Главная » Книги

Сенкевич Генрик - Огнем и мечом, Страница 19

Сенкевич Генрик - Огнем и мечом



агнатов. Злейшим врагом был не Хмельницкий, а внутренний разлад, отсутствие дисциплины в войске, буйство на сеймах, ссоры, зависть и ослушание, а главное - безнаказанность. Дерево портится и гниет с середины - первая же буря свалит его; но проклят тот, кто первый приложит руку к этому делу! Проклят он и дети его до десятого колена
   Иди же теперь, победитель Немирова, Погребищ, Махновки, Константинова, отнимать власть у региментариев, топтать закон и правительство и подавать пример потомкам, как раздирать утробу матери-отчизны!
   Страх отчаяние и безумие отразились на лице Князя. Он страшно вскрикнул и, схватившись за голову, снова упал перед Распятием
   И князь каялся и бился головой о каменный пол, из груди его вырвался глухой крик.
   - Боже! Будь милостив ко мне, грешному!
   Заря уже взошла, взошло и золотое солнце и осветило залу. Раздалось чириканье воробьев и ласточек. Князь встал и разбудил Желенского, который спал за дверьми
   - Беги к ординарцам и вели созвать ко мне полковников всех войск.
   Спустя два часа квартира князя наполнилась усатыми и бородатыми воинами.. Из княжеских офицеров пришли Зацвилиховский, Поляновский, Скшетуский с Заглобой, Вурцель, оберштер Махницкий, Володыевский, Вершул и Понятовский - почти все, не исключая и хорунжих, кроме Кушеля, посланного в Подолию. Из других войск присутствовали Осинский, Корицкиии другие. Многих из шляхтичей ополчения нельзя было стащить с постели, но и тех собралось немало, начиная с каштелянов до подкомориев. В зале стоял гул. как в улье, взоры всех были устремлены на дверь, через которую должен был войти князь. Наконец появился и князь. Всё умолкли. Лицо его было спокойно и ясно, и только покрасневшие глаза свидетельствовали о вынесенной им борьбе. Но даже сквозь это спокойствие виднелись непреклонная воля и величие.
   - Господа! - сказал он. - Сегодня ночью я спрашивал Бога и свою совесть, что мне делать, и объявляю вам, а через вас и всему рыцарству, что ради блага родины и согласия, которое так необходимо во время бедствий, я решил подчиниться правительственным военачальникам.
   Глубокое молчание воцарилось между присутствующими.
   В тот же день около полудня во дворе замка стояло триста татар Верщула, готовых в дорогу с Скшетуским, а в замке князь давал обед войсковым старшинам, который вместе с тем служил и прощальным обедом в честь нашего рыцаря. Его посадили около князя, как жениха, а рядом с ним Заглобу. как спасителя невесты. Князь был весел, сбросив с сердца бремя, и провозглашал тосты за здоровье будущей четы. Стены и окна дрожали от криков рыцарей. В передней шумела челядь, среди которой, разумеется, первую роль играл Жендян.
   - Господа, - сказал князь, пусть этот третий бокал будет за будущее потомство Скшетуского. Пусть от этого сокола народится побольше соколят.
   - За его здоровье, виват!
   - Вы обязаны иметь их по крайней мере полэскадрона, - сказал смеясь Зацвилиховский.
   - Он наводнит все войско Скшетускими! Я знаю его! - кричал Заглоба
   Шляхта расхохоталась; вино ударило всем в голову, всюду виднелись красные лица и трясущиеся от смеха усы.
   - Если так, - закричал расходившийся Скшетуский. то я должен признаться, что кукушка накуковала мне двенадцать мальчиков!
   - Ну тогда всем аистам придется околеть от такой массы работы! - кричал Заглоба
   Шляхта ответила новым взрывом смеха, смеялись все, в зале царил ужасный шум.
   Вдруг на пороге залы показалась какая-то мрачная фигура, которая, при виде пира и разрумяненных вином лиц остановилась в нерешительности - входить или нет.
   Князь первый заметил ее и, насупив брови и прикрыв глаза рукою, сказал:
   - А это Кушель! Из рекогносцировки! Ну, что слышно? Какие новости?
   - Очень скверные, ваша светлость, - ответил каким-то странным голосом молодой офицер.
   Настала глубокая тишина. Поднятые бокалы остановились на полдороге к губам, и взоры всех обратились к Кушелю, на усталом лице которого виднелось сильное горе.
   - Лучше бы ты не говорил, когда я весел,- но раз уж начат, то кончай.
   - баша светлость, и мне бы не хотелось быть зловещим вороном! Но что делать, новость ужасная
   - Что случилось? Говорите?
   - Бар... взят.
  
  

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

  

Глава I

  
   Однажды ночью по правому берегу Валадынки двигался направляющийся к Днестру небольшой отряд всадников.
   Ехали они очень тихо, нога за ногу. Впереди, в нескольких десятках шагов от остальных, ехали два всадника в качестве стражи, но как видно, у них не было никакого повода к тревоге или беспокойству, потому что они все время разговаривали между собою, вместо того чтобы присматриваться к местности. Два передовых всадника только поминутно останавливали лошадей и оглядывались на шедший за ними отряд, причем один из них постоянно повторял:
   - Тише! тише!
   И отряд еще больше замедлял ход и еле-еле подвигался вперед.
   Наконец, выйдя из-за холма, закрывавшего его своею тенью, отряд этот вступил на поляну, залитую лунным светом, и теперь было понятно, почему он так медленно подвигался вперед: в середине отряда шли две лошади с привязанной к их седлам качалкой, в шторой лежала какая-то фигура.
   Серебряные лучи месяца освещали бледное лицо с закрытыми глазами.
   За качалкой згой ехало десять вооруженных всадников, в которых легко можно было узнать запорожцев. Некоторые вели вьючных лошадей другие ехали порожнем; но между тем как два передних всадника оставались невнимательными к окружающей их местности, остальные тревожно и беспокойно озирались по сторонам.
   А степь казалась совершенно пустынной. Тишину нарушали только стук конских копыт да раздававшиеся время от времени окрики одного из ехавших впереди всадников:
   - Тише, осторожнее!
   Наконец, обратившись к своему спутнику, он спросил:
   - Горпина, далеко еще?
   Спутник этот, названный Горпиной, был огромного роста девушкой, переодетой казаком. Она посмотрела на звездное небо и сказала:
   - Недалеко. Мы приедем еще до полуночи. Минуем Вражье Урочище. Татарский Разлог, а там будет и Чертов Яр. Ой, скверно ехать там после полуночи, пока не пропоет петух. Мне-то ничего, а вот вам страшно.
   Первый всадник, пожав плечами, сказал:
   - Я знаю, что черт твой брат, но и на черта есть средство.
   - Ну, на черта-то нету! - возразила Горпина - Если бы ты обошел даже весь свет, ища, где бы скрыть свою княжну, - лучше этого места не найдешь. Сюда никто не пошел бы после полуночи, разве только со мной, а в яру еще не ступала человеческая нога. Если кто захочет погадать, то стоит перед яром и ждет, пока я выйду. Ты не бойся, туда не придут ни ляхи, ни татары, никто. Чертов Яр - страшен, вот увидишь!
   - Пусть себе будет страшен, а я говорю, что буду приходить, когда захочу.
   - Да, только днем.
   - Когда захочу. А если черт станет мне поперек дороги, то я схвачу его за рога.
   - Ой, Богун, Богун!
   - Ой, Горпина, Горпина! Ты обо мне не беспокойся. Возьмет ли меня черт или не возьмет, это уж не твое дело, только говорю тебе: советуйся со своими чертями, как знаешь, только бы не случилось чего-нибудь с княжной; если с ней что станется то уж тебя не вырвут из моих рук ни черти, ни упыри!
   - Раз меня топили, когда я еще жила с братом на Дону, другой раз. в Ямполе, палач начал уже брить мне голову, а мне все ничего. Это дело совсем другое. Я по дружбе к тебе буду беречь ее от духов, а от людей она тоже у меня в безопасности. Будь покоен, она не ускользнет теперь от тебя
   - Ах ты, сова! Если так, зачем же ты мне гадала и жужжала постоянно в уши: "Лях при ней, лях при ней"?
   - Это не я говорила, а духи. Теперь, может быть, и переменилось. Завтра я поворожу тебе на воде у мельничного колеса. На воде хорошо видно, только надо долго смотреть. Увидишь сам. Только ты ведь бешеный лес: скажи тебе правду - ты сейчас рассердишься и схватишься за нож...
   Разговор прервался; слышен был только стук лошадиных копыт о камни и какие-то звуки с реки, похожие на стрекотание кузнечиков.
   Богун не обратил ни малейшего внимания на эти звуки, хотя среди ночной тишины они могли бы и удивить; он поднял лицо к луне и глубоко задумался.
   - Горпина! - произнес он, помолчав.
   - Что?
   - Ты колдунья и должна знать: правда ли, что есть такое зелье, что как кто выпьет его, то и полюбит? Любысток, что ли?
   - Да, любысток. Но твоей беде не поможет и любысток. Если бы княжна не любила другого, то ей стоило бы дать выпить, но она любит, а тогда знаешь, что будет?
   - Что?
   - Она полюбит того еще больше
   - Провались же ты со своим любыстком! Ты умеешь только накликать несчастье, а помочь не умеешь!
   - Слушай. Я знаю другое зелье, что растет в земле. Кто напьется его, тот лежит два дня и две ночи без движения, как пень, и света Божьего не видит. Я дам ей его, а потом...
   Казак вздрогнул на своем седле и устремил на колдунью свои светящиеся в темноте глаза
   - Что ты каркаешь? - спросил он.
   - Отстань! - вскричала ведьма и разразилась громким смехом, похожим на ржание кобылы.
   - Сука! - крикнул казак.
   Блеск его глаз начал постепенно угасать; он опять задумался, потом начал разговаривать как бы с самим собою:
   - Нет, нет! Когда мы брали Бар, я первый вбежал в монастырь, чтобы защитить ее от пьяниц и разбить голову тому, кто дотронулся бы до нее, а она вдруг ткнула себя ножом и вот лежит теперь без памяти. Если я только трону ее, то она убьет: себя или бросится в реку не устережешь ведь!
   - Ты, очевидно, в душе лях, а не казак, если не хочешь по-казацки овладеть девушкой...
   - Если бы только я был ляхом! - вскричал Богун, хватаясь от боли обеими руками за шапку.
   - Должно быть, эта ляшка околдовала тебя! - проворчала Горпина.
   - Ой, должно быть, околдовала! жалобно подтвердил он. - Лучше бы попала мне в лоб первая пуля, или лучше бы мне кончить свою жизнь на колу... Однутопько и люблю на всем свете, и та не хочет знать меня!
   - Дурак!- сердито сказала Горпина.- Ведь она же в твоей власти
   - Заткни свою глотку! - вскричал в бешенстве казак - А если она убьет себя, тогда что? Я разорву тогда и тебя, и себя, разобью себе о камни лоб, буду грызть людей, как собака. Я бы отдал за нее свою душу, казацкую славу, все и ушел бы с нею за Ягорлык, чтобы только жить с нею и умереть. А она ткнула себя ножом, и из-за кого? Из-за меня! Ножом, понимаешь?
   - Ничего с ней не сделается. Не умрет.
   - Если бы она умерла, я прибил бы тебя гвоздями к двери.
   - Нет у тебя над ней никакой власти!
   - Верно, нет! Лучше ткнула бы уж она меня - может быть, убила бы...
   - Глупая ляшка! Лучше бы по доброй воле приголубила тебя. Где она найдет лучше тебя?
   - Устрой мне это. Я дам тебе тогда полную кубышку червонцев, да другую - жемчуга. Мы в Баре, да и раньше, набрали много добычи.
   - Ты богат, как князь Ерема. Тебя, говорят, боится сам Кривонос?
   Казак махнул рукой.
   - Что мне из того, коли сердце болит...
   Снова наступило молчание. Берег реки становился все более и более диким и пустынным. Белый лунный свет придавал деревьям и скалам фантастические очертания. Наконец Горпина сказала:
   - Вот Вражье Урочище. Здесь надо ехать всем вместе.
   - Отчего?
   - Тут не совсем хорошо.
   Они придержали лошадей. Через несколько минут к ним присоединился отставший отряд.
   Богун приподнялся на стременах и, заглянув в качалку, спросил:
   - Спит?
   - Спит, - ответил старый казак, - совсем как дитя.
   - Я дала ей усыпительного, - сказала ведьма.
   - Тише, осторожнее, - говорил Богун, вперив свои глаза в лицо спящей, - не разбудите ее. А месяц заглядывает прямо в личико моему сокровищу.
   - Тихо светит, не разбудит, - прошептал один из казаков.
   Отряд двинулся дальше и вскоре прибыл к Вражьему Урочищу. Это был небольшой покатый холм на самом берегу реки. Луна заливала его светом, озаряя разбросанные на нем белые камни, которые лежали местами отдельно, местами вместе, напоминая остатки каких-то строений, разрушенных замков и костелов. Кое-где торчали каменные плиты, врезавшиеся в землю концами, наподобие надгробных памятников. Весь этот холм был похож на руины какого-то громадного строения. Может быть, когда-то, во времена Ягелло, здесь кипела жизнь. - теперь же весь этот холм и окрестности, до самого Рашкова, были глухой пустыней, в которой гнездились только дикие звери да по ночам водили свои хороводы разные духи.
   Как только отряд поднялся до половины холма, веявший до тех пор легкий ветерок превратился в настоящий вихрь, который шумел так мрачно и зловеще, что казакам чудилось, будто среди этих развалин раздаются сдавленные тяжелые вздохи, жалобные стоны, какой-то смех, плач и крик детей. Весь холм, казалось, ожил и заговорил различными голосами. Из-за камней словно выглядывали чьи-то высокие, тонкие фигуры, между скалами тихо скользили тени, а вдали, во мраке, блестели какие-то огоньки, точно волчьи глаза; вдруг с другого конца холма, из-за густых деревьев и груды камней, послышался низкий, горловой вой, которому сейчас же ответили другие.
   - Сиромахи? - шепотом спросил молодой казак, обращаясь к старому есаулу.
   - Нет, это упыри! - так же тихо ответил есаул.
   - Господи, помилуй - повторяли многие со страхом, снимая шапки и набожно крестясь.
   Лошади навострили уши и стали храпеть. Горпина, ехавшая впереди отряда, бормотала вполголоса какие-то непонятные слова, словно заклинания, и только когда они переехали на другую сторону холма, она повернулась и сказала:
   - Ну теперь уже ничего. Я должна была сдержать их заклятьем, потому что они очень голодны.
   У всех из груди вырвался вздох облегчения Богун и Горпина снова поехали впереди, а казаки, которые за минуту перед тем сдерживали дыхание, опять начали перешептываться и разговаривать.
   - Если бы не Горпина, нам не пройти бы здесь, - сказал один.
   - Да, сильная ведьма.
   - А наш атаман не боится даже и дидка. Он не глядел и не слушал, а только все оглядывался на свою молодицу.
   - Если бы с ним случилось то, что со мною, он не был бы таким бесстрашным. - сказал старый есаул.
   - А что же случилось с вами, батько Овсивуй?
   - Ехал я раз ночью из Рейменторовки в Гуляй-Поле, мимо могил. Вдруг чувствую, сзади с могилы что-то прыгнуло ко мне на седло. Я оборачиваюсь, вижу - ребенок, синий-пресиний и страшно бледный. Видно, татары вели его с матерью в плен и он умер некрещеный. Глазенки его горели, как свечки, и сам он так пищал. Вскочил он с седла мне на шею, и почувствовал я, что он меня кусает за ухом. О Господи! Это упырь! Но я долго служил в Валахии, где упырей больше, пожалуй, чем людей, там есть на них средства. Я соскочил с коня и, ударив кинжалом в землю, сказал: "Сгинь, пропади", - он только простонал, схватился за рукоятку кинжала и по острию спустился в землю. Я сделал на ней крест и поехал дальше.
   - Разве в Валахии так много упырей, батько?
   - Из двух валахов один по смерти делается упырем. Валахские упыри хуже всех. Там они называются "бруколаки".
   - А кто сильнее, батько, оборотень или упырь?
   - Оборотень сильнее, а упырь зато смелее. Если осилить оборотня, то он будет служить, а упырь - ни к чему, только кровь сосет. Но все-таки оборотень атаман над ними
   - А Горпина имеет власть и над оборотнями?
   - Должно быть, что так. Пока жива, до тех пор и имеет. Если бы она не командовала ими, то наш атаман, наверное, не отдал бы ей своей кукушечки; ведь оборотни страшно падки до девичьей крови.
   - А я слышал, что они не могут подступиться к невинной душе.
   - К душе - не могут, а к телу - могут.
   - Ой, жалко было бы красавицы. Это кровь с молоком. Наш батько знал, что брал в Баре.
   Овсивуй щелкнул языком.
   - Что и говорить: золотая ляшка!
   - А мне жаль ее, батько! - сказал молодой казак. - Когда мы клали ее в качалку, то она сложила свои белые руки и так молила, просила: "Убей меня, не губи несчастную!"
   - С ней не будет ничего злого.
   Дальнейший их разговор был прерван приближением Горпины.
   - Эй, молодцы! - сказала ведьма. - Тут Татарский Разлог, но не бойтесь. Тут страшна всего только одна ночь в году; сейчас Чертов Яр, а там уже недалеко и мой хутор.
   Действительно, вскоре послышался лай собак. Отряд вошел в самую середину яра, ведущего прямо от реки; он был так узок, что четыре. Лошади еле-еле могли проехать рядом. На дне этой расщелины протекал узкий ручеек, сверкая при лунном свете, как змейка. Но по мере того как отряд подвигался вперед, обрывистые стены расширялись все больше и больше, образуя довольно обширную долину, слегка поднимающуюся в гору и защищенную с боков скалами. Кое-где торчали высокие деревья. Ветер здесь уже утих; от деревьев на землю пошлись длинные черные тени, а на освещенных лунным светом местах виднелись какие-то белые, крутые и продолговатые, предметы, в которых казаки со страхом узнавали людские черепа и кости. Они тревожно оглядывались кругом и время от времени осеняли себя крестом. Вдруг вдали, между деревьями, блеснул огонек, а к ним подбежали два огромных, страшных черных пса с блестящими глазами, которые при виде людей и лошадей начали громко лаять и выть. Услышав голос Горпины, они успокоились и, ворча, начали бегать вокруг всадников.
   - Оборотни! - шептали казаки.
   - Это не псы, - проворчал старый Овсивуй глубоко убежденным голосом
   Между деревьями показалась хата, за нею конюшня, а дальше и выше еще какое-то строение Хата с виду была большая и чистая; в окнах виднелся свет.
   - А вот и мое жилье! - сказала Горпина Богуну. - А вон там мельница; она мелет только наше зерно, да я ворожу на ее колесе. Погадаю потом и тебе. Твоя молодица будет жить в светелке, но если хочешь украсить ее стены, то княжну надо на время перенести на другую сторону... Стойте, слезайте с коней!
   Отряд остановился. Горпина начала кричать.
   - Черемис, Черемис! - Через несколько минут из хаты вышла какая-то фигура с пучком горящей лучины в руках и, подняв огонь кверху, молча стала приглядываться к приезжим.
   Это был отвратительный старик, почти карлик, с плоским квадратным лицом, с косыми и узкими, как щепки, глазами.
   - Это что за черт? - спросил Богун.
   - Не спрашивай его, - сказала великанша, - у него отрезан язык.
   - Пойди сюда.
   - Слушай-ка, - продолжала Горпина. - не лучше ли снести молодицу на мельницу? А то молодцы, как начнут убирать светлицу и вбивать гвозди, разбудят ее.
   Казаки слезли с коней и начали осторожно отвязывать качалку. Богун следил за каждым их движением с величайшим вниманием и сам помогал нести ее на мельницу. Карлик шел впереди, освещая дорогу лучиной. Княжна, которую Горпина напоила усыпляющим зельем, не просыпалась, только веки ее дрожали от света Лицо ее оживилось от падавших на нее от лучины красных лучей. Богун смотрел на нее, и ему казалось, что сердце его разорвется в груди. "Миленькая моя, зозуля моя", - тихо шептал он, и суровое, хотя красивое, лицо казака прояснилось и загорелось, как загорается дикая степь от забытого путником огня.
   Горпина, шедшая рядом, сказала:
   - Когда она проснется, то будет здорова. Рана ее заживает, она скоро поправится.
   - Слава Богу, слава Богу! - ответил Богун.
   Казаки между тем остановились перед хатой и принялись снимать с лошадей огромные вьюки и выгружать из них захваченные в Баре дорогие ткани, ковры и другие драгоценности. В светлице развели огонь, и пока одни приносили все новые и новые ковры и ткани, другие прибивали их к бревенчатым стенам избы. Богун позаботился не только о клетке для своей пташки, но также и об украшении ее, чтобы неволя не показалась ей чересчур тягостной. Вскоре он сам вернулся с мельницы и стал наблюдать за работой.
   Ночь проходила, лунный свет мало-помалу бледнел, а в светлице все еще слышался стук молотков. Простая изба стала похожа на комнату. Наконец, когда стены уже были обиты и все устроено, спящую княжну принесли с мельницы и уложили на мягкой постели. Потом все стихло. Только в конюшне некоторое время раздавались еще взрывы хохота, похожего на конское ржание: это молодая ведьма, барахтаясь на сене с казаками, награждала их ударами кулаков и поцелуями.
  

Глава II

  
   Солнце давно уже светило на небе, когда на следующий день княжна открыла глаза. Взор ее прежде всего упал на потолок и долго покоился на нем, потом медленно обежал всю комнату. Возвращающееся сознание боролось в ней с остатками сна и грез. На лице ее отразилась тревога и удивление. Где она? Как попала сюда и в чьей она власти? Снится ли ей сон, или же это действительность? Что значит окружающая ее роскошь? Но вдруг в ее памяти, как живые, воскресли страшные сцены взятия Бара; она припомнила убийство тысяч людей - шляхты, мещан, ксендзов, монахинь и детей, - выпачканные кровью лица черни, обмотанные еще дымящимися человеческими внутренностями их шеи и руки, пьяные крики, весь этот страшный судный день истребленного города и, наконец, появление Богуна и свое похищение. Она вспомнила также, что в минуту отчаяния вонзила в себя нож, и холодный пот покрыл ее лоб. Видно, нож скользнул по плечу, потому что она ощущает только легкую боль, но вместе с тем чувствует, что жива и что к ней возвращаются и силы, и здоровье. Она припомнила, что ее долго-долго куда-то везли. Но где она теперь? Не в замке ли каком? Не спасена ли она и не в безопасности ли теперь? И Елена снова окидывает взорами комнату Окна в ней маленькие, квадратные, как в мужицкой избе, и вместо стекол затянуты пузырем. Но не может быть, чтобы это была простая изба, - этому противоречила окружающая ее роскошь. Вместо потолка над нею огромный полог из красного щепка с золотыми звездами и полумесяцами; стены обиты парчой; на полу лежит ковер, будто усыпанный живыми цветами; печь покрыта персидской тканью; всюду видны золотая бахрома, кисти, шелк и бархат, начиная с потолка и кончая подушками, на которых покоится ее голова. Яркий дневной свет, проникая в окна и освещая комнату, теряется в пурпурных, фиолетовых и сапфирных переливах бархата. Княжна была удивлена и не верила своим глазам Не чары ли это? Не спасена ли она войсками князя Иеремии из рук казаков и не находится ли в одном из его замков?
   Девушка скрестила руки.
   - Пресвятая Богородица! Сделай так, чтобы первое лицо, которое я увижу в дверях, было лицом защитника и друга.
   Вскоре до слуха ее донеслись сквозь тяжелую занавесь звуки теорбана, а чей-то голос напевал знакомую ей песню:
  
   Ой, теи любости
   Гирше от слабости!
   Слабость перебуду -
   Здоров же я буду,
   Вирнова коханя
   По вик не забуду.
  
   Княжна приподнялась на постели, но по мере того как она прислушивалась, ужас все сильнее и сильнее овладевал ею; глаза ее широко открылись, наконец она дико вскрикнула и замертво упала на подушки.
   Она узнала голос Богуна
   Крик ее, очевидно, был услышан за стенами светлицы; тяжелая занавесь приподнялась, и сам Богун появился на пороге.
   Княжна закрыла лицо руками, а ее бледные, трясущиеся губы повторяли, как в бреду:
   - Матерь Божия! Иисусе Христе!
   А между тем вид того, кто так поразил ее, мог бы обрадовать не одну девушку. Он весь сиял. Брильянтовые застежки его жупана блестели, как звезды на небе, нож и сабля сверкали драгоценными каменьями, а жупан из серебряной парчи и красный контуш придавали еще более красоты его смуглому лицу. Перед нею стоял чернобровый красавец, самый красивый из всех украинских молодцов. Но глаза его, горевшие, как две звезды, были печальны и подернуты туманом; он покорно и робко смотрел на нее и, видя, что выражение страха не исчезает с ее лица, сказал ей тихим, печальным голосом:
   - Не бойся, княжна!
   - Где а где? спросила она его со слезами.
   - В безопасном месте, далеко от войны. Не бойся, душа моя. Я привез тебя сюда из Бара, чтобы с тобой ничего не случилось. В Баре казаки никого не пощадили, только ты одна осталась жива.
   - Что же ты здесь делаешь? Зачем ты преследуешь меня?
   - Я тебя преследую? Боже милостивый! - воскликнул Богун, всплеснув руками и кивая головой, как человек, испытавший величайшую несправедливость.
   - Я боюсь тебя
   - Чего же ты боишься? Если прикажешь, я не отойду даже от дверей: я твой раб. Буду сидеть на пороге и смотреть в твои глаза. Я не желаю тебе зла; за что же ты ненавидишь меня? В Баре ты ударила себя ножом, когда увидела меня, а ведь ты давно знаешь меня, знаешь также, что я пришел спасать тебя. Ведь я же не чужой тебе, княжна, а сердечный и верный друг - зачем же ты ударила себя ножом?
   Бледные щеки княжны покрылись ярким румянцем.
   - Лучше смерть, чем позор, - сказала она, - и клянусь, что если ты оскорбишь меня, то я убью себя, хотя бы из-за этого погибла и моя душа.
   Глаза девушки сверкнули огнем; Богун видел, что нельзя шутить с этой княжеской кровью, и понял, что она приведет в исполнение свою угрозу и во второй раз уже хорошо направит нож.
   Он ничего не ответил, только сделал несколько шагов к окну и, сев на скамью, покрытую золотой парчой, свесил на грудь голову.
   Несколько минут продолжалось молчание
   - Будь спокойна. - сказал он, - пока я трезв и пока водка не отуманила моей головы, ты для меня святыня. А с тех пор, как я отыскал тебя в Баре, я перестал лить; до этого я пил, чтобы залить свое горе. Что ж было делать! А теперь я и в рот не возьму.
   Княжна молчала.
   - Посмотрю на тебя, - продолжал он. - полюбуюсь твоим девичьим личиком и уйду.
   - Дай мне свободу! - просила девушка.
   - Разве ты в неволе? Ты здесь госпожа. Да и куда же ты пойдешь? Курцевичи погибли, огонь истребил все города и села; князя в Лубнах нет. Он пошел на Хмельницкого, а Хмельницкий - на него. Всюду война, всюду льется кровь, всюду казаки, ордынцы, татары и солдаты. Кто же защитит и пожалеет тебя, как не я.
   Княжна возвела к небу глаза вспомнив, что есть еще на свете некто, кто защитил и пожалел бы ее, но не решилась произнести его имя, чтобы не раздражать еще больше этого грозного льва. Глубокая скорбь сжала ее сердце: жив ли еще тот, по ком так тоскует ее душа? В Баре она узнала, что он жив и что имя его связано с вестью о победах грозного князя. Но с тех пор прошло уже много дней и ночей, могло произойти много битв, и Бог знает, что может еще случиться с ним. Вести о Скшетуском могли доходить теперь до нее только через Богуна, которого она не хотела и не смела расспрашивать.
   Голова ее снова упала на подушки.
   - Неужели я останусь здесь твоей пленницей? - простонала она. - Что я тебе сделала что ты ходишь за мной, как несчастье?
   Богун поднял голову и начал говорить, но тихо-тихо, так что его едва было слышно:
   - Что ты мне сделала - не знаю, но знаю только, что если я приношу тебе несчастье, то и ты мне - тоже. Если бы я не любил тебя, то был бы волен теперь, как ветер в поле; душа моя была бы теперь свободна, и я прославился бы так, как сам Канашевич Сагайдачный. Это твое лицо и твои глаза мое несчастье Мне не мила теперь ни казацкая воля, ни слава. Однажды я взял галеру с красавицами девушками, которых везли султану, но ни одна не покорила моего сердца. Ими поиграли только казаки, а потом я велел привязать им на шею камни да пустить их в воду. Я никого не боялся и ни о чем не заботился - ходил на войну, брал добычу, а здесь в стели я жил, как князь. А теперь что? Сижу здесь и, как раб, молю у тебя хоть одного доброго слова, но не могу вымолить его. Не слышал я его даже и тогда, когда твои тетка и братья сватали тебя за меня. О, если бы ты была ко мне иной, то не было бы всего того, что случилось: не убил бы я тогда твоих родных, не братался бы я с мужиками и бунтовщиками Но из-за тебя я потерял разум. Ты повела бы меня, куда захотела, - я отдал бы тебе всю свою кровь и душу. А теперь я весь залит шляхетской кровью. Прежде я бил только татар, а тебе привозил добычу, чтобы ты ходила в золоте и бархате, как херувим Божий. Отчего ты не любила меня тогда? Ох, как болит мое сердце! Я не могу жить ни с тобой, ни без тебя, ни вдали, ни вблизи, ни на горе, ни в долине, голубка моя, сердце мое! Ну прости меня, что я так. по-казацки; с огнем и саблей, пришел за тобой в Разлоги, но я обезумел от гнева на князей, а дорогой пил еще водку. А потом-, когда ты убежала, я выл, как собака, раны мои болели, и я не мог даже есть, только молил смерть взять меня; теперь ты хочешь, чтобы я отпустил тебя, снова потерял тебя - мою голубку, мое сердечко!
   Богун прервал речь, голос его замер и стал похожим на стон, а лицо Елены то вспыхивало, то бледнело. Чек" больше было безграничной любви в словах Богуна, тем глубже открывалась пред нею пропасть, без дна и без надежды на спасение.
   А казак, немного оправившись, продолжал:
   - Проси чего хочешь! Вот смотри, как убрана эта изба, - это все мое, добыча из Бара, которую я привез для тебя. Проси чего хочешь: золота, дорогих платьев, драгоценностей, рабов. Я богат, у меня много своего добра, да и Хмельницкий и Кривонос не пожалеют для меня добра. Ты будешь жить, как княгиня Вишневецкая; я приобрету замки и подарю тебе пол-Украины; я хотя не шляхтич но бунчужный атаман, у меня десять тысяч казаков, больше даже, чем у князя Еремы. Проси чего хочешь, только не убегай от меня только останься со мной и полюби меня, моя голубка!
   Княжна приподнялась с подушек: ее бледное, прелестное и кроткое личико выражало такую несокрушимую волю, гордость и силу, что эта голубка была похожа скорей на орлицу.
   - Если ты ждешь моего ответа, - сказала она, - то знай, что если бы мне пришлось простонать у тебя в неволе хоть всю жизнь, то никогда, никогда я не полюблю тебя!
   Богун несколько минут, казалось, боролся сам с собой.
   - Не говори мне таких вещей, - сказал он хриплым голосом.
   - А ты не говори мне о своей любви, потому что она меня оскорбляет. Я не для тебя.
   Казак встал.
   - А для кого же ты, княжна Курцевич? Чья бы ты была в Баре, если б не я?
   - Кто спас мне жизнь для неволи и позора, тот не друг мне, а враг.
   - И ты думаешь, что мужики не убили бы тебя?
   - Меня убил бы мой нож, но ты вырвал его у меня.
   - И "е отдам его: ты должна быть моей, - вырвалось у казака.
   - Никогда, лучше смерть!
   - Должна и будешь!
   - Никогда!
   - Ну если бы ты не была ранена, то после того, что ты сказала, я сегодня же послал бы в Рашков и велел бы привести монаха, а завтра был бы уже твоим мужем. Тогда что? Не любить мужа и не приголубить его - грех. Ой ты, благородная княжна, тебя оскорбляет любовь казака? А кто же ты теперь, что я для тебя мужик? Где твои замки, бояре и войска? Что же ты сердишься и обижаешься? Я взял тебя на войне, и ты пленница. О, если бы я был мужиком, а не рыцарем, я постегал бы тебя по белым плечам нагайкой, научил бы уму-разуму и потешился бы твоей красотой и без попа.
   - Ангелы небесные, спасите меня! - прошептала княжна.
   - Я знаю, почему моя любовь оскорбляет тебя, почему ты противишься мне! - продолжал он. - Ты для другого бережешь свой девичий стыд, но пока я жив, этому не бывать! Шляхтич, голыш, хитрый лях! Только посмотрел, повертел в танце - и взял всю, а ты, казак, терпи и бейся лбом об стену! Но я достану его и сдеру с него шкуру. Знай, что Хмельницкий идет на ляхов, я тоже иду с ним и разыщу твоего голубчика хоть под землей, а когда вернусь, то принесу, как гостинец, его вражью голову и брошу ее тебе под ноги.
   Елена не слышала последних слов атамана. Боль, гнев, раны, волнение и страх лишили ее сил; страшная слабость овладела всеми ее членами, глаза ее потухли, мысли спутались, и на без чувств упала на подушки.
   Богун несколько времени от гнева не мог вымолвить ни слова на губах его появилась пена, но вдруг он увидел эту беспомощно опущенную голову, и с губ его сорвался дикий нечеловеческий крик:
   - Она умерла! Горпина! Горпина!
   И с этими словами он грохнулся на землю.
   Горпина вбежала в комнату.
   - Что с тобой?
   - Спаси, спаси! - кричал Богун.- Я убил ее, мою душу, мой свет!
   - Что ты. одурел?
   - Убил, убил! - стонал казак, ломая руки.
   Но Горпина, подойдя к княжне, тотчас же увидела, что это не смерть, а глубокий обморок, и, выпроводив за дверь Богуна, стала приводить ее в чувство.
   Княжна вскоре открыла глаза.
   - Ну, теперь ничего! - сказала колдунья. - Ты, видно, испугалась его и обмерла, но это ничего, все это пройдет, и ты поправишься. Ты, девушка, здорова, как орех, и долго еще проживешь на свете и познаешь счастье.
   - Кто ты? - спросила слабым голосом княжна.
   - Я - твоя служанка, он мне велел быть ею.
   - Где я?
   - В Чертовом Яре. Тут совсем пустыня, кроме него никого не увидишь.
   - И ты тут живешь?
   - Это наш хутор. Я - Донцова; мой брат полковник у Богуна и водит добрых молодцов на войну, а я сижу здесь и буду стеречь тебя в этой золоченой комнате. Видишь, какой терем? Как жар горит! Это все он привез для тебя.
   Елена посмотрела на красивое лицо девки, которое, казалось, было полно искренности.
   - А ты будешь добра ко мне? - спросила она ее.
   Белые зубы молодой колдуньи блеснули между улыбнувшихся губ.
   - Конечно, буду! - ответила она.- Но и ты будь же добра к атаману. Он славный молодец, он тебя...
   И ведьма, наклонившись к уху Елены, стала что-то шептать ей, наконец разразилась смехом.
   - Прочь! - крикнула княжна.
  

Глава III

  
   Два дня спустя, утром, Горпина с Богуном сидели под вербой у мельничного колеса и смотрели на пенящуюся над ним воду.
   - Береги ее, не спускай с нее глаз, чтобы она никогда не выходила из яра, говорил Богун.
   - У яра к реке выход узок, а здесь места довольно. Вели засыпать выход камнями, и тогда мы будем здесь, как на дне горшка; а если мне нужно будет, то я найду себе выход
   - Чем же вы живете?
   - Черемис сеет под скалами кукурузу, разводит виноградники и ловит птиц. А к тому и вы много привезли. Она ни в чем не будет нуждаться, разве не достанет только птичьего молока. Но не бойся из яра она не выйдет, и никто не узнает, что она здесь, если только не разболтают об этом твои молодцы.
   - Они присягнули мне, что не скажут. Они верные молодцы, не разболтают, хоть дери с них шкуру. Но ты сама говорила, что к тебе, как к ворожихе, ходят люди.
   - Иногда приходят из Рашкова, а когда проведают, то еще Бог весть откуда Но все они ждут у реки и в яр не входят - боятся. Ты видел кости? Находились такие смельчаки, которые хотели войти, - это их кости.
   - Ты их убила?
   - Кто бы ни убил, а убил. Если кто хочет ворожить, то ждет у яра, а я иду к колесу, и что увижу, то говорю им. Сейчас посмотрим и тебе, только не знаю, увижу ли что, потому что не всегда видно,
   - Лишь бы ты не увидела чего-нибудь худого.
   - Коли увижу что-нибудь худое, то не поедешь. Да и без того лучше не ехать.
   - Нужно ехать, Хмельницкий писал мне в Бар, чтобы я скорее возвращался, да и Кривонос приказал. Ляхи идут на нас с огромной силой, и мы должны собраться в кучу.
   - А когда ты вернешься?
   - Не знаю. Будет такое побоище, какого еще не бывало до сих пор. Или нам смерть, или ляхам. Если нас побьют, то я укроюсь здесь, а если мы побьем, то я вернусь за моей пташкой и поеду с нею в Киев.
   - А если погибнешь?
   - Ты должна мне сказать об этом, на то ты и колдунья.
   - Ну а если сгинешь?
   - Один раз мать родила!
   - Ба! Что же я должна тогда сделать с этой девушкой? Свернуть ей голову, что ли?
   - Дотронься только до нее - и я велю посадить тебя на кол!
   И атаман угрюмо задумался
   - Если я сгину, - продолжал он, - скажи ей, чтобы она простила меня
   - Неблагодарная эта ляшка! Не любить тебя за такую любовь? Если б это было со мной, я не перечила бы тебе!
   И с этими словами Горпина ткнула казака кулаком в бок и рассмеялась, показав при этом все свои зубы.
   - Иди к черту! - сказал Богун.
   - Ну, ну, я знаю, что ты не для меня.
   Богун всматривался в пенящуюся под колесами воду, словно сам собирался гадать себе.
   - Горпина! - сказал он, помолчав.
   - Что?
   - Когда я уеду, будет она тужить по мне?
   - Если ты не хочешь приневолить ее по-казацки, то может, и лучше, если уедешь.
   - Не могу, не хочу, не смею! Она умерла бы от этого.
   - Тогда лучше, если уедешь. Пока ты здесь, она не хочет тебя знать, а как посидит здесь со мною и Черемисом месяц-другой, то сразу станешь ей милее.

Другие авторы
  • Мещерский Владимир Петрович
  • Дмитриев Михаил Александрович
  • Игнатьев Алексей Алексеевич
  • Тэн Ипполит Адольф
  • Бентам Иеремия
  • Волкова Анна Алексеевна
  • Кольридж Самюэль Тейлор
  • Диль Шарль Мишель
  • Яковлев Михаил Лукьянович
  • Поспелов Федор Тимофеевич
  • Другие произведения
  • Беккер Густаво Адольфо - Р. А. Хачатрян. Место и значение творчества Густаво Адольфо Беккера в контексте европейского и испанского романтизма
  • Бунин Иван Алексеевич - Возвращаясь в Рим
  • Диковский Сергей Владимирович - Сундук
  • Лейкин Николай Александрович - Переписка А. П. Чехова и H. A. Лейкина
  • Большаков Константин Аристархович - Стихотворения
  • Голлербах Эрих Федорович - В. В. Розанов: жизнь и творчество
  • Бобров Семен Сергеевич - Стихотворения
  • Аблесимов Александр Онисимович - Басни
  • Кольцов Алексей Васильевич - Письмо Кн.В.Ф.Одоевскому.
  • Шатров Николай Михайлович - Эпиграмма на Карамзина
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 148 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа