Главная » Книги

Белый Андрей - Петербург, Страница 3

Белый Андрей - Петербург



nbsp;    - "Гей, гей..."
   Это покрикивал кучер...
   И карета разбрызгивала во все стороны грязь.
   Там, где взвесилась только одна туманная сырость, матово намечался сперва, потом с неба на землю спустился - грязноватый, черновато-серый Исакий; намечался и вовсе наметился: конный памятник Императора Николая; металлический Император был в форме Лейб-Гвардии; у подножия из тумана просунулся и в туман обратно ушел косматою шапкою николаевский гренадер.
   Карета же пролетела на Невский.
   Аполлон Аполлонович Аблеухов покачивался на атласных подушках сиденья; от уличной мрази его отграничили четыре перпендикулярные стенки; так он был отделен от протекающих людских толп, от тоскливо мокнущих красных оберток журнальчиков, продаваемых вон с того перекрестка.
   Планомерность и симметрия успокоили нервы сенатора, возбужденные и неровностью жизни домашней, и беспомощным кругом вращения нашего государственного колеса.
   Гармонической простотой отличалися его вкусы.
   Более всего он любил прямолинейный проспект; этот проспект напоминал ему о течении времени между двух жизненных точек; и еще об одном: иные все города представляют собой деревянную кучу домишек, и разительно от них всех отличается Петербург.
   Мокрый, скользкий проспект: там дома сливалися кубами в планомерный, пятиэтажный ряд; этот ряд отличался от линии жизненной лишь в одном отношении: не было у этого ряда ни конца, ни начала; здесь средина жизненных странствий носителя бриллиантовых знаков оказалась для скольких сановников окончанием жизненного пути.
   Всякий раз вдохновение овладевало душою сенатора, как стрелою линию Невского разрезал его лакированный куб: там, за окнами, виднелась домовая нумерация; и шла циркуляция; там, оттуда - в ясные дни издалека-далека, сверкали слепительно: золотая игла, облака, луч багровый заката; там, оттуда, в туманные дни, - ничего, никого.
   А там были - линии: Нева, острова. Верно в те далекие дни, как вставали из мшистых болот и высокие крыши, и мачты, и шпицы, проницая зубцами своими промозглый, зеленоватый туман -
   - на теневых своих парусах полетел к Петербургу оттуда Летучий Голландец из свинцовых пространств балтийских и немецких морей, чтобы здесь воздвигнуть обманом свои туманные земли и назвать островами волну набегающих облаков; адские огоньки кабачков двухсотлетие зажигал отсюда Голландец, а народ православный валил и валил в эти адские кабачки, разнося гнилую заразу...
   Поотплывали темные тени. Адские кабачки же остались. С призраком долгие годы здесь бражничал православный народ: род ублюдочный пошел с островов - ни люди, ни тени, - оседая на грани двух друг другу чуждых миров.
   Аполлон Аполлонович островов не любил: население там - фабричное, грубое; многотысячный рой людской там бредет по утрам к многотрубным заводам; и теперь вот он знал, что там циркулирует браунинг; и еще кое-что. Аполлон Аполлонович думал: жители островов причислены к народонаселению Российской Империи; всеобщая перепись введена и у них; у них есть нумерованные дома, участки, казенные учреждения; житель острова - адвокат, писатель, рабочий, полицейский чиновник; он считает себя петербуржцем, но он, обитатель хаоса, угрожает столице Империи в набегающем облаке... Аполлон Аполлонович не хотел думать далее: непокойные острова - раздавить, раздавить! Приковать их к земле железом огромного моста и проткнуть во всех направлениях проспектными стрелами...
   И вот, глядя мечтательно в ту бескрайность туманов, государственный человек из черного куба кареты вдруг расширился во все стороны и над ней воспарил; и ему захотелось, чтоб вперед пролетела карета, чтоб проспекты летели навстречу - за проспектом проспект, чтобы вся сферическая поверхность планеты оказалась охваченной, как змеиными кольцами, черновато-серыми домовыми кубами; чтобы вся, проспектами притиснутая земля, в линейном космическом беге пересекла бы необъятность прямолинейным законом; чтобы сеть параллельных проспектов, пересеченная сетью проспектов, в мировые бы ширилась бездны плоскостями квадратов и кубов: по квадрату на обывателя, чтобы... чтобы...
   После линии всех симметричностей успокаивала его фигура - квадрат.
   Он, бывало, подолгу предавался бездумному созерцанию: пирамид, треугольников, параллелепипедов, кубов, трапеций. Беспокойство овладевало им лишь при созерцании усеченного конуса.
   Зигзагообразной же линии он не мог выносить.
   Здесь, в карете, Аполлон Аполлонович наслаждался подолгу без дум четырехугольны-ми стенками, пребывая в центре черного, совершенного и атласом затянутого куба: Аполлон Аполлонович был рожден для одиночного заключения; лишь любовь к государственной планиметрии облекала его в многогранность ответственного поста.
  
   Мокрый, скользкий проспект пересекся мокрым проспектом под прямым, девяностоградусным углом; в точке пересечения линий стал городовой...
   И такие же точно там возвышались дома, и такие же серые проходили там токи людские, и такой же стоял там зелено-желтый туман. Сосредоточенно побежали там лица; тротуары шептались и шаркали; растирались калошами; плыл торжественно обывательский нос. Носы протекали во множестве: орлиные, утиные, петушиные, зеленоватые, белые; протекало здесь и отсутствие всякого носа.13 Здесь текли одиночки, и пары, и тройки-четверки; и за котелком котелок: котелки, перья, фуражки; фуражки, фуражки, перья; треуголка, цилиндр, фуражка; платочек, зонтик, перо.
   Но параллельно с бегущим проспектом был бегущий проспект с все таким же рядом коробок, нумерацией, облаками; и тем же чиновником.
   Есть бесконечность в бесконечности бегущих проспектов с бесконечностью в бесконечность бегущих пересекающихся теней. Весь Петербург - бесконечность проспекта, возведенного в энную степень.
   За Петербургом же - ничего нет.
  
   ЖИТЕЛИ ОСТРОВОВ ПОРАЖАЮТ ВАС
  
   Жители островов поражают вас какими-то воровскими ухватками; лица их зеленей и бледней всех земнородных существ; в скважину двери проникнет островитянин - какой-нибудь разночинец: может быть, с усиками; и того гляди выпросит - на вооружение фабрично-заводских рабочих; загуторит, зашепчется, захихикает: вы дадите; и потом не будете вы больше спать по ночам; загуторит, зашепчется, захихикает ваша комната: это он, житель острова - незнакомец с черными усиками, неуловимый, невидимый, его - нет как нет; он уж - в губернии; и глядишь - загуторят, зашепчутся там, в пространстве, уездные дали; загремит, загуторит в уездной дали там - Россия.
   Был последний день сентября.
   На Васильевском Острове, в глубине семнадцатой линии из тумана глядел дом огромный и серый; с дворика в дом уводила черная, грязноватая лестница: были двери и двери; одна из них отворилась.
   Незнакомец с черными усиками показался на пороге ее.
   Затем, закрыв дверь, медленно стал незнакомец спускаться; он сходил с высоты пяти этажей, осторожно ступая по лестнице; в руке у него равномерно качался не то чтобы маленький, и все же не очень большой узелочек, перевязанный грязной салфеткой с красными каймами из линючих фазанов.
   Мой незнакомец отнесся с отменною осторожностью в обращении с узелком.
   Лестница была, само собой разумеется, черной, усеянной огуречными корками и многократно ногой продавленным капустным листом. Незнакомец с черными усиками на ней поскользнулся.
   Одной рукой он тогда ухватился за лестничные перила, а другая рука (с узелком) растерянно описала в воздухе нервный зигзаг; но описыванье зигзага относилось, собственно, к локтю: незнакомец мой, очевидно, хотел охранить узелок от досадной случайности - от паденья с размаху на каменную ступень, потому что в движении локтя проявилась воистину ловкая фортель акробата: деликатную хитрость движения подсказывал некий инстинкт.
   А затем в встрече с дворником, поднимавшимся вверх по лестнице с перекинутой чрез плечо охапкою осиновых дров и загородившим дорогу, незнакомец с черными усиками снова усиленно стал выказывать деликатное попечение о судьбе своего узелка, могущего зацепить за полено; предметы, хранимые в узелке, должны были быть предметами особенно хрупкими.
   Не было бы иначе понятно поведение моего незнакомца.
   Когда знаменательный незнакомец осторожно спустился к выходной черной двери, то черная кошка, оказавшаяся у ног, фыркнула и, задрав хвост, пересекла дорогу, роняя к ногам незнакомца куриную внутренность; лицо моего незнакомца передернула судорога; голова же нервно закинулась, обнаружив нежную шею.
   Эти движения были свойственны барышням доброго времени, когда барышни этого времени начинали испытывать жажду: подтвердить необычайным поступком интересную бледность лица, сообщенную выпиванием уксуса и сосанием лимонов.
   И такие ж точно движенья отмечают подчас молодых, изнуренных бессонницей современников. Незнакомец такою бессонницею страдал: прокуренность его обиталища на то намекала; и о том же свидетельствовал синеватый отлив нежной кожи лица, - столь нежной кожи, что не будь незнакомец мой обладателем усиков, вы б, пожалуй, приняли незнакомца за переодетую барышню.
   И вот незнакомец - на дворике, четырехугольнике, залитом сплошь асфальтом и отовсюду притиснутом пятью этажами многооконной громадины. Посредине двора были сложены отсыревшие сажени осиновых дров; и был виден и отсюда кусок семнадцатой линии, обсвистанной ветром.
   Линии!
   Только в вас осталась память петровского Петербурга.
   Параллельные линии на болотах некогда провел Петр; линии те обросли то гранитом, то каменным, а то деревянным забориком. От петровских правильных линий в Петербурге следа не осталось; линия Петра превратилась в линию позднейшей эпохи: в екатерининскую округленную линию, в александровский строй белокаменных колоннад.
   Лишь здесь, меж громадин, остались петровские домики; вон бревенчатый домик; вон - домик зеленый; вот - синий, одноэтажный, с ярко-красною вывеской "Столовая". Точно такие вот домики раскидались здесь в стародавние времена. Здесь еще, прямо в нос, бьют разнообразные запахи: пахнет солью морскою, селедкой, канатами, кожаной курткой и трубкой, и прибережным брезентом.
   Линии!
   Как они изменились: как их изменили эти суровые дни!
   Незнакомец припомнил: в том вон окошке того глянцевитого домика в летний вечер июньский старушка жевала губами; с августа затворилось окошко; в сентябре принесли глазетовый гроб.
   Он думал, что жизнь дорожает и рабочему люду будет скоро - нечего есть; что оттуда, с моста, вонзается сюда Петербург своими проспектными стрелами с ватагою каменных великанов; ватага та великанов бесстыдно и нагло скоро уже похоронит на чердаках и в подвалах всю островную бедноту.
   Незнакомец мой с острова Петербург давно ненавидел: там, оттуда вставал Петербург в волне облаков; и парили там здания; там над зданиями, казалось, парил кто-то злобный и темный, чье дыхание крепко обковывало льдом гранитов и камней некогда зеленые и кудрявые острова; кто-то темный, грозный, холодный оттуда, из воющего хаоса, уставился каменным взглядом, бил в сумасшедшем парении нетопыриными крыльями; и хлестал ответственным словом островную бедноту, выдаваясь в тумане: черепом и ушами; так недавно был кто-то изображен на обложке журнальчика.
   Незнакомец это подумал и зажал в кармане кулак; вспомнил он циркуляр и вспомнил, что падали листья: незнакомец мой все знал наизусть. Эти павшие листья - для скольких последние листья: незнакомец мой стал - синеватая тень.
  
   От себя же мы скажем: о, русские люди, русские люди! Вы толпы скользящих теней с островов к себе не пускайте! Бойтесь островитян! Они имеют право свободно селиться в Империи: знать для этого чрез летийские воды14 к островам перекинуты черные и серые мосты. Разобрать бы их...
   Поздно...
   Николаевский Мост полиция и не думала разводить; темные повалили тени по мосту; между теми тенями и темная повалила по мосту тень незнакомца. В руке у нее равномерно качался не то чтобы маленький, а все же не очень большой узелочек.
  
   И, УВИДЕВ, РАСШИРИЛИСЬ, ЗАСВЕТИЛИСЬ, БЛЕСНУЛИ...
  
   В зеленоватом освещении петербургского утра, в спасительном "кажется" пред сенатором Аблеухо-вым циркулировал и обычный феномен: явление атмосферы - поток людской; тут люди немели; потоки их, набегая волнообразным прибоем, - гремели, рычали; обычное ухо же не воспринимало нисколько, что прибой тот людской есть прибой громовой.
   Спаянный маревом сам в себе поток распадался на звенья потока: протекало звено за звеном; умопостигаемо каждое удалялось от каждого, как система планет от системы планет; ближний к ближнему тут находился в таком же приблизительном отношении, в каковом находится лучевой пучок небосвода в отношении к сетчатой оболочке, проводящей в мозговой центр по нервному телеграфу смутную, звездную, промерцавшую весть.
   С предтекущей толпой престарелый сенатор сообщался при помощи проволок (телеграфных и телефонных); и поток теневой сознанью его предносился, как за далями мира спокойно текущая весть. Аполлон Аполлонович думал: о звездах, о невнятности пролетавшего громового потока; и, качаясь на черной подушке, высчитывал силу он света, воспринимаемого с Сатурна.
   Вдруг... -
   - лицо его сморщилось и передернулось тиком; судорожно закатились каменные глаза, обведенные синевой; кисти рук, одетые в черную замшу, подлетели на уровень груди, будто он защищался руками. И корпус откинулся, а цилиндр, стукнувшись в стенку, упал на колени под оголенною головой...
   Безотчетность сенаторского движенья не поддавалась обычному толкованию; кодекс правил сенатора ничего такого не предусматривал...
   Созерцая текущие силуэты - котелки, перья, фуражки, фуражки, фуражки, перья - Аполлон Аполлонович уподоблял их точкам на небосводе; но одна из сих точек, срывался с орбиты, с головокружительной быстротой понеслась на него, принимая форму громадного и багрового шара, то есть, хочу я сказать: -
   - созерцая текущие силуэты (фуражки, фуражки, перья), Аполлон Аполлонович из фуражек, из перьев, из котелков увидал с угла пару бешеных глаз: глаза выражали одно недопустимое свойство; глаза узнали сенатора; и, узнавши, сбесились; может быть, глаза поджидали с угла; и, увидев, расширились, засветились, блеснули.
   Этот бешеный взгляд был сознательно брошенным взглядом и принадлежал разночинцу с черными усиками, в пальто с поднятым воротником; углубляясь впоследствии в подробности обстоятельства, Аполлон Аполлонович скорее, чем вспомнил, сообразил еще нечто: в правой руке разночинец держал перевязанный мокрой салфеткой узелок.
   Дело было так просто: стиснутая потоком пролеток, карета остановилась у перекрестка (городовой там приподнял свою белую палочку); мимо шедший поток разночинцев, стиснутый пролетом пролеток, к потоку перпендикулярно летящих, пересекающих Невский, - этот поток теперь просто прижался к карете сенатора, нарушая иллюзию, будто он, Аполлон Аполлонович, пролетая по Невскому, пролетает за миллиардами верст от людской многоножки, попирающей тот же самый проспект: обеспокоенный, Аполлон Аполлонович вплотную придвинулся к стеклам кареты, увидевши, что всего-то он отделен от толпы тонкой стенкою и четырехвершковым пространством; тут увидал разночинца он; и стал спокойно рассматривать; что-то было достойное быть замеченным во всей невзрачной фигуре той; и наверное б физиономист, невзначай встретив на улице ту фигуру, остановился бы изумленный: и потом меж делами вспоминал бы то виденное лицо; особенность сего выражения заключалась лишь в трудности подвести то лицо под любую из существующих категорий - ни в чем более...
   Наблюдение это промелькнуло бы в сенаторской голове, если бы наблюдение это продлилось с секунду; но оно не продлилось. Незнакомец поднял глаза и - за зеркальным каретным стеклом, от себя в четырех-вершковом пространстве, увидал не лицо он, а... череп в цилиндре да огромное бледно-зеленое ухо.
   В ту же четверть секунды сенатор увидел в глазах незнакомца - ту самую бескрайность хаоса, из которой исконно сенаторский дом дозирает туманная, многотрубная даль, и Васильевский Остров.
   Вот тогда-то вот глаза незнакомца расширились, засветились, блеснули; и тогда-то вот, отделенные че-тырехвершковым пространством и стенкой кареты, за стеклом быстро вскинулись руки, закрывая глаза.
   Пролетела карета; с нею же пролетел Аполлон Аполлонович в те сырые пространства; там, оттуда - в ясные дни восходили прекрасно - золотая игла, облака и багровый закат; там, оттуда сегодня - рои грязноватых туманов.
   Там, в роях грязноватого дыма, откинувшись к стенке кареты, в глазах видел он то же все: рои грязноватого дыма; сердце забилось; и ширилось, ширилось, ширилось; в груди родилось ощущенье растущего, багрового шара, готового разорваться и раскидаться на части.
   Аполлон Аполлонович Аблеухов страдал расширением сердца.
   Все это длилось мгновенье.
   Аполлон Аполлонович, машинально надевши цилиндр и замшевой черной рукою прижавшись к скакавшему сердцу, вновь отдался любимому созерцанию кубов, чтобы дать себе в происшедшем спокойный и разумный отчет.
   Аполлон Аполлонович снова выглянул из кареты: то, что он видел теперь, изгладило бывшее: мокрый, скользкий проспект; мокрые, скользкие плиты, лихорадочно заблиставшие сентябрёвским денечком!
  
   Кони остановились. Городовой отдал под козырек. За подъездным стеклом, под бородатой кариатидою, подпиравшей камни балкончика, Аполлон Аполлонович увидал то же все зрелище: там блистала медная, тяжкоглавая булава; на восьмидесятилетнее плечо там упала темная треуголка швейцара. Восьмидесятилетний швейцар засыпал над "Биржевкою".15 Так же он засыпал позавчера, вчера. Так же он спал роковое то пятилетие... Так же проспит пятилетие впредь.
   Пять лет уж прошло с той поры, как Аполлон Аполлонович подкатил к Учреждению безответственным главой Учреждения: пять с лишком лет прошло с той поры! И были события: проволновался Китай и пал Порт-Артур.16 Но виденье годин - неизменно: восьмидесятилетнее плечо, галун, борода.
  
   Дверь распахнулась: медная булава простучала. Аполлон Аполлонович из каретного дверца пронес каменный взор в широко открытый подъезд. И дверь затворилась.
   Аполлон Аполлонович стоял и дышал.
  - "Ваше высокопревосходительство... Сядьте-с... Ишь ты, как задыхаетесь..."
  - "Все-то бегаете, будто маленький мальчик..."
  - "Посидите, ваше высокопревосходительство: отдышитесь..."
  - "Так-то вот-с..."
  - "Может... водицы?"
   Но лицо именитого мужа просветилось, стало ребяческим, старческим;' изошло все морщинками:
  - "А скажите, пожалуйста: кто муж графини?"
  - "Графини-с?.. А какой, позволю спросить?"
  - "Нет, просто графини?"
  - "?"
  - "Муж графини - графин?"
  
   "Хе-хе-хе-с..."
   А уму непокорное сердце трепетало и билось; и от этого все кругом было:
   тем - да не тем...
  
   ДВУХ БЕДНО ОДЕТЫХ КУРСИСТОЧЕК...
  
   Среди медленно протекающих толп протекал незнакомец; и вернее, он утекал в совершенном смятенье от того перекрестка, где потоком людским был притиснут он к черной карете, откуда уставились на него: череп, ухо, цилиндр.
   Это ухо и этот череп!
   Вспомнив их, незнакомец кинулся в бегство.
   Протекала пара за парой: протекали тройки, четверки; от каждой под небо вздымался дымовой столб разговора, переплетаясь, сливаясь с дымовым, смеж-нобегупщм столбом; пересекая столбы разговоров, незнакомец мой ловил их отрывки; из отрывков тех составлялись и фразы, и предложения. Заплеталась невская сплетня.
   - "Вы знаете?" - пронеслось где-то справа и погасло в набегающем грохоте.
   И потом вынырнуло опять:
  - "Собираются..."
  - "Что?"
   - "Бросить..."
Зашушукало сзади.
   Незнакомец с черными усиками, обернувшись, увидел: котелок, трость, пальто; уши, усы и нос...
   - "В кого же"?
  - "Кого, кого" - перешушукнулось издали; и вот темная пара сказала.
  - "Абл..."
   И сказавши, пара прошла.
  - "Аблеухова?"
  - "В Аблеухова?!"
   Но пара докончила где-то там...
   - "Абл... ейка меня кк...исла...тою... попробуй..."
И пара икала.
   Но незнакомец стоял, потрясенный всем слышанным:
  - "Собираются?.."
  - "Бросить?.."
  - "В Абл..."
   ..............................................................................
   - "Нет же: не собираются..."
   .................................................................................
   А кругом зашепталось:
   - "Поскорее..."
   И потом опять сзади:
   - "Пора же..."
   И пропавши за перекрестком, напало из нового перекрестка:
   - "Пора... право..."
   Незнакомец услышал не "право", а "прово-"; и докончил сам:
   - "Прово-кация?!"
   Провокация загуляла по Невскому. Провокация изменила смысл всех слышанных слов: провокацией наделила она невинное право; а "обл... ейка" она превратила в черт знает что:
   - "В Абл..."
   И незнакомец подумал:
   - "В Аблеухова".
   Просто он от себя присоединил предлог ве, ер: присоединением буквы ве и твердого знака изменился невинный словесный обрывок в обрывок ужасного содержания; и что главное: присоединил предлог незнакомец.
   Провокация, стало быть, в нем сидела самом; а он от нее убегал: убегал - от себя. Он был своей собственной тенью.
   О, русские люди, русские люди!
   Толпы зыбких теней не пускайте вы с острова: вкрадчиво тени те проникают в телесное обиталище ваше; проникают отсюда они в закоулки души: вы становитесь тенями клубообразно летящих туманов: те туманы летят искони из-за края земного: из свинцовых пространств волнами кипящего Балта; в туман искони там уставились громовые отверстия пушек.
   В двенадцать часов, по традиции, глухой пушечный выстрел торжественно огласил Санкт-Петербург, столицу Российской Империи: все туманы разорвались и все тени рассеялись.
   Лишь тень моя - неуловимый молодой человек - не сотрясся и не расплылся от выстрела, беспрепятственно совершая свой пробег до Невы. Вдруг чуткое ухо моего незнакомца услышало за спиною восторженный шепот:
  - "Неуловимый!.."
  - "Смотрите - Неуловимый!.."
  - "Какая смелость!.."
   И когда, уличенный, повернулся он своим островным лицом, то увидел в упор на себя устремленные глазки двух бедно одетых курсисточек...
  
   ДА ВЫ ПОМОЛЧИТЕ!..
  
   - "Быбы... быбы..."
   Так громыхал мужчина за столиком: мужчина громадных размеров; кусок желтой семги он запихивал в рот и, давясь, выкрикивал непонятности. Кажется он выкрикивал:
   "Вы-бы..."
   Но слышалось:
   - "Бы-бы..."
   И компания тощих пиджачников начинала визжать:
   - "А-ахха-ха, аха-ха!.."
  
   Петербургская улица осенью проницает весь организм: леденит костный мозг и щекочет дрогнувший позвоночник; но как скоро с нее попадешь ты в теплое помещение, петербургская улица в жилах течет лихорадкой. Этой улицы свойство испытывал сейчас незнакомец, войдя в грязненькую переднюю, набитую туго: черными, синими, серыми, желтыми польтами, залихватскими, вислоухими, кургузыми шапками и всевозможной калошей. Обдавала теплая сырость; в воздухе повисал белеющий пар: пар блинного запаха.
   Получив обжигающий ладонь номерок от верхнего платья, разночинец с парою усиков наконец вошел в зал...
   - "А-а-а..."
   Оглушили его сперва голоса.
  - "Ра-аа-ков... ааа... ах-ха-ха..."
  - "Видите, видите, видите..."
  - "Не говорите..."
  - "Ме-емме..."
  - "И водки..."
  - "Да помилуйте... да подите... Да как бы не так..."
   Все то бросилось ему в лоб; за спиною же, с Невского, за ним вдогонку бежало:
  - "Пора... право..."
  - "Что право?"
  - "Кация - акация - кассация..."
  - "Бл..."
  - "И водки..." . .
  
   Ресторанное помещение состояло из грязненькой комнатки; пол натирался мастикою; стены были расписаны рукой маляра, изображая там обломки шведской флотилии, с высоты которых в пространство рукой указывал Петр; и летели оттуда пространства синькою белогривых валов; в голове незнакомца же полетела карета, окруженная роем...
  - "Пора..."
  - "Собираются бросить..."
  - "В Абл..."
  - "Прав..."
   Ах, праздные мысли!..
   На стене красовался зеленый кудреватый шпинат, рисовавший зигзагами плезиры петергофской натуры 17 с пространствами, облаками и с сахарным куличом в виде стильного павильончика.
   - "Вам с пикончиком?"18
   Одутловатый хозяин из-за водочной стоечки обращался к нашему незнакомцу.
   - "Нет, без пикону мне".
   А сам думал: почему был испуганный взгляд - за каретным стеклом: выпучились, окаменели и потом закрылись глаза; мертвая, бритая голова прокачалась и скрылась; из руки - черной замшевой - его по спине не огрел и злой бич циркуляра; черная замшевая рука протряслась там безвластно; была она не рука, а... ручоночка...
   Он глядел: на прилавке сохла закуска, прокисали все какие-то вялые листики под стеклянными колпаками с грудою третьеводнишних перепрелых котлеток.
   - "Еще рюмку..."
  
   Там вдали посиживал праздно потеющий муж с преогромною кучерской бородою, в синей куртке, в смазных сапогах поверх серых солдатского цвета штанов. Праздно потеющий муж опрокидывал рюмочки; праздно потеющий муж подзывал вихрастого полового:
  - "Чего извоетс?.."
  - "Чаво бы нибудь..."
  - "Дыньки-с?"
  - "К шуту: мыло с сахаром твоя дынька..."
  - "Бананчика-с?"
  - "Неприличнава сорта фрухт..."
  - "Астраханского винограду-с?"
  
   Трижды мой незнакомец проглотил терпкий бесцветно блистающий яд, которого действие напоминает действие улицы: пищевод и желудок лижут сухим языком его мстительные огни, а сознание, отделяясь от тела, будто ручка машинного рычага, начинает вертеться вокруг всего организма, просветляясь невероятно... на один только миг.
   И сознание незнакомца на миг прояснилось: и он вспомнил: безработные голодали там; безработные там просили его; и он обещал им; и взял от них - да? Где узелочек? Вот он, вот - рядом, тут... Взял от них узелочек.
   В самом деле: та невская встреча повышибла память.
  
  - "Арбузика-с?"
  - "К шуту арбузик: только хруст на зубах; а во рту - хоть бы что..."
  - "Ну так водочки..."
   Но бородатый мужчина вдруг выпалил:
   - "Мне вот чего: раков..."
   Незнакомец с черными усиками уселся за столик, поджидать ту особу, которая...
  
   - "Не желаете ль рюмочку?"
   Праздно потеющий бородач весело подмигнул.
  - "Благодарствуйте..."
  - "Отчего же-с?"
  - "Да пил я..."
  - "Выпили бы и еще: в маем кумпанействе..."
   Незнакомец мой что-то сообразил: подозрительно поглядел он на бородача, ухватился за мокренький узелочек, ухватился за оборванный листик (для газетного чтения); и им, будто бы невзначай, прикрыл узелочек.
   - "Тульские будете?"
   Незнакомец с неудовольствием оторвался от мысли и сказал с достаточной грубостью - сказал фистулою:
  - "И вовсе не тульский..."
  - "Аткелева ж?..."
  - "Вам зачем?"
  - "Так..."
  - "Ну: из Москвы..."
   И плечами пожавши, сердито он отвернулся.
  
   И он думал: нет, он не думал - думы думались сами, расширяясь и открывая картину: брезенты, канаты, селедки; и набитые чем-то кули: неизмеримость кулей; меж кулями в черную кожу одетый рабочий синеватой рукой себе на спину взваливал куль, выделяясь отчетливо на тумане, на летящих водных поверхностях; и куль глухо упал: со спины в нагруженную балками барку; за кулем - куль; рабочий же (знакомый рабочий) стоял над кулями и вытаскивал трубочку с пренелепо на ветре плясавшим одежды крылом.
  
  - "По камерческой части?"
(Ах ты, Господи!)
  - "Нет: просто - так..."
И сам сказал себе:
  - "Сыщик..."
  - "Вот оно: а мы - в кучерах..."
  
  - "Шурин та мой у Кистинтина Кистинтиновича
кучером..."
  - "Ну и что ж?"
  - "Да что ж: ничаво - здесь сваи..."
   Ясное дело, что - сыщик: поскорее бы приходила особа.
   Бородач между тем горемычно задумался над тарелкою несъеденных раков, крестя рот и протяжно зевая:
   - "О, Господи, Господи!.."
   О чем были думы? Васильевские? Кули и рабочий? Да - конечно: жизнь дорожает, рабочему нечего есть.
   Почему? Потому что: черным мостом туда вонзается Петербург; мостом и проспектными стрелами, - чтоб под кучами каменных гробов задавить бедноту; Петербург ненавидит он; над полками проклятыми зданий, восстающими с того берега из волны облаков, - кто-то маленький воспарял из хаоса и плавал там черною точкою: все визжало оттуда и плакало:
   - "Острова раздавить!.."
   Он теперь только понял, что было на Невском Проспекте, чье зеленое ухо на него поглядело в расстоянии четырех вершков - за каретным стеклом; маленький там дрожащий смертёныш тою самою был летучею мышью, которая, воспаря, - мучительно, грозно и холодно, угрожала, визжала...
  
   Вдруг -...
   Но о вдруг мы - впоследствии.
  
   ПИСЬМЕННЫЙ СТОЛ ТАМ СТОЯЛ
  
   Аполлон Аполлонович прицеливался к текущему деловому дню; во мгновение ока отчетливо пред ним восставали: доклады вчерашнего дня; отчетливо у себя на столе он представил сложенные бумаги, порядок их и на этих бумагах им сделанные пометки, форму букв тех пометок, карандаш, которым с небрежностью на поля наносились: синее "дать ходъ"с хвостиком твердого знака, красное "справка" с росчерком на "а".
   В краткий миг от департаментской лестницы до дверей кабинета Аполлон Аполлонович волею перемещал центр сознанья; всякая мозговая игра отступала на край поля зрения, как вон те белесоватые разводы на белом фоне обой: кучечка из параллельно положенных дел перемещалась в центр того поля, как вот только что в центр этот упадавший портрет.
   А - портрет? То есть: -
  
   И нет его - и Русь оставил он...19
  
   Кто он? Сенатор? Аполлон Аполлонович Абле-ухов? Да нет же: Вячеслав Константинович...20 А он, Аполлон Аполлонович?
  
   И мнится - очередь за мной,
   Зовет меня мой Дельвиг милый...21
  
   Очередь - очередь: по очереди -
  
   И над землей сошлися новы тучи
   И ураган их...22
  
   Праздная мозговая игра!
   Кучка бумаг выскочила на поверхность: Аполлон Аполлонович, прицелившись к текущему деловому дню, обратился к чиновнику:
  - "Потрудитесь, Герман Германович, приготовить мне дело - то самое, как его..."
  - "Дело дьякона Зракова с приложением вещественных доказательств в виде клока бороды?"
  - "Нет, не это..."
  - "Помещика Пузова, за номером?.."
  - "Нет: дело об Ухтомских Ухабах..."
   Только что он хотел открыть дверь, ведущую в кабинет, как он вспомнил (он было и вовсе забыл): да, да - глаза: расширились, удивились, сбесились - глаза разночинца... И зачем, зачем был зигзаг руки?.. Пренеприятный. И разночинца он как будто бы видел - где-то, когда-то: может быть, нигде, никогда...
   Аполлон Аполлонович открыл дверь кабинета.
   Письменный стол стоял на своем месте с кучкою деловых бумаг: в углу камин растрещался поленьями; собираясь погрузиться в работу, Аполлон Аполлонович грел у камина иззябшие руки, а мозговая игра, ограничивая поле сенаторского зрения, продолжала там воздвигать свои туманные плоскости.
  
   РАЗНОЧИНЦА ОН ВИДЕЛ
  
   - "Николай Аполлонович... "
   Тут Аполлон Аполлонович...
  - "Нет-с: позвольте..."
  - "?.."
  - "Что за чертовщина?"
   Аполлон Аполлонович остановился у двери, потому что - как же иначе?
   Невинная мозговая игра самопроизвольно вновь вдвинулась в мозг, то есть в кучу бумаг и прошений: мозговую игру Аполлон Аполлонович счел бы разве обоями комнаты, в чьих пределах созревали проекты; Аполлон Аполлонович к произвольности мысленных сочетаний относился, как к плоскости: плоскость эта, однако, порой раздвигалась, пропускала в центр умственной жизни за сюрпризом (как, например, вот сейчас).
   Аполлон Аполлонович вспомнил: разночинца однажды он видел.
   Разночинца однажды он видел - представьте себе - у себя на дому.
   Помнит: как-то спускался он с лестницы, отправляясь на Выход; на лестнице Николай Аполлонович, перегнувшийся чрез перила, с кем-то весело разговаривал: о знакомствах Николая Аполлоновича государственный человек не считал себя вправе осведомляться; чувство такта естественно тогда помешало ему спросить напрямик:
   - "А скажи-ка мне, Коленька, кто такое это тебя посещает, голубчик мой?"
   Николай Аполлонович опустил бы глаза:
   - "Да так себе, папаша: меня посещают..."
Разговор и прервался бы.
   Оттого-то вот Аполлон Аполлонович не заинтересовался нисколько и личностью разночинца, там глядевшего из передней в своем темном пальто; у незнакомца были те самые черные усики и те самые поразительные глаза (вы такие б точно глаза встретили ночью в московской часовне Великомученика Пантелеймона, что у Никольских ворот: - часовня прославлена исцелением бесноватых; вы такие бы точно глаза встретили б на портрете, приложенном к биографии великого человека; и далее: в невропатической клинике и даже психиатрической).
   Глаза и тогда: расширились, заиграли, блеснули; значит: то уже было когда-то, и, может быть, то повторится.
  - "Обо всем - так-с, так-с..."
  - "Надо будет..."
  - "Навести точнейшую справку..."
   Свои точнейшие справки получал государственный человек не прямым, а окольным путем.
  
   Аполлон Аполлонович посмотрел за дверь кабинета: письменные столы, письменные столы! Кучи дел! К делам склоненные головы! Скрипы перьев! Шорохи переворачиваемых листов! Какое кипучее и могучее бумажное производство!
   Аполлон Аполлонович успокоился и погрузился в работу.
  
   СТРАННЫЕ СВОЙСТВА
  
   Мозговая игра носителя бриллиантовых знаков отличалась странными, весьма странными, чрезвычайно странными свойствами:23 черепная коробка его становилася чревом мысленных образов, воплощавшихся тотчас же в этот призрачный мир.
   Приняв во внимание это странное, весьма странное, чрезвычайно странное обстоятельство, лучше бы Аполлон Аполлонович не откидывал от себя ни одной праздной мысли, продолжая и праздные мысли носить в своей голове: ибо каждая праздная мысль развивалась упорно в пространственно-временной образ, продолжая свои - теперь уже бесконтрольные - действия вне сенаторской головы.
   Аполлон Аполлонович был в известном смысле как Зевс: из его головы вытекали боги, богини и гении. Мы уже видели: один такой гений (незнакомец с черными усиками), возникая как образ, забытийствовал далее прямо уже в желтоватых невских пространствах, утверждая, что вышел он - из них именно: не из сенаторской головы; праздные мысли оказались и у этого незнакомца; и те праздные мысли обладали все теми же свойствами.
   Убегали и упрочнялись.
   И одна такая бежавшая мысль н

Другие авторы
  • Домбровский Франц Викентьевич
  • Херасков Михаил Матвеевич
  • Ковалевская Софья Васильевна
  • Анненская Александра Никитична
  • Джакометти Паоло
  • Роллан Ромен
  • Баратынский Евгений Абрамович
  • Заблудовский Михаил Давидович
  • Бодянский Осип Максимович
  • Аксаков Константин Сергеевич
  • Другие произведения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Речь об истинном значении поэзии, написанная... А. Метлинским
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Рассказ о великом знании
  • Клопшток Фридрих Готлиб - Погребение Клопштоково
  • Крыжановская Вера Ивановна - Законодатели
  • Соловьев Сергей Михайлович - История России с древнейших времен. Том 12
  • Дмитриев Иван Иванович - Гебры и школьный учитель
  • Новиков Николай Иванович - Живописец. Третье издание 1775 г.
  • Баранцевич Казимир Станиславович - Разгром
  • Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич - Голенищев-Кутузов А. А.: биобиблиографическая справка
  • Тумповская Маргарита Мариановна - Колчан Н. С. Гумилева
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 327 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа