, так и мне будет!"
   Собака не унималась.
   - Цыц, проклятая!.. Цыц! - зарычал на нее Вересов, топнув ногою - и собака стихла, не то бы от страху, не то бы от собачьего недоумения.
   Бездомный ощупью пробрался в противоположный угол, чтобы не обеспокоить ощенившейся суки, и сел в углу.
   По усталому лицу его тихо прошла улыбка наслаждения: слава тебе, господи! наконец-то присесть удалось, после стольких часов ходьбы и утомления! Он чувствовал, что по одеревенелым членам разливается тихое ощущение спокойствия. Глаза невольно смыкаются, долит дремота, но сквозь ее тонкий туман слышит он в противоположном углу шорох, сопровождаемый щенячьим визгом. Сука поднялась со своего места и, осторожно подойдя к затихшему соседу, пытливо стала обнюхивать его.
   "Что, если ее приласкать? - подумал он. - Может, добрее станет? Авось, тогда можно будет подле нее улечься - рядом - все же теплее будет".
   И он, зацмокав губами, как обыкновенно это делается, когда хотят приманить собаку, ласково стал гладить рукою ее кудластую голову. Инстинкт ли подсказал животному, что подле него находится не злое существо, или другая тому была причина, только собака не изъявила более неудовольствия и беспрепятственно позволила гладить свою голову. Снова послышался слабый визг щенят, и сука поспешно удалилась к своим детенышам. Вересов, осторожно ощупывая перед собою барочную настилку, пополз вслед за нею: он хотел улечься рядом. И вдруг рука его набрела на старую, брошенную рогожу. Это была находка, которая его очень обрадовала. Уж он совсем было подползал к логовищу собаки, но та выказала самое решительное намерение сопротивляться. Она встретила его злым и грозным рычаньем, не подпуская к своим щенятам, так что Вересову поневоле пришлось вернуться и лечь на прежнее место. Он покрылся найденной рогожей, только лег не совсем-то ловко, потому - под бок что-то жесткое кололо. Ощупавши, Вересов убедился, что это была обглоданная кость.
   "Попытать бы, не осталось ли на ней чего-нибудь? - пришла ему в голову мысль, вызванная голодом, но вслед за ней взяло верх чувство брезгливого отвращения: "Фуй, гадость! Глотать собачью кость!" Но голод был слишком силен и с каждым часом становился все больше. Для человека сытого, здорового и в тепле живущего, да обладающего кой-каким запасом крови и жиру, пожалуй, что и немногого стоит перетерпеть двухсуточный голод: особенного ущерба здоровью в этом случае может и не оказаться. Но совсем другое дело человек хилый, худосочный, каким всегда был Вересов, человек, просидевший месяц в тюрьме, на скудной, не питательной арестантской похлебке, человек, наконец, со вчерашнего утра промаявшийся, ходючи без цели по городу, на сыром ветру да на вечернем морозе, усталый, измученный и не имевший во рту ни единой крошки. Тут уж нет ничего мудреного, если такому голодному человеку, при окончательной невозможности хоть чем-нибудь насытить себя, придет вдруг в голову странная мысль позаимствоваться у собаки ее обглоданной костью.
   Вересов понюхал свою находку: сырым мясом попахивает: верно, как-нибудь, собака ее на Сенной с мясного ларя стащила и унесла в свое логовище, в то время, как торговка затараторила с соседками. По Сенной - известно дело - шнырит очень много голодных собак, охотящихся таким способом.
   "Попробовать или нет? - колебался Вересов между волчьим голодом и человеческим чувством брезгливости. Эта мысль, возбуждаемая сильным аппетитом, на время даже дремоту его совсем разогнала. "А почему же нет? - мыслил он далее. - Чем я теперь лучше собаки? Какая разница между этою сукою и мною? Ей даже, может быть, лучше моего, потому что она верно меньше меня голодна... Такая же бесприютница, как и я - свела же вот судьба вместе!.. А может быть, и ее когда-нибудь у конуры на цепи держали, может, и щец хозяйских давали каждое утро... А потом спустили почему-либо с цепи и со двора согнали... Вот и мается собака, и бродит себе... А может быть, и с самого дня рождения бродит по улицам бесприютницей, пока фурманщики не пришибут. И то может быть. Так какая же разница между мной и ею? Чем я лучше?.. Почему мне не стать глодать ее кости? С голоду и человечину жрут!.. О, черт возьми! Тут нечего думать, когда голод давит! Авось, как погложешь, так меньше донимать станет".
   И он, преодолевая последний, уже слабый остаток отвращения, вгрызся в нее зубами. Но едва лишь почуяли эти голодные зубы ничтожный намек животной пищи, как настала для них самая жадная и яростная работа. Брезгливость и отвращение тут уже сразу исчезли.
   С остервенением грыз и глодал он эту кость, скоблил ее зубами, стараясь высосать из нее хоть какие-нибудь питательные частицы; раза два замерзлый и твердый хрящ на зубах его хрустнул - и Вересов поторопился проглотить его с величайшею жадностью; но вслед за тем все остальные усилия его выгрызть и высосать что-либо еще из этой кости остались вполне безуспешны. Собака на этот счет уже давно предупредила его.
   С отчаянием и глухою злобою застонал он, сильно швырнувши в угол собачий огрызок. Десны его ныли и свербели и были в кровь изодраны от этих тщетных усилий.
   Но едва успел попасть в желудок кусок замерзлого хряща, как голод вдруг начал мучить с невыносимой, ужасающей силой. До этой минуты еще кое-как можно было терпеть его; теперь же мученья мгновенно превзошли всякую меру. Окровавленные и надсаженные десны сжимались, зубы скрипели и ожесточенно требовали своей естественной работы, густая и как будто горьковатая слюна сочилась во рту. И Вересов в забытьи, ухватив в зубы край рогожки, которою был покрыт, вырывал из нее мочалки, сосал их, грыз и пережевывал, но проглотить не мог: они жестко и сухо останавливались в горле и дальше не шли, а только кололи и щекотали там. С усилием откашлянул Вересов пережеванный комок мочалки и выбежал, как одурелый, из своей каюты. Он бросился в снег и жадно стал глотать его, горсть за горстью. Он отламывал от барочных ребер только что настывшие ледяные сосульки - и они быстро хрустели в его голодных зубах. Снег и лед обманчиво утолили несколько его голод - по крайней мере он был не до такой уж страшной степени невыносим и болезнен: работа желудку, хоть какая ни на есть все-таки задана. Вересов с трудом вернулся в каюту, изнеможенный повалился на свое место и сразу заснул тяжелым, крепким, почти до обморока бесчувственным сном. Да это и в самом деле скорее был обморок, нежели усыпление.
   Положение Маши почти совершенно походило на положение Вересова. Один был выпущен из тюрьмы, другая - из больницы. Оба вполне бесприютны, беспомощны и беззащитны. Оба скитались бог весть где и как, бог весть по каким улицам, без цели и назначения, потому что надо идти, потому что негде - решительно негде отдохнуть и успокоиться. Только один сначала встретил свою вольную волю широкой, светлой и радостной улыбкой, полный счастия и братской любви ко всему миру, с которым жаждал поделиться этим счастьем и этой волей, пока не одолели усталость да голод; другая же, после больницы, вышла на свет с горьким раздумьем, а потом скиталась с чувством бессильной и отчаянной тоски.
   Судьба или случай привели ее к Фонтанке, неподалеку от Обуховского моста, и точно так же, как и Вересов, она в тяжелом раздумьи, усталая, остановилась на набережной и, лицом к реке, облокотилась на гранитную решетку.
   "Нет, так жить нельзя... невозможно - шептала она, глядя на застывшую воду. - Чем так-то маяться, лучше сразу покончить... Минута - и конец! И конец, всему конец!.. Да вот и искать-то долго нечего: вода под рукою! Сойти вниз и в первую же прорубь..."
   И с этой мыслью она на минуту забылась, как бы уставши думать и рассуждать о чем-либо.
   "Так что же? Так иль не так? - очнулась Маша через несколько времени, быстро подняв свою голову. - Так иль не так?.. Э, да что тут думать! Благослови, господи!"
   И, спешно перекрестившись, она решительным шагом пошла к ближайшему спуску. Огляделась, и видит: по той стороне реки полуразрушенная барка зимует, а по этой, шагах в двадцати, к середине замерзлого протока, две елочки над прорубью покосились.
   Маша тихо и осторожно подошла к этим елочкам, словно бы к чему-то неизвестному и таинственному. Минутная решимость начала понемногу оставлять ее, хотя она сама еще не замечала этого, совершенно бессознательно уступая инстинкту жизни и самосохранения.
   Остановилась на краю и даже за колючую ветку слегка рукою ухватилась. У ног ее чернелась прорубь, и Маша, с серьезным, почти строгим выражением лица, стала смотреть в эту темную воду. Она как будто хотела разгадать, что там делается, в глубине под водою, расслушать какие-то подводные звуки и голоса, проникнуть острым взором в самую глубь, чтобы разглядеть, какая там есть эта жизнь подводная.
   "Какая черная!.. Темнота-то какая! - прошептала она, почти невольно отклоняясь немного назад и потянув в себя дух от какого-то захолаживающего в груди ощущения. - Утопиться... Стоит только скинуть с себя лишнюю одежду и ступить вперед ногою... Нет, соскочить лучше... Да! если прямо соскочить, это лучше будет: скорее ко дну пойдешь... Ко дну... А если не сразу? Если не удастся сразу-то потонуть, тогда как?.. Охватит тебя всю водою - так и окует!.. А ведь она теперь холодная... Ух, какая холодная!.. Черная... Темно - ничего разглядеть нельзя... Холодно в воде-то, я думаю... особенно, как захлебываться станешь... Холодно..."
   И Маша еще больше отклонилась в сторону, тогда как всю ее внезапно передернуло нервическим трепетом при одной мысли о речном холоде. В ту минуту этот холод не то что представился, а именно как бы почувствовался, ощутился ею с такой поразительной, отчетливой ясностью, как будто не в воображении только, а на самом деле испытала она всю живую ощутительность холодной воды.
   "Нет, страшно, страшно!.." - слабо закачала головой, под обаянием туманящего ужаса.
   Но прошла минута - прошел и ужас. Маша опять стала мыслить: "А жить? Разве жить лучше? И разве теперь вот не холодно мне?.. Там одну минуту будет холод: минута - и кончено! А тут всю жизнь! Всю-то, всю-то жизнь, как есть, только холод, холод! Ой, страшно!.. Нет, уж лучше решаться сразу!"
   И Маша снова, решительно и смело, ступила на самый край проруби. Опять зачернелся у ног ее темный кружок воды, отороченный ледяной корой - и опять, при виде его, замедлилась Маша. В эту минуту она стояла совсем уже не размышляя, как бы утратив даже самую способность думать; но за нее и в ней самой снова стал действовать бессознательный инстинкт жизни. Маше казалось, будто она так себе, без всякой причины замедлилась и безучастно глядела рассеянным взором по ту сторону канавы.
   Вдруг в это самое время заметила она, что с противоположных сходок на лед какой-то человек спустился.
   "Помешают! - мелькнула искорка в сознании девушки. - Лучше переждать, чтоб уж не успели вытащить".
   Но она обманывала самое себя, едва ли даже сознавая это. Ей казалось, что не что иное, как только одно желание получше и поудобнее исполнить свое намерение заставило ее пережидать, пока пройдет через канаву посторонний человек, тогда как именно один только инстинкт жизни и вызвал в ней мысль об этом пережидании - инстинкт жизни, хватающийся с самым затаенным, незаметным лукавством за первый подходящий случай в свою пользу.
   Но смотрит Маша, посторонний человек, вместо того, чтобы переходить на ее сторону, вступил на барку и направился вдоль нее к каюте: вошел в дверцу и тотчас же назад подался, переждал немного и опять скрылся туда же.
   "Что же это значит?.. Он, верно, сейчас выйдет опять, назад вернется", - думает Маша и ждет, скоро ли это случится. Обернулась назад и видит - на набережной изредка прохожие показываются.
   "Что же это я стою тут? Пожалуй, заметят еще, догадаются, да наблюдать станут, - домекнулась она. - Лучше уж отойти к набережной, да обождать под ней, пока тот выйдет".
   И, отойдя к берегу, она прислонилась к гранитной стене, так, что сверху было бы трудно разглядеть ее. Прошло около десяти минут, а человек из барки не возвращается.
   "Что же это значит?!" - с удивлением задает себе Маша вопрос, и вдруг ей пришло на память, что у них в Колтовской и на Петербургской стороне неоднократно, бывало, рассказывали, как разные мошенники, около мытнинского и Крестовского перевоза, держат по зимам ночлеги в пустых барках, выходя оттуда на грабеж и даже, случается, людей иногда убивают.
   "Верно, и здесь мошенники", - подумала она; но при этой мысли не ощутила ни малейшего страха: рассудок, с сознанием своего отчаянья и горя, говорил ей, что надо покончить с собою, и покончить сегодня же, так статочное ли дело, при таком намерении, пугаться ей каких-нибудь мошенников?
   Ноги ее меж тем начинало сильно знобить от продолжительного стояния на льду на одном и том же месте, а порывы ветра пронизывали ее холодом.
   "Однако, чего же я жду, в самом деле?.. Только время даром уходит!" - встрепенулась Маша, стряхнув с себя все эти посторонние и почему-то преимущественно ползущие в голову мысли, которые как-то сами собою, непрошенные появляются у человека именно в подобные и, по-видимому, самые решительные мгновенья его жизни, когда, казалось бы, вовсе не должно быть места в голове посторонним мелочам, а эти мелочи меж тем так и плывут одна за другою, словно прихотливые клочки облаков по небу.
   И снова подошла она к елочкам - и вдруг снова встают те же самые мысли, и ясно воображаемое ощущение холодной воды, и невольный ужас, при взгляде на темный кружок проруби!
   "Нет!.. Я не могу утопиться!.. сама - не могу: сил не хватает! - прошептала она в отчаянии. - Господи!.. ведь это... это - самоубийство!.. Страшно... ужас берет!.. Не могу я!"
   И вдруг увидела Маша, что человек выбежал из барки, бросился тут же на снег и стал копошиться в нем. Что именно делал он? - она понять не могла и только пристально следила за его движениями. Мысль о своем безысходным положении и о необходимости умереть заволоклась в ее голове каким-то туманом. Она как будто потеряла нить этих мыслей, как будто они исчезли куда-то, испарились подобно туманному облачку; от Маши вдруг ушло куда-то и ее настоящее, и ее прошлое, а сама она безучастно и безотносительно глядела по ту сторону, на неизвестного человека, словно бы ей и делать больше нечего. Случается, что именно такие бездумные, бесчувственные, рассеянные минуты откуда-то вдруг слетают на человека среди самого беспредельного отчаяния и горя. Душа человеческая, словно бы от сильной усталости, возбужденной этим отчаянием, возьмет вдруг да и закоченеет, замрет, застынет совсем на несколько минут в таком рассеянном и ко всему безучастном положении. Нет в ней ни намека мысли и намека чувства, нет даже во всем организме ощущения какого-либо. Стоит Маша и смотрит на человека, а для чего стоит и зачем смотрит - про то и сама не ведает. Но вот он снова поволок ноги в свою барочную конуру. "Верно, больной, - подумала Маша, и с этой мыслью словно очнулась. - Что же теперь остается?.. Умереть - духу не хватило... жить - тоже не хватает решимости..."
   Она тихо побрела вдоль по замерзлой реке - туда, где чернелась, как темный зев, арка Обуховского моста. Вошла в эту арку и остановилась, осматривается - темно, сверху дробный топот копыт раздается глухо, и невольно кажется, будто от этого топота и гула сейчас обрушится арка, - но арка крепка и стоит нерушимо уже многие десятки годов. В темноте ничего не видно под мостом.
   "Остаться разве здесь? - подумала Маша. - Здесь все же спокойнее... отсюда не выгонят, не увидят... Говорят, что иные ночуют под мостами".
   И она уже думала было где бы поудобнее приютиться у гранитной стенки, а ветер, с двух сторон врываясь в узкое пространство арки, свистел и выл под сводом, с какой-то дикой, словно б одушевленной силой, и невольно наводил страх на молодую девушку.
   Опустилась Маша на лед, подле кучи свезенных сюда уличных сколков мерзлой грязи и снегу, и вдруг рука ее уперлась в какую-то шерсть. Маша быстро вскочила на ноги и с отвращением выбежала вон из-под арки. Сердце ее быстро екало, и колени дрожали от ужаса. Это была какая-то дохлая падаль, но девушке почудилось, будто она ухватилась за волосы человеческого трупа. Ей сделалось страшно - страшно быть одной, и потому она торопилась убежать из этого места, и снова очутилась недалеко от полуразрушенной барки.
   "Там, верно, люди есть, - подумала она, глядя на притворенную дверь каюты, - там можно приютиться. Пойду к ним! Может, не выгонят... упрошу Христа ради".
   Эта мысль, давшая слабую надежду на приют и спокойствие, немного ободрила девушку, которая несмело переступила порог каюты, но вместо человеческого голоса услыхала одно только глухое ворчанье.
   Все тихо, а людей как будто совсем незаметно. "Что же это такое?! - И Маша в недоумении остановилась у порога. - Где же человек-то? Ушел он, что ли?.. Одна собака только... Господи! Все же это легче: не одна хоть буду... все же есть живое существо..."
   Прислушалась - чу! - кроме рычанья собаки еще чье-то дыханье слышно - ровное, сонное дыханье.
   "Это верно такой же несчастный бездомник, как я! - подумала девушка, все еще прислушиваясь к дыханию. - Верно, и ему нет иного места на свете, кроме заброшенной барки..."
   "Стало быть, не одна я на свете... стало быть, и еще есть такие же... Может, и много их так-то шатаются, да живут же ведь и в голоде, и в холоде, а не думают о смерти".
   Так думала Маша, и эта мысль, нежданно-негаданно, произвела на нее совсем особенное впечатление: она как будто несколько довольна и эгоистически рада была, что не одна она такая на свете, что есть кроме нее и другие, которые, может быть, столько же, а может, еще и больше терпят да мучатся - и ей как будто несколько спокойнее стало вдруг на душе от этого далеко не веселого ожидания.
   "Вот спит же себе человек, стало быть, если уж больше негде, так можно и здесь приютиться, - подумала вслед за тем Маша. Обстоялась она несколько времени, и чувствует, что в каюте не так холодно, как на улице и, особенно, как среди Фонтанки, да и ветер не продувает, и как будто спокойнее, чем невесть где по городу шататься. Она, почти до изнеможения, чувствовала страшную усталость, при которой, после полного сознания о недостатке решимости на самоубийство, ее пугала мысль бесприютного шатания по улицам, вплоть до рассвета, где ни сесть, ни простоять сколько бы самой хотелось, на одном и том же месте, нет никакой возможности: придут и сдвинут, а не то люди вокруг соберутся, станут удивленно глазеть на тебя, да допытывать, зачем стоишь, мол, так долго, да как да почему, да отчего именно с места не двигаешься?
   "Чем там шататься, так лучше здесь отдохнуть, - решила Маша, выискивая себе место в противоположном углу от Вересова. - Не выгонит же он меня отсюда... А и выгонит, так все-таки, хоть сколько-нибудь отдохнуть успею... Да зачем ему гнать! Ведь барка столько же и моя, сколько и его: барка общая".
   И, успокоенная таким решением, девушка плотнее закутала голову и грудь своим широким платком, покрепче запахнула бурнусишко и села, прижавшись к стене, в темный угол.
   Вскоре и ее охватил не то что сон, а какое-то легкое, тонкое забытье - скорее даже оцепенение, при котором, как будто и спишь, и в то же время смутно окружающую действительность слышишь.
  

* * *

  
   Был первый час в начале, когда проснулся Вересов от холода, который начал пробирать его члены. Спал он около трех часов, и этот сон, не подкрепляя, только хуже еще разломил ему все тело. Открывши глаза, он заметил в каюте какой-то зеленоватый полусвет, допускающий различать, хотя и смутно, окружающие предметы. По небу носились клочками беловатые тучки, разорванные ветром из одной сплошной массы, покрывавшей горизонт уже несколько суток. В вышине стояла полная луна, и несколько зеленовато-серебристых лучей ее пробились в два барочных оконца и двумя туманными полосами косвенно пронизывали темноту каютки. Одна из этих полос западала в противоположный угол и неровными пятнами ложилась на лицо и местами на скорчившуюся фигурку Маши.
   Вересов начал вглядываться и с полуиспугом, с полуизумлением заметил сперва чье-то лицо, тускло озаренное луною, а потом и всю эту фигурку. Подумал было он, будто это во сне ему грезится, но тут же убедился, что не спит, и что в действительности в том углу есть кто-то.
   - Кто тут? - громко окликнул Вересов.
   Девушка вздрогнула, раскрыла глаза и пристально стала глядеть на своего соночлежника, но с места не двигалась.
   - Кто тут? - еще громче и с некоторым беспокойством повторил последний, подымаясь на ноги.
   Маша робко встала и торопливо направилась к дверке, как вдруг тот ухватил ее за рукав и пристально стал всматриваться в лицо.
   - Я уйду... я сейчас уйду... - прошептала Маша, испуганная его неожиданным прикосновением.
   - Да я не гоню... Разве я гоню тебя? - возразил Вересов. - Я только спросил, кто ты?
   Девушка без ответа опустила голову: она не знала, уйти ли ей, или остаться - и пока в нерешительности стояла на одном месте.
   - Ты одна была здесь? - спросил Вересов, который боялся, чтобы какой-нибудь новый обитатель покинутой барки не выжил его из этого логовища.
   - Одна, - прошептала смущенная девушка.
   - Зачем ты здесь была?
   Ответа не последовало.
   - Что тебе здесь надо было? Зачем ты была здесь? - повторил все еще опасавшийся бездомник, которому не хотелось расставаться с последним своим убежищем.
   - Да когда деваться больше некуда... Надо же куда-нибудь! - возразила девушка.
   Вересов успокоился.
   - Так ты... все равно, как и я... Обоим нам некуда, - проговорил он кротко, опуская ее рукав. - Оставайся... Куда ж идти-то?.. Зла я тебе никакого не сделаю... Оставайся себе - места хватит...
   Маша еще с минуту постояла раздумчиво и вернулась на прежнее место. Вересов тоже улегся подле собаки, и долго, из своей темноты, смотрел на девушку пристальными глазами. Она по-прежнему свернулась в комочек, скорчилась, закутавшись в бурнусишко, и сидела в углу, плотнее прижавшись к промерзлой стенке.
   Оба молчали, и это молчание длилось довольно долго. Слышно было только их дыхание да порою слабые щенячьи взвизгивания. А Вересов все еще не спускал с нее взоров. Холод пробирал Машу, забирался в ноги и в локти, а оттуда вдоль спины, по лопаткам. Она нервически вздрогнула и, встрепенувшись, зябко потянула в себя воздух, сквозь сжатые зубы.
   - Тебе холодно? - спросил вдруг Вересов, глядевший на нее в эту минуту.
   - Холодно... - ответила дрожащая Маша.
   - Хм... Что станешь делать!.. Вот подожди до утра: к заутрене зазвонят - пойдем, пожалуй, в церковь, там печки к тому времени истопятся: можно согреться.
   И он опять замолк, продолжая глядеть на озябшую дезушку. Он раздумывал что-то, борясь между состраданием к такой же, как и сам, несчастной, и эгоистическим поползновением не уступать ей жалкие выгоды своего положения. Наконец первое превозмогло:
   - Ступай, пожалуй, сюда: здесь теплее - у меня рогожка есть, - предложил он. - Ляг вот тут, прикройся.
   - А ты-то как же? - отозвалась Маша, в нерешительности принять его предложение.
   - Я уж вдосталь лежал... мне ничего!.. А мы попеременке будем... Холод-то какой, проклятый!
   - Н-нет ничего... я и здесь буду - у меня платок есть, - отозвалась она.
   - Ну, как знаешь! - поспешил закончить Вересов, будучи рад, что можно по-старому остаться под рогожей.
   Прошло еще минут с десять, в течение которых он уж снова было начал слегка забываться дремотой, как вдруг услыхал, что зубы соседки бьют лихорадочную дробь от холода. Его и самого порядком-таки знобило.
   - Эк ведь ты какая! - начал он с досадливым укором. - Зовешь тебя, а ты не хочешь!.. А сама вон - зубами щелкает!.. Ступай, говорю, ко мне! Ложись подле! Так-то вместе теплее будет... Мне ведь тоже холодно! Ведь вон собака - греет же щенят под собою... Этак больше тепла будет идти.
   Девушка подумала с минутку; но холод преодолел. Она поднялась из угла и перешла к соседу.
   И легли они рядом, покрывшись дырявой рогожей.
   Холод сблизил этих двух человек, которые совсем не знали друг друга, даже о физиономиях один другого не умели составить себе понятия, потому что едва-едва лишь могли различать их при слабом свете двух тусклых полосок лунных лучей, проникавших порой сквозь оконца в их темное и холодное логовище. Они походили скорее на два какие-то животные существа, в сознании которых лежал теперь один только инстинкт - защитить себя от холода.
   И они крепко-крепко прижались друг к дружке, обнялись руками, обхватили ногами один другого, забившись с головой под тощую рогожку, и старались в общем дыхании отогреть свои лица, свою грудь и шею. Тут уже было позабыто всякое различие полов; им и в голову не пришло совсем, что один - мужчина, другая - женщина. До того ли им теперь было? Эти крепкие объятия являлись у них невольным, как бы инстинктивным следствием того, что холод чересчур уже пронимал, что являлось чисто эгоистическое желание предохранить себя от мороза, а достичь этого удобнее можно было лишь только прижавшись, как можно крепче, один к другому и дышать, дышать, дышать, чтобы хоть сколько-нибудь согреть холодный воздух под рогожею. Тут было одно только обоюдное ощущение - ощущение холода, и одно только обоюдное животное желание - желание согреться.
   Между тем голод, который во время сна несколько поутих было, проснулся теперь снова и стал еще мучительнее, чем прежде.
   Вересов чувствовал в желудке какую-то сжимающую, судорожную боль, от которой подымалась в груди тошнота, а во рту - густая голодная слюна накипала. Он не выдержал этих страданий и начал стонать, и в злобном отчаянии до крови кусал свои руки и ногти.
   Маша тревожно подняла голову.
   - Что ты?.. Что с тобой?.. - беспокойно спросила она шепотом.
   - Я есть хочу!.. Я голоден! - с истерическим, рыдающим воплем простонал Вересов, судорожно корчась и ворочаясь на своем месте.
   - Нет!.. Это невыносимо!.. Я голову размозжу себе! - внезапно и стремительно вскочил он, вне себя от отчаяния и злобной тоски.
   Маша в испуге поднялась тоже.
   - Пусти!.. - оттолкнул ее Вересов. - Пусти, или я задушу тебя!
   Та отшатнулась и глядела на него из угла в недоумении и страхе.
   Голодный человек, скрежеща зубами, ударился затылком о стену. И вслед за тем она слышала, как несколько раз повторился глухо-сухой и короткий звук, который издавала стена от ударов об нее человеческого затылка - только и было слышно, что этот странный стук да скрежет зубовный.
   Маша бросилась было к нему, но в это самое время, с рыданиями и стоном, изнеможенный, он рухнул на пол, катаясь по нему от судорожных сжатий желудка.
   Вересов был человек нервный, слабый, не умевший владеть собою и легко поддающийся высшей степени отчаяния, ибо подобные натуры вообще способны больше, сильнее чувствовать каждое ощущение и даже сильно преувеличивать его в своем сознании. А в эту минуту отчаяние и боль от голода, соединенные с мыслью о полной безысходности, о том, что и завтра, и послезавтра предстоит все то же самое, вывели его из последнего терпения.
   - О чем ты? Что с тобой? - повторила Маша, приблизясь к нему и опустясь на колени.
   Первое движение ее, при виде этого неистовства, было - бежать отсюда, но в ту же минуту человеческое сострадание, сочувствие и понимание подобного отчаяния остановили ее. Несмотря на собственный страх и горе, она осталась и даже поспешила к нему на помощь.
   - Ты голоден - боже мой! Так ведь можно же купить хлеба! - убеждала она.
   - Купить?!
   Вересов приподнялся на локте.
   - Купить?!. Купить?!. А!.. так ты еще смеяться надо мною!!!
   Он сильно схватил ее за руку.
   - Да нет же, у меня деньги есть - воскликнула Маша, не зная, что ей делать и куда деваться и как вырваться от этого бешеного, и в то же время болея о нем и желая помочь ему.
   - Деньги?.. Ты не лжешь?.. У тебя деньги есть? Давай их сюда!.. Давай!..
   И он быстро поднялся с полу. Неожиданная надежда утолить свой нестерпимый голод мгновенно придала ему новые силы.
   Маша торопливо опустила руку в карман, достала оттуда несколько медяков - насколько горсть захватила - и сунула их в ладонь дрожащего Вересова, который в ту же минуту опрометью бросился вон из баржи.
   Девушка вздохнула несколько свободней.
   "Уйти бы скорей отсюда!" - было первое движение Маши, как только она осталась одна, перестав прислушиваться к удаляющимся шагам Вересова, которые наконец затихли, когда он поднялся на набережную.
   И она вышла из своей берлоги, но чуть показалась только за дверку, как вдруг ее охватило холодным порывом ветра и снова всю проняло до самых костей. На набережной тускло мигали фонари и до рассвета было еще не близко.
   "Куда ж идти?.. Где там шататься?.. Уж лучше здесь до утра переждать... Теперь - одна ведь", - подумала она и снова спряталась в каюту, забившись, как прежде, под рогожу.
   Она думала об этом несчастном, голодном человеке, вспоминала последние мгновения его отчаянного неистовства и с ужасом представляла себе, что не сегодня - завтра и ей предстояло то же самое. Только теперь она вспомнила, что с самого утра тоже ничего в рот не брала, и при этой мысли как-то вдруг почувствовала некоторый позыв на пищу. Она была голодна, только голод ее до этой минуты не давал себя чувствовать, задавленный множеством других тяжелых ощущений. И лишь тогда, когда живой пример соночлежника представил ей это чувство со страшными его последствиями, она вспомнила про голод свой собственный, и ей захотелось есть, захотелось согреться чем-нибудь теплым - выпить чаю стакан. Но - удовлетворить этому позыву не было никакой возможности.
   Маша вздумала удостовериться, сколько у нее денег осталось, и рука ее в кармане ощутила одну только медную пятикопеечную монету. "Стало быть, я полтинник ему дала, - сообразила она, и ей стало досадно и жалко, зачем так много. - О себе не подумала, бог весть кому отдала последние деньги, а теперь сама-то что станешь делать?"
   Прошло около получасу времени, с тех пор как ушел Вересов из барки.
   Маша, в тупом оцепенении, решилась терпеливо дожидаться рассвета, как вдруг скрипнула дверка и раздался его голос:
   - Ты здесь еще?
   - Здесь, - испуганно ответила девушка.
   - Спасибо за хлеб!.. Я есть тебе принес, хочешь есть?
   И он вынул из-за пазухи три пеклеванных хлеба, разрезанных наполовину, и в каждом из них торчало по куску заржавой ветчины.
   Маша хотела уж было приняться за эту закуску, как снова Вересов остановил ее:
   - Ты постой, ты выпей прежде, я и водки с собою принес, - сказал он, вынимая из кармана косушку.
   - Я не могу... не пью я, - возразила было девушка.

Другие авторы
  • Бичурин Иакинф
  • Сала Джордж Огастес Генри
  • Тумповская Маргарита Мариановна
  • Леонтьев Константин Николаевич
  • Индийская_литература
  • Марриет Фредерик
  • Хвольсон Анна Борисовна
  • Новоселов Н. А.
  • Аристов Николай Яковлевич
  • Ермолов Алексей Петрович
  • Другие произведения
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Николай Болдырев. Пьяная мысль
  • Андреевский Сергей Аркадьевич - Вырождение рифмы
  • Гольцев Виктор Александрович - Предисловие к книге Генрика Сенкевича "Повести и рассказы"
  • Писарев Александр Александрович - Перечень письма к Издателям из армии
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Н. Богословский. Николай Гаврилович Чернышевский
  • По Эдгар Аллан - Поместье Арнгейм
  • Елпатьевский Сергей Яковлевич - Новые времена. Ученье
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Огарев
  • Ширяевец Александр Васильевич - Стихотворения
  • Гербель Николай Васильевич - Ю. Д. Левин. H. В. Гербель
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 162 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа