Главная » Книги

Краснов Петр Николаевич - Largo, Страница 11

Краснов Петр Николаевич - Largo


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

тирал ему рот. Папочке это видимо было тяжело, он сторонился и от того было еще хуже.
   - Ви-ишь... Ка-мы... Ни-о... поправлюсь... - с усилием сказал отец, - Виктор Аныч обе-ает... опять... на ко-я...
   Мамочка ухаживала за ним. Она говорила за него, как только замечала, что Валентина Петровна не так поняла.
   Обед тянулся долго. Папочке трудно было есть и ел он очень медленно. После обеда сидели в столовой. Папочку устроили у раскрытого настежь окна. За окном увядала акация и сладкий запах ее постепенно вытеснял запахи еды. Вдали за лесом пламенело небо и в каштанах пели вечерние песни синички, малиновки и красношейки. В гарнизонном саду кричали, играя, офицерские дети и сухо щелкали ракеты об мячи лаун-тенниса. Там уже были новые мушкетеры, кого не знала Валентина Петровна. Была у них своя королевна?
   Когда она ехала в Захолустный Штаб у нее была слабая надежда, что она там почувствует себя опять Алечкой Лоссовской... Нет... она была уже Тропарева и все здесь было чужое, чуждое и точно враждебное.
   Мамочка сидела с Валентиной Петровной в глубине комнаты и говорила о пенсии, о долгах, о продаже старого, верного Еруслана.
   - Никто покупать не хочет. Не на живодерню же его отдавать? Двенадцать лет верой и правдой служат Петру Владимировичу... Дивизия проводы хочет сделать отцу, а как, если он не оправится?.. После проводов решили и ехать... А куда - все не придумаем... Надо бы, где дешево... И где медицинская помощь была бы... Ведь повториться может...
   Черная печаль сидела с ними в комнате, где гасли сумерки.
   Превозмогая усталость, Валентина Петровна сказала мамочке:
   - Хочешь, я поиграю вам. Может быть, папа послушал бы...
   - Петр Владимирович, - повысила голос мамочка, - Алечка предлагает поиграть на рояле. Хочешь послушать?
   - А?.. Хо-о-о...
   Но в это время под окном, в саду раздался резкий, крикливый, незнакомый голос.
   - Вздор-с, Михаил Александрович! Вы-то должны понимать меня - сами пехота. Огонь - все. Огнем надо прокладывать дорогу стрелковым цепям спешенных полков. Лошадь только для маневра, для покорения пространства... Конные атаки - абсурд... пережиток... плац-парадный кунтштюк... Вас не тому учили... Я все переверну...
   - Рояль у не-о... В за-е... Не на-до... не надо! - закричал папочка. - Новые метлы... Не надо!... Не хочу... одол-аться... Поме-аем... так-ике...
   Он сделал движение, желая встать. Мамочка подбежала к нему и повела его в спальню.
   Валентину Петровна несколько минут слушала разгоравшийся спор в саду.
   - Старый трынчик... Я и мундштуки вышвырну... Выправка чудесная, а унтер-офицеры карты читать не умеют... Мировщинка!..
   Валентина Петровна тяжело вздохнула и пошла в комнату матери, где ей была приготовлена постель. Она вся была, как разбитая.
  

XV

  
   Валентина Петровна гуляла по Захолустному Штабу.
   Часы были утренние. От домов тянулись длинные тени. Узкие улицы были в прозрачной мгле. Под аркадами подле жидовских лавок было свежо и сыро. Офицеры были на занятиях. Она встретила только старшего адъютанта штаба дивизии капитана Бакенбардова. Она познакомилась с ним незадолго до свадьбы, когда он приехал к ним в дивизию причисленным к генеральному штабу штабс-капитаном. Бакенбардов был сыном крестьянина и очень кичился этим. Теперь на нем были серебряные погоны с черной полоской и аксельбанты. Его перевели в штаб. Он узнал Валентину Петровну.
   - Здравствуйте, - сказал он. - Надолго в наши края? Да, вот как оно обернулось... Не ожидал этого Петр Владимирович... А я сколько раз предупреждал его, что так кончится... Нельзя-с: - закон.
   - Не вы ли говорили, - сказала Валентина Петровна - закон дышло: куда хочешь, туда и воротишь.
   - Говорил-с... точно... Это тем, у кого протекция. А у Петра Владимировича... все равно как у меня... Вот видите и я - пятый год трублю здесь... Почему... Потому что мужик... Да-с... А был бы генеральским сынком, давно бы подполковником стал и штаба начальником.
   Валентину Петровну коробило, что Бакенбардов называл теперь ее отца запросто - Петр Владимирович. Тогда - все - "его превосходительство"... "начальник дивизии"... теперь: - Петр Владимирович.
   Она спросила Бакенбардова о его жене и простилась с ним.
   Молодые уланские корнеты гурьбой прошли навстречу. У них были стики под мышками и пыльные сапоги. Они все были новые, незнакомые. Они почтительно дали дорогу красивой даме и примолкли, разглядывая ее.
   В гарнизонном саду няньки и денщики катали колясочки с детьми. У тенниса, за высокой сеткой, на двух роундах с убитыми красным песком площадками и четкими белыми линиями, незнакомые девушки играли с незнакомыми кадетами и гимназистами.
   В камышовом круглом кресле сидела полная дама в белом платье и косынке на голове. Валентина Петровна узнала ее - жена Кларсона, дивизионного интенданта. Кларсон поднесла к глазам лорнет и разглядывала Валентину Петровну. Узнала, или не узнала - не все ли равно: - не поклонилась.
   Валентина Петровна не обиделась. За вчерашний вечер и ночь она все продумала и поняла. Да ведь и правда, она больше не дивизионная барышня, а госпожа Тропарева, жена профессора какой-то чуждой этому миpy "сугубой" науки. Она уже и не дочь начальника дивизии, любимого и чтимого генерал-лейтенанта Лоссовского - "папаши", а дочь отставного, разбитого параличом никому не нужного старика. Она даже неудобна здесь. Мешает... тактике... игрою на рояле...
   Уехать?.. Нет, она останется... Это даже любопытно. Жизнь поворачивалась к ней другой стороной, и на этой стороне не было ни блеска, ни красоты, ни изящества, ни чести... И, глядя на эту сторону, Валентина Петровна уже не так страшилась своего rpеxa.
   Она села в глухой, боковой аллее, недалеко от той беседки, где клялись ее мушкетеры. Она развернула французский роман в желтой обложке, начала прорезать его перламутровым ножиком, бросила, опустила руки на колени и задумалась.
   Внизу на песке шевелились золотые кружки в прихотливой игре подвижных теней. Вверху в солнечном блеске казались прозрачными листья каштанов. Цветы, в пушинках тычинок, слетали с белых канделябров и падали к ее ногам.
   "Проще... проще надо смотреть на это все... Это жизнь... Так недавно... Что? Нету двух месяцев - вечеринка у них по случаю ее дня рождения и именин Якова Кронидовича и "Largo" в их исполнении. Как играл тогда Обри! Он сказал ей, что только с нею он может так играть, потому что она понимает мистику музыки... Понимает ли она? Чувствует, да... Но понимать мистику? Она... такая обыкновенная. Такая... земная!..."
   Вспомнила, как в то утро в своем мягком халатике и туфельках стояла она у телефона и от нетерпения переминалась с ноги на ногу голыми ногами, а рядом стояла ее Ди-ди.
   "Пожалуй, ее Ди-ди честнее ее... честнее всех этих людей? Если ее отдать кому-нибудь - она будет помнить хозяина и не забудет его... Люди... Стоит ли для них?.. Да... да... конечно, это людская мораль... Грех... Но, если вcе люди грешны?.."
   Щегленок сытенький, полный, спрыгнул из зеленой чащи и, попрыгивая, приближался к ней сбоку, поглядывая круглым черным глазком. Тоже: думает что-то.
   Солнце, зелень, воздух, эти едва зримые, не то кажущиеся, не то существующие золотые прозрачные пузырьки, что ходят вверх и вниз, что точно играют в воздухе незаметно для Валентины Петровны, овладевали ею и лечили ее. Природа точно приложила мягкую ладонь к ее лбу и спугнула тяжелые мысли.
   Бабочка гонялась за бабочкой. Из дворика за садом неслось торопливое квохтанье куры и торжествующий крик петуха. Еще упал колокольчик каштана и, падая, задел другой, стряхнув пыль. Валентина Петровна из ботаники знала значение этой пыльцы.
   Старая развратница природа!.. Несказанно прекрасная земля!!!...
  

XVI

  
   Вечером ей подали письмо из Петербурга... От Портоса... Она спокойно приняла его и, не распечатывая, отложила в сторону и продолжала сидеть с родителями. Она не взволновалась. Что кончено - то кончено. Уже поздно ночью, когда мать ушла устраивать на ночь папочку, Валентина Петровна вскрыла конверт и пробежала глазами письмо. Оно было полно извинений, самой униженной мольбы простить и только не забывать его. Он ее всегда любил. Любил кадетом, юнкером, о ней мечтал в первые годы офицерства, ей молился в Академии.
   "Не подумайте", - писал Портос, - "что это была необузданная вспышка страсти - это глубокая любовь, какой я не знал... Я весь горю от боли сознания, что вы не так ее приняли, что вы могли обо мне худо подумать".
   На такие письма не отвечают. Такие письма рвут и сжигают.
   Но это писал ей Портос. Портос, влюбленный в себя, самоуверенный, богатый и красивый. Он представился ей на Фортинбрасе во всей его мужской красоте. Она точно увидела его блестящие черные волосы под бархатным околышем артиллерийской фуражки, гибкий стан, широкие плечи и красоту его ног.
   Она взяла письмо, чтобы разорвать его. От бумаги пахло крепкими, дорогими, мужскими духами и этот запах ей так многое напомнил. Бумага была хорошая с как бы оборванными краями, английская, и на ней ровно легли тонкие строки его твердого почерка. Она спрятала письмо в сумочку, порвала конверт и легла спать.
   Она проснулась очень рано. Еще прохладно и по-ночному тихо было в саду. Птицы только начинали петь. За домом, - Валентина Петровна знала, где, - на лугу, подле Лабуньки, где стояли конюшни, трубач играл утреннюю зорю.
   Мамочка, измученная непривычными хлопотами с отцом, крепко спала. В раскрытом окне тихо шевелилась занавеска и запах акации кружил голову. Валентина Петровна проворно и без шума оделась, взяла из сумочки письмо и вышла из дома.
   Офицерские флигеля спали. Везде были видны белые занавеси спален и от этого окна казались глазами слепых. Сухой и жаркий обещал быть день, но сейчас в тени деревьев и домов еще лежала душистая ночная прохлада.
   В городе было пусто. День был не базарный. Лавки под аркадами были закрыты. В пять минут она прошла весь город насквозь и полевой дорогой, где еще тяжела была от росы пыль, направилась к старому католическому кладбищу. Густой рощей стояли плакучие ивы, сирени, тополя и липы, и высокий дощатый забор окружал их. Валентина Петровна по песчаной тропинке обошла его и вышла в поля. Она села на камне в тени забора. Плакучая береза свешивала к ее лицу маленькие нежные листики. У ног цвели большие желтые ирисы. Подле них хлопотливо жужжал шмель. Перед Валентиной Петровной широко расстилались цветущие луга. Золотая куриная слепота, белая ромашка, алые маки розовато-лиловый мышиный горошек, белые шапки цветущей зари пестрым, точно прекрасным восточным ковром лежали до самого дальнего леса. Влево, за оврагом, были совсем зеленые, молодые, только что выбросившие лист поля ржи и пшеницы, и верстах в трех за ними темнел и розовел большой сосновый лес.
   Все было полно утренней, настороженной тишины. Здесь не было слышно города с шумами его гарнизона, и только сзади, со стрельбища, доносились редкие ружейные выстрелы.
   Валентина Петровна хорошо знала это место. Сюда никто никогда не ходил. В детстве, когда ей хотелось помечтать наедине, почитать одной какую-нибудь книгу - она убегала сюда.
   В изящном костюме taillеur из темно-серой шерсти на шелковой подкладке с воротничком и рукавчиками ярко-пунцового бархата, с жакеткой, раскрытой на шелковый пунцовый жилет, вышитый разноцветными шелками старинной вышивкой, изящном творении Надежды Федоровны Шевяковой, в маленькой серой шляпе от Шарля, - с лентами из нескольких тонов пунцового цвета, она казалась на фоне серого кладбищенского забора стройным красивым, городским видением. Длинный тонкий зонтик цвета алых роз с чуть загнутой на конце ручкой лежал на ее коленях. Как ей недоставало здесь ее Ди-ди! Как прыгала бы она в траве, охотясь за полевыми мышами и кротами, как носилась бы она здесь на этом широком просторе!
   Ничего и никого ей больше не надо. Ее музыка, ее милая доверчивая Ди-ди, кот Топи, Таня... Марья... Родители... бедная мамочка - ей помогать... Хорошо, чтобы этим все и кончалось.
   "Прочтем еще раз и порвем" - подумала она, доставая из за борта длинной жакетки письмо Портоса.
   Густые, темные брови нахмурились. Потом поднялись и опустились на место. Лоб стал гладок и чист. Самодовольная усмешка образовала маленькую ямочку на полных щеках и чуть приоткрылся рот. Маленькие пальчики, - она сняла перчатки, - надорвали письмо, разорвали пополам... еще... еще... крошечные кусочки полетели к ирисам. Валентина Петровна встала и отошла к краю забора, где легкий поддувал ветерок. Там полетели, кружась и колеблясь легкими белыми бабочками, остальные клочки униженно-просительного письма Портоса.
   Потом она пошла домой. Она шла твердым, спокойным шагом. Из-под длинной, узкой юбки чуть показывался кончик лакированного башмачка. Она себя чувствовала крепкой, сильной, здоровой, гибкой и изящной. Шляпа легко лежала на завитых волосах, зонтик на вытянутых руках она заложила за спину и элегантная, изящная, в сознании, что костюм и она составили одно целое, одну прекрасную картину, она неторопливо и спокойно, с поднятой головкой шла по городу.
   Встречные офицеры, спешившие на занятия, оглядывались на нее. Старшие узнавали ее и козыряли ей. Чуть улыбаясь, она кланялась им легким грациозным, царственным движением.
   Нет, если она не королевна Захолустного Штаба, - она все-таки сама по себе королева, - если ей так пишет Портос.
   Ему она, конечно, ничего не ответит!
  

XVII

  
   Под вечер, когда алое солнце спускалось к закату и точно пожаром горели окна казарм, Валентина Петровна сидела в маленькой беседке их собственного садика за старым, досчатым покосившимся столом. Папин кожаный бювар был разложен, на нем и стояла его походная, круглая, обтянутая забрызганной чернилами кожей чернильница. На большом листе своей бумаги, пролежавшем целый день под ее душистым "сашэ", Валентина Петровна писала тонкими косыми буквами письмо Портосу.
   Она писала то, что пишут в таких случаях честные, "порядочные" женщины, жены обманутых мужей. Она писала, что она ни в чем не обвиняет "Владимира Николаевича", что она сама во всем виновата и казнит саму себя. Что им надо расстаться навсегда. Она не верит его любви. Она замужняя, несвободная женщина. Она глубоко ценит и уважает своего мужа. Перед "Владимиром Николаевичем" широкая, блестящая дорога, и она не должна ничем, даже воспоминанием, мешать ему.
   Ей казалось, что она писала холодно и сурово. Писала так, что Портос поймет, что все кончено и уйдет навсегда из ее жизни. На деле - каждое слово ее письма, каждое выражение, несмотря на официальное "Владимир Николаевич" и леденящее "милостивый государь" в начале, было полно почти неосознанной любви и бьющей через края страсти, боящейся, что будет так, как она пишет.
   ... "Не пишите мне больше... Не смейте мне писать... Это нехорошо и нечестно с вашей стороны писать мне и смущать таким трудом добытый мною покой. Я еще не пришла к окончательному решению. Думаю - молчать... Но видеть вас не могу и не хочу. Уйдите навсегда из моей жизни. Надеюсь на вашу честность - вы уничтожите это письмо. Примите уверения, с которыми остаюсь В. Тропарева".
   Она заклеила письмо, и сама снесла опустить его в ящик, висевший у дверей штаба. Теперь - кончено.
   Она не знала, вернее, не хотела признать, что между нею и Портосом уже протянулись какие-то незримые нити и точно по этому новому, только что открытому людьми радио, они познают друг друга и читают один у другого мысли.
   Портос прочел ее письмо. Сначала он поднял черные брови, но по мере того, как он читал и перечитывал эти строки, радостный огонь все ярче разгорался в его больших, глубоких карих глазах.
   Он написал ей большое, на восьми листах письмо и отправил на другой же день.
   Валентина Петровна читала его все там же, за кладбищем, в короткой полуденной тени забора и плакучих берез. Было жарко и знойно. Снятая жакетка лежала подле ирисов. От полей шел возбуждающий запах цветов. В небе пели непрерывно жаворонки. Они точно купались в солнечном океане. Одни кончали свои милые, короткие трели, другие их подхватывали, третьи отвечали им снизу из самой зеленой чащи травы, из гнезд. И это пение, то громкое, близкое, кажется, совсем подле, то удаляющееся, несущееся с неба заставляло часто биться сердце Валентины Петровны.
   "Как смел он так писать!"
   Она читала и перечитывала каждую строчку этого письма. Ее грудь высоко вздымалась. Слезы были на глазах. Румянец заливал все ее лицо. Щеки пылали. Знойная истома охватывала все тело и незримыми мурашами бежала по нему. Страшно подумать, что делалось с нею.
   - Ужас! Так, вернo, пишут падшим женщинам.
   Он желал ее!
   Он не мог жить без ее тела! Он осыпал в письме нежными трогательными именами все уголки ее тела, он восхищался ее ногами, ее грудью, он мысленно целовал ее "божественные" плечи, он вдыхал аромат ее волос, он засыпал в мечтах о том, как он зароет свое горящее лицо в ее лилейной груди, как весь отдастся ей и как они сольются в одно прекрасное целое, Богом созданное для взаимной любви! Он шел гораздо дальше того, что было на лесной прогулке. Он жаждал провести с нею целую ночь, ловя своими устами ее сонное дыхание и чувствуя пламень ее щеки на своей груди!
   Он писал ей смело - "ты"!
   Какая наглость!!!
   "Ты моя - и ничьею ты больше не будешь. Ты только от меня и через меня познала, что такое любовь и никому я тебя не отдам"...
   Она читала, читала и читала эти дерзкие слова, такие, каких ей никогда не смел сказать ее муж.
   Она порвет это письмо, как порвала и первое. Но ей нужна буря, чтобы унесла она самые мелкие лоскутки его, унесла далеко... на край света.
   И все перечитывала - точно запомнить хотела волнующую прелесть этого тонкого мужского разврата.
   Как он смел!.. Ей... ей!!
   Она не ответила на него. Но Портосу и не надо было ее ответа. Он написал ей новое. И она опять читала его с пылающими щеками, вся трепещущая и точно ощущала телом то, о чем он ей писал.
   Он писал ей о своих страданьях от разлуки с нею. Он благословлял эти страдания. "Они очищают меня. Ты для меня святая и чистая. Ты делаешь меня добрым и хорошим. Ты для меня небесная и земная. Я не расстаюсь с твоей карточкой. По воскресеньям я приезжаю рано утром из Красного Села и иду на Николаевскую, чтобы караулить у твоего дома, когда Таня поведет на прогулку Ди-ди. Как она мне всегда обрадуется! И я жму ее тонкие лапки с длинными пальчиками и вспоминаю, что некогда и ты их пожимала. Сколько счастья в этой моей сердечной боли!"
   Она рвала эти письма. Она носила их по полям, раскидывала по ветру, точно сеяла по земле эти любовные ласки и ждала, как и во что они вырастут. Конечно, она не отвечала на них.
   То, что они не возвращались к Портосу нераспечатанными, было для него самым благоприятным ответом. Он знал, что на них нельзя ответить. Единственный ответ на них был тот, которого он просил: приехать к нему и отдаться.
   И он писал их, а она их читала и чем больше читала, тем более чувствовала, не желая самой себе признаться в этом, - "да ведь я люблю, люблю, люблю моего милого, смелого, сильного Портоса.... И мне его так жаль!".
  

ХVIII

  
   Как и по всей России, и здесь лето было жаркое и душное. Зеленое учебное поле было вытоптано и с утра до вечера клубилось облаками пыли учащихся на ней частей. Осыпались каштаны, расцвел жасмин, благоухала липа. По дворам, в гарнизонном саду у забора и подле беседок гуще и выше выростала крапива и бледная зелень ее цветов пушилась по верху. Лопухи и чертополох поднимали свои головы и пышно разросся и цвел чернобыльник. Лето было в полной силе.
   Когда-то "дивизионной барышней" Алечка Лоссовская жила летом по лагерному расписанию. До начала июня шел период эскадронных учений. В садике и на улицах местечка было пусто. По утрам на плацу хрипло, наперебой звучали одинокие трубы, а после обеда и до самого вечера такали выстрелы на стрельбище. Загорелые первым весенним загаром с обгорелыми на концах волосами и усами офицеры с учений спешили в собрание на завтрак, а после завтрака до позднего вечера исчезали на стрельбище. В садике взрослых кадет еще не было - они отбывали в свои лагери - и там возилась, шумела и кричала самая неинтересная мелюзга. С июня начинался период полковых учений. Стрельба оканчивалась и после обеда не каждый день бывали пешие ученья. Теперь в садике появлялись белые кителя офицеров и два раза в неделю по четвергам и воскресеньям играл хор трубачей. Съезжались кадеты старших классов и "дивизионная барышня" была окружена своими мушкетерами.
   К концу июня начинался дивизионный сбор. Вся дивизия сходилась к Захолустному Штабу. В садике появлялись офицеры остальных полков и щеголяли широким красным лампасом казаки среди скромных драгун. Начинались общие скачки, состязания, маневры.
   Алечка каждое утро видела из окна, как ее папочка выходил на крыльцо, широко крестился и садился на своего Еруслана. На папочке горели золотом погоны, портупея и перевязь, и в белой фуражке и белом кителе он ей казался молодым и крепким. Папочка ехал учить дивизию.
   Потом все уходили на долгие кавалерийские и подвижные сборы с пехотой. Захолустный Штаб пустел солдатами, но зато приезжали юнкера и все плацы, порушенные препятствия, таинственные, точно развалины старинных крепостей, стрельбищные валы, оставшиеся лошади - все отдавалось молодежи. В лесу были грибы, в садах яблоки, груши и сливы - и темные августовские ночи, в беседке у лампы располагали к длинным задушевным разговорам. По темно-синему небу странный узор чертили в стремительном и неслышном полете летучие мыши и Алечка и ее подруги боялись, что они вопьются в их белые блузки. Это было время страшных рассказов про покойников, упырей, вампиров и вурдалаков. Петрик ночью один ходил на кладбище показать свою храбрость и вернулся оттуда белее своей кадетской рубашки. Портос разыгрывал хироманта и безбожно мял доверчиво отдаваемые в его распоряжение девичьи ладони.
   Потом как-то вдруг и почти всегда неожиданно в холодное осеннее утро раздавалась игра трубачей. Трубы звучали, или это так казалось в холодном осеннем воздухе, - печально. Старопебальгские драгуны возвращались с маневров. Молодежь разъезжалась по училищам и корпусам. Дождливая осень стучала в окна. И теперь Валентина Петровна попробовала жить по этому штабному календарю.
   После обеда в открытое окно доносился стук выстрелов, и в мерную редкую стукотню винтовок вдруг врывался еще ни разу неслыханный звук пулемета. Стукнет два раза, простучит пять раз и смолкнет и опять стукнет три раза.
   Папочка сидит у окна в соломенном садовом кресле. Его вытянутые ноги укутаны желтой мохнатой попоной Еруслана.
   - Пу-е-мет, - ворчит папочка. - Выду-ают тоже... кава-ерии пуе-мет!..
   Валентине Петровне тяжело слышать этот точно детский лепет отца.
   Она выйдет из дома. Привычной тропинкой пройдет через полковые огороды, где нудно пахнет капустой, к полевой дороге, идущей к Лабуньке. Издали видно военное поле.
   Какое странное зрелище! В голубоватом мареве дали, в розовато-серых облаках пыли точно одни, без всадников, бегают лошади. Вытянулись в развернутый строй, выдвинули взводную колонну, опять построили фронт, рассыпались. В невидимых руках сверкает труба и несет рассыпчатую трель сигнала.
   Валентина Петровна даже остановилась в удивлении. Да - это "защитный" цвет. В этих желто-зеленых рубахах и фуражках совсем не видно людей. И только гнедые лошади носятся по полю.
   Полковник Гриценко учит "их" Старопебальгский полк.
   На берегу, у обрыва, над Лабунькой, сидят и лежат хорные трубачи. Старик геликонист, сверхсрочный Андрущенко узнает Валентину Петровну. Он поднимается от своего геликона, замотанного синей суконной лентой, и кланяется ей.
   - Здравия желаю, ваше превосходительство... Надолго изволили пожаловать?
   - Здравствуйте, Андрущенко, - говорит Валентина Петровна и останавливается, играя раскрытым алым зонтиком.
   - Удивлению подобно, - говорить трубач. - Людей совсем не видать. Какова штука!... Надо бы уже тогда и лошадей, что-ли, покрасить, али попонами cерыми укрыть. Подлинно защитный цвет... А от чего защищать! Японская придумка... Все одно не уйдешь от смерти.
   Валентина Петровна смотрит в серое, землистое лицо трубача, испещренное морщинами, на его седые подстриженные усы и вспоминает отца.
   - Так надо, Андрущенко, - кротко говорит она.
   - Им, - трубач презрительно скашивает глаза на лежащих на траве подле лошадей молодых басистов и валторнистов, - им точно надо... Страх имеют. В атаке защитный не защитит... Это пеxoте куда ни шло.
   И лошади у трубачей не серые, а гнедые, и странным это кажется дивизионной барышне.
   - А где, Андрущенко, ваш Гайдамак? Помните, мне давали на нем ездить.
   - Гусарам сдали. Теперь все под одну масть. Что эскадроны, что трубачи... Тоже... защитные.
   Он не одобрял этого.
   Валентина Петровна идет ближе к полю, туда, где стоит между двух ветел скамеечка. Как часто сидела она там, глядя, как ее папочка учил свой полк. Там, как воробьи на заборе, уселись детишки - девочки, гимназисты, кадеты. Там уже верно сидит новая "королевна", окруженная своими мушкетерами.
   Отсюда видны люди в серо-зеленых рубашках и коричневые ремни офицерской аммуниции, сменившей золото перевязей.
   На краю плаца стоит большая серая машина "Русско-Балтийский"... В ней генерал Замбржицкий и Михаил Александрович. Папочка всегда выезжал на конные ученья верхом. Он считал неприличным быть в автомобиле, или в экипаже, когда часть на конях.
   Да... другие времена.
   Та жизнь, которую знала Алечка Лоссовская, ушла безвозвратно. Идет другая жизнь, и в ней нет места Валентине Петровне Тропаревой, как нет места и ее отцу.
   Что ж? Может быть, так надо?... Надо и ей другое расписание...
   Защитный цвет!
  

XIX

  
   Да, действительно, Валентине Петровне был нужен "защитный цвет". Точно раздвоилась ее жизнь и стало две души у нее, а потому и два тела, два образа ей было нужно, чтобы хранить свою тайну.
   Дома все было так безотрадно грустно. Папочка не поправлялся. Он все более терял память и забывал слова. Без посторонней помощи он не мог обходиться. А между тем новый начальник дивизии, генерал Замбржицкий, косился на то, что незаконно прислуживает отставному денщик. Да и совестно было стеснять его на его квартире. Папочка, как ребенок, никуда не хотел уезжать из Захолустного Штаба, где прошли его лучшие годы. С трудом уговорили его переехать в Вильну и там через знакомых подыскали квартиру. В доме шла неторопливая укладка. Даже Еруслана удалось продать. Купил еврей, поставщик овса, - купил из жалости к "пану генералу, который никогда не брал взяток и аккуратно платил". Все это было унизительно, тяжело и безконечно печально.
   В середине июля решено было перебираться на новое место, не жить уже, а доживать свой век, пока Господу Богу угодно будет послать желанную смерть.
   Яков Кронидович писал, что и он к середине июля вернется в Петербург. Он не звал Валентину Петровну. Чуткий и деликатный он предоставлял ей решить - ехать-ли ей к нему, или еxaть помогать родителям устраиваться на новом месте. Он и сам готов был приехать в Вильну и чем мог, помочь старикам.
   И, конечно, самое лучшее было бы так и сделать - и ухать в Вильно, где оставаться до августа, когда Портос уедет на парфорсные охоты школы, а потом получит какое-либо место вдали от Петербурга, и сладкая рана, им нанесенная, заживет. Все будет забыто... Навсегда... Тайну своего позора она унесет с собою в могилу.
   Но как видно, маленькие лоскутки бумаги, исписанные словами любви, разбросанные по полям и лугам, унесенные ветром за тридевять земель, вырастали в ее сердце и множили слова любви, как множится семя в колосе пшеницы. Она была печальна и грустна в доме; покорным тихим голосом разговаривала с матерью, она ходила за отцом, и огонь ее глаз был притушен длинными ресницами всегда полуопущенных век... А в душе ее непрерывно пело что-то восторженный невнятный гимн, полный страсти. Как часто, когда Замбржицкий уезжал на ученье, она входила в залу, тихо опускалась на табурет, перебирала остатки старых девичьиx нот и начинала играть. Медленно и нежно лилась мелодия, точно пела, рассказывая что-то мирное и покойное. Вот становилась громче, слышнее, уже нажаты педали и быстро бегала левая рука по басовым клавишам. В грозную бурю обращалась тихая песня и вдруг стихала, замирая.
   - Что это ты играешь, Алечка? - спросит из соседней комнаты мамочка.
   - Largo, Генделя.
   Резким движением Валентина Петровна отодвигает табурет, поспешно проходит в прихожую, берет зонтик, надевает шляпу - она не может ходить здесь без нее - и идет, куда глаза глядят. Защитный цвет сброшен. Приспущенные веки подняты, и сияют, сияют, сияют громадные глаза цвета морской воды. В них счастье, любовь и страсть.
   Как похорошела она за эти дни! В ногах легкость. Точно и у ней, как у ее Ди-ди, на ногах как бы гутаперчевые подушечки, кажется - прыгнуть, распростереть руки - и полетит в голубую высь, к солнцу, в небо, к далеким, невидным днем звездам, к песням жаворонков.
   В кармане жакетки последнее, утром полученное письмо Портоса.
   Какие слова у него? Кто подсказал ему эти тысячи нежных слов, какие может отыскать только любовь. И каждое коснулось каких-то незримых струн ее души - и стон этих струн поет и поет в ней великую песню любви.
   Какие стихи отыскивает он ей отовсюду - и в каждом письме новые. Пушкин, - кажется всего она перечитала, а этих не знала, Лермонтов, Майков, Полонский, Апухтин - все, точно послушные слуги, явились Портосу помогать ему в его любви.
   Она идет по широкой аллее гарнизонного сада и снова, как в детстве, громадными ей кажутся каштаны, уже покрытые молодыми зелеными шишками. На теннисе звонкие голоса молодежи. Подойти?... Поиграть?.. Тряхнуть стариной.
   Она подходит к сетке. Она смотрит, как госпожа Кларсон, - она теперь удостаивает узнавать ее, играет с двумя кадетами и гимназистом. Маленький сын Бакенбардова им подает мячи.
   О! Как они плохо играют! Как неуклюжи движения госпожи Кларсон!
   Валентина Петровна смотрит, тихо улыбаясь, а губы ее, не шевелясь, чуть шепчут стихи, что звучали сейчас в ее сердце.
  
   ..."Она была твоя", шептал мне вечер мая,
   Дразнила долго песня соловья.
   Теперь он замолчал, и эта ночь немая
   Мне шепчет вновь: "она была твоя"!
   В мыслях далекое прошлое.
  
   Да, такое-ли уже и далекое? Тихий сосновый лес. Стена елок - точно какой-то храм... Издали несущаяся музыка. И смирно стоящие привязанные к деревьям лошади...
  
   "Как листья тополей в сияньи серебристом
   Мерцает прошлое, погибшее давно;
   О нем мне говорят и звезды в небе чистом,
   И запах резеды, ворвавшийся в окно".
  
   От клумбы цветов, окружающей теннисную беседку, жарко пахнет цветущими резедой, левкоями, душистым горошком и гелиотропом. Там целое coбрание больших шмелей.
  
   ..."И некуда бежать, и мучит ночь немая,
   Рисуя милые, знакомые черты".
  
   Они ехали тогда, после того, шагом... Он брал ее руку и тихо подносил к своим губам.... Она молчала.
   - Плэ!... рэди!... - pезко кричат на гроунде.
   Кадет, подавая мяч, прыгает и чуть не падает. Кларсон промахивается и делает некрасивый скачок.
   - Не люблю, когда смотрят, - кидает она в сторону.
   Валентина Петровна тихо отходит от сетки. В ней нет обиды. Она точно не слыхала этих слов.
   "Это безумие!" - думает она. - "Как низко я пала. Какая я стала гадкая!... Это надо кончить"...
   Из глубины сердца, из каких-то далеких, далеких далей, чей-то страстный голос шепчет ей:
  
   ..."Откликнись, отзовись, скажи мне: где же ты?
   Вот видишь: без тебя мне жить невыносимо
   Я изнемог, я выбился из сил"...
  

XX

  
   Надо было решать. Родители Валентины Петровны ехали в Вильно 20-го июля. В этот же день Яков Кронидович возвращался в Петербург. Долг жены был его встретить и все приготовить ему. Долг дечери - перевезти родителей и помочь старикам. Валентина Петровна не знала, на что решиться. Маменька уговаривала ее ехать к мужу. Она уже приспособилась и отлично справится с Дарьей. Начальник Штаба Михаил Александрович был так добр, что давал им своего денщика проводить их до Вильны и устроить там.
   - Ты нам совсем не будешь нужна, - говорила мамочка. - Поезжай домой, тебе надо отдохнуть. Видишь, как ты побледнела за эти дни.
   Решить она не могла. Она боялась Петербурга. Боялась встречи с Портосом. Bсе эти ночи она не спала. Было душно. Раздражал храп матери. Мешали комары. Tело горело в палящем oгне.... И чуть забывалась - ощущала нежную мягкость душистых усов и точно чувствовала жадные поцелуи Портоса. Если она теперь, в этом состоянии, попадет в Петербург, - она пропала. Все ее твердые, разумные, холодные решения развеются, как дым. Она безвозвратно погибнет... Она станет падшей.
   Да разве она уже не падшая?
   Большие глаза напряженно смотрели в темноту, где начинало белеть за шторой окно. Ночь проходила, и не знала Валентина Петровна, что это было с ней: страшные муки раскаяния, страх нового греxa, или это было величайшее наслаждение любви, сладость rpеха.
   Люблю... любит... в этом грех!?
   Молиться? О чем?... О том, чтобы оставил, забыл ее Портос?
   Нет... Никогда....
   Пусть.... любит... как прежде...
   Утром письма.
   От него и другое, тоже из Петербурга с круглым, детским почерком на конверте.
   Валентина Петровна ушла на свое любимое меcтo, за кладбище. Трава была скошена. Сено лежало в копнах. Она села в копну и вскрыла письмо Портоса.
   Он совсем сошел с ума.
   "Милая, дорогая, несравненная, солнышко, ласточка", - писал он. - "Яков Кронидович возвращается 20-го июля. Ты приедешь раньше его. Я не знаю, что со мной. У меня такие муки, каких я не могу пережить. Ревность? Хуже... Я хочу тебя!... Ты телеграфируешь Тане о дне призда, а сама выедешь днем, двумя раньше... Я встречу тебя в Луге и ты подаришь мне, одному мне, - одну, две ночки... Я зацелую тебя... Я заласкаю тебя"...
   Валентина Петровна опустила руки с письмом. Было ужасно все то, что он писал.
   Никуда она не поедет. Кончено!.. В Вильно - с папенькой и маменькой...
   Резким движением она вскрыла второе письмо. Писал Петрик.
   И этот тоже!
   ..."Госпожа наша начальница, божественная!", - писал Петрик и строки лиловых чернил падали вниз и поднимались снова. - "26-го июля в Красном Селе назначены скачки в Высочайшем присутствии на Императорский приз. Ваш верный Атос будет бороться на них за славу Мариенбургского полка. Если вы хотите принести ему счастье - вы будете на этих скачках. Как писатель я не из важных, и передать своими словами чувства вашего верного мушкетера не смогу, разрешите мне изяснить их стишками, списанными мною из одной старинной книжки:
  
   "Ваш взор прекраснее парада,
   Великолепней, чем развод,
   Улыбка ваша - вот награда
   За то, что мой исправен взвод.
   Как мерный марш церемониальный,
   Ваш голос звучен, полн октав.
   Ваш ум высоко гениальный,
   И строг и точен, как устав!
   Нет! Никогда сигнал горниста
   Солдатов цепь не рассыпал
   Игрой отчетливой и чистой,
   Как голосок ваш серебристый,
   Пропевший мне любви сигнал.
   Пред исполнительным сигналом,
   Я оробел, смутился ум,
   Как казначей пред генералом,
   В ужасный час поверки сумм.
  
   "Господи! какая ерунда!, - подумала Валентина Петровна, - "но ведь в этой ерунде весь ее милый Петрик!"
   ..."Я собственно хотел вам что-нибудь кавалерийское, но подвернулось пехотное и ударило меня по сердцу. И я решил этими стишками сказать, как вас недостает, божественная, госпожа наша начальница"...
   Она бросила письмо Петрика.
   "Милый Петрик... все это глупости! Любите вашу Одалиску, а замужних женщин оставьте в покое. У вас есть еще и нигилисточка. Но ей такие "стишки" - я вам не советую преподносить. Сильно потеряете в ее мнении"...
   "Что же мне однако делать?"
   Она легла лицом в сено. Зарылась в него. Бездумна стала голова. Cyxие стебельки щекотали ее щеки и уши и все казалось, что кто-то ползает по ее лицу. Так - ни о чем не думать, ни к чему не стремиться... Плыть по течению. Судьба... Пусть судьба.
   Она встряхнулась... Повернулась лицом в поле. Поправила волосы. Надела шляпку. Лицо было красное, щеки горели.
  
   "Плыви мой челн, по воле волн".
  
   Сзади из-за кладбища стали доноситься песни и музыка. Старо-Пебальгский полк возвращался с полкового смотра.
   Когда-то для нее - это было событие!
   Теперь ей все равно.
   Она невольно стала прислушиваться. Затаила дыхание, открыла рот. Дыхание стало частым, она схватилась за грудь.
  
   Боже мой! Как бьется ее сердце!
   Трубачи играли вальс...
   ...Тот вальс... "березку"!..
  
   "Я бабочку видел с разбитым крылом"...
   Корнет делал паузу... Сзади врывались дикие голоса бойкой солдатской песни.
   И опять пел корнет и мягко вторил ему баритон:
   - "Бедняжка под солнечным грелась лучом"...
   Нет! Не могу, не могу больше!
   Она упала, сотрясаясь в рыданиях и билась головой в копне сена. Шляпка сползла с головы. Она вся растрепалась. Слезы лились ручьем по щекам; липли на щеки былинки и cyxие цветы.

Другие авторы
  • Верещагин Василий Васильевич
  • Минаев Дмитрий Дмитриевич
  • Пругавин Александр Степанович
  • Дельвиг Антон Антонович
  • Гауф Вильгельм
  • Диковский Сергей Владимирович
  • Бекетова Мария Андреевна
  • Ткачев Петр Никитич
  • Ермолов Алексей Петрович
  • Быков Александр Алексеевич
  • Другие произведения
  • Либрович Сигизмунд Феликсович - От Чехова до наших дней. Несколько мыслей по поводу книги К. Чуковского
  • Ватсон Мария Валентиновна - Гомес-де-Аморим
  • Тарловский Марк Ариевич - Речь о конном походе Игоря, Игоря Святославовича, внука Олегова
  • Семенов Сергей Терентьевич - Старость
  • Минченков Яков Данилович - Именной указатель к книге Я. Минченкова "Воспоминания о передвижниках"
  • Горький Максим - Пионерам московской области
  • Март Венедикт - Переводы
  • Михайлов Михаил Ларионович - Песни о неграх (из Лонгфелло). Примечание переводчика
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Объявление. От общества приспособления точных наук к словесности
  • Андреев Леонид Николаевич - Два письма
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 142 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа