Главная » Книги

Белый Андрей - Петербург, Страница 23

Белый Андрей - Петербург


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

ет вливать в рот насильно холодную воду...
   Но, вставая с полу, увидеть: - у себя под ногами ту же все темно-красную липкость, которая сюда шлепнула после громкого звука; она шлепнула из пробоины с лоскутом отодранной кожи... (с какого же места?). Поднять взор - и над собою увидеть, как к стене прилипло...
   Брр!... Тут лишиться вдруг чувств.
   Разыграть комедию до конца.
   Через сутки всего перед наглухо заколоченным гробом (ибо нечего хоронить) - отчеканивать перед гробом акафист,4 наклоняясь над свечкой в мундире с обтянутой талией.
   Через два всего дня свежевыбритый, мраморный, богоподобный свой лик уткнувши в меха ни-колаевки, проследовать к катафалку, на улицу, с видом невинного ангела; и сжимать в белолайко-вых пальцах фуражку, следуя скорбно до кладбища в сопровождении всей сановной той свиты... за цветочною грудой (за гробом). На своих дрожащих руках груду эту протащат по лестнице зла-тогрудые, белоштанные старички - при шпагах, при лентах.
   Будут груду влачить восемь лысеньких старичков.
   И - да, да!
   Дать следствию показания, но такие, которые... на кого бы то ни было (разумеется, не намеренно)... будет все же брошена тень; и должна быть тень брошена - тень на кого бы то ни было; если нет, - тень падет на него... Как же иначе?
   Тень будет брошена.
  
   Дурачок, простачок
   Коленька танцует:
   Он надел колпачок -
   На коне гарцует.
  
   И ему стало ясно: самый тот миг, когда Николай Аполлонович героически обрекал себя быть исполнителем казни - казни во имя идеи (так думал он), этот миг, а не что иное, явился создателем вот такого вот плана, а не серый проспект, по которому он все утро метался; действие во имя идеи соединилось, как ни был взволнован он, с диавольским хладнокровным притворством и, может быть, с оговорами: оговорами неповиннейших лиц (всего удобнее камердинера: к нему ведь таскался племянник, воспитанник ремесленной школы, и, как кажется, беспартийный, но... все-таки...).
   На хладнокровие расчет все же был. К отцеубийству присоединялась тут ложь, присоединялась и трусость; но, что главное, - подлость.
  
   Благороден, строен, бледен,
   Волоса, как лен,
   Мыслью щедр и чувством беден
   Н. А. А... Кто ж он?
  
   Он - подлец...
   Все, протекшее за эти два дня, было фактами, где факт был чудовище; груда фактов, то есть стая чудовищ; фактов не было до этих двух дней; и не гнались чудовища. Николай Аполлонович спал, читал, ел; даже, он вожделел: к Софье Петровне; словом: все текло в рамках.
   Но, и - но!..
   Он и ел, не как все, и любил, не как все; не как все, испытывал вожделение: сны бывали тяжелые и тупые; а пища казалась безвкусной, самое вожделение после моста приняло пренелепый оттенок - издевательства при помощи домино; и опять-таки: отца - ненавидел. Что-то было такое, что тянулось за ним, что бросало особенный свет на отправление всех его функций (отчего он все вздрагивал, отчего руки болтались, как плети? И улыбка стала - лягушечьей); это что-то не было фактом, но факт оставался; факт этот - в что-то.
   В чем что-то?
   В обещании партии? Обещания своего назад он не брал; и хотя он не думал, но... другие тут думали, вероятно (мы знаем, что думал Липпанченко); и ведь вот, он по-странному ел и по-странному спал, вожделел, ненавидел по-странному тоже... Так же странной казалась его небольшая фигурка - на улице; с бьющимся в ветре крылом николаевки, и будто сутулая...
   Итак, в обещании, возникшем у моста - там, там: в сквозняке приневского ветра, когда за плечами увидел он котелок, трость, усы (петербургские обитатели отличаются - гм-гм - свойствами!..)
   И опять-таки самое стояние у моста есть только следствие того, что на мост погнало; а гнало его вожделение; самые страстные чувства переживались им как-то не так, воспламенялся не так он, не по-хорошему, холодно.
   Дело, стало быть, в холоде.
   Холод запал еще с детства, когда его, Коленьку, называли не Коленькой, а - отцовским отродьем! Ему стало стыдно. После смысл слова "отродье" ему открылся вполне (чрез наблюдение над позорными замашками из жизни домашних животных), и, помнится, - Коленька плакал; свой позор порождения перенес он и на виновника своего позора: на отца.
   Он, бывало, часами простаивал перед зеркалом, наблюдая, как растут его уши: они вырастали.
   Тогда-то вот Коленька понял, что все, чтб ни есть на свете живого, - "отродье", что людей-то и нет, потому что они - "порождения"; сам Аполлон Аполлонович, оказался и он "порождением"; то есть неприятною суммою из крови, кожи и мяса - неприятною, потому что кожа - потеет, мясо - портится на тепле; от крови же разит запахом не первомайских фиалочек.
   Так его душевная теплота отождествлялась с необозримыми льдами, с Антарктикой, что ли; он же - Пирри, Нансен, Амундсен6 - круговращался там в льдах; или его теплота становилась кровавою слякотью (человек, как известно, есть слякоть, зашитая в кожу).
   Души-то, стало быть, не было.
   Он свою, родную плоть - ненавидел; а к чужой - вожделел. Так из самого раннего детства он в себе вынашивал личинки чудовищ: а когда созрели они, то
   повылезли в двадцать четыре часа и обстали - фактами ужасного содержания. Николай Аполлонович был заживо съеден; перелился в чудовищ. Словом, сам стал чудовищами.
  - "Лягушонок!"
  - "Урод!"
  - "Красный шут!"
   Вот именно: при нем кровью шутили, называли "отродьем"; и над собственной кровью зашутил - "шут"; "шут" не был маскою, маской был "Николай Аполлонович"...
   Преждевременно разложилась в нем кровь.
   Преждевременно она разложилась; оттого-то он, видно, и вызывал отвращение; оттого-то странной казалась его фигурка на улице.
   Этот ветхий, скудельный сосуд должен был разорваться: и он разрывался.
  
   УЧРЕЖДЕНИЕ
  
   Учреждение...
   Кто-то его учредил; с пой поры оно есть; а до той поры было - одно время оно. Так гласит нам "Архив".
   Учреждение.
   Кто-то его учредил, до него была тьма, кто-то над тьмою носился; была тьма и был свет - циркуляр за номером первым, под циркуляром последнего пятилетия была подпись: "Аполлон Аблеухов"; в тысяча девятьсот пятом году Аполлон Аполлонович Аблеухов был душой циркуляров.
   Свет во тьме светит. Тьма не объяла его.
   Учреждение...
   И - торс козлоногой кариатиды. С той поры, как к крыльцу его подлетела карета, влекомая парой взмыленных вороных лошадей, с той поры, как придворный лакей в треуголке, косо надетой на голову, и в крылатой шинели в первый раз распахнул лакированный, штемпелеванный бок и, щелкнувши, дверце откинуло коронками украшенный герб (единорог, прободающий рыцаря); с той поры, как из траурных подушек кареты на подъездный гранит наступила ботинкой пергаментноликая статуя; с той поры, как впервые, отдавая поклоны, рука, облеченная в кожу перчатки, коснулася края цилиндра: - с той поры еще более крепкая власть придавила собой Учреждение, которое бросило над Россией свою крепкую власть.
   Повосстали параграфы, похороненные в пыль.
   Поражает меня самое начертанье параграфа: падают на бумагу два совокупленных крючка, - уничтожаются бумажные стопы; параграф - пожиратель бумаг, то есть бумажная филоксера;6 в произвол темной бездны, как клещ, вопьется параграф, - и право же: в нем есть что-то мистическое: он - тринадцатый знак зодиака.7
   Над громадною частью России размножался параграфом безголовый сюртук, и приподнялся параграф, вдунутый сенаторской головою - над шейным крахмалом; по белоколонным нетопленым залам и красного сукна ступеням завелась безголовая циркуляция, циркуляцией этой заведовал Аполлон Аполлонович.
   Аполлон Аполлонович - популярнейший в России чиновник за исключением... Коншина (чей неизменный автограф носите вы на кредитных билетах).
   Итак: -
   Учреждение - есть. В нем есть Аполлон Апол-лонович: верней "был", потому что он умер... -
   - Я недавно был на могиле: над тяжелою черномраморной глыбою поднимается черномраморный восьмиконечный крест; под крестом явственный горельеф, высекающий
огромную голову, исподлобья сверлящую вас пустотою зрачков; демонический, мефистофель-ский рот! Ниже - скромная подпись: "Аполлон Аполлонович Аблеухов - сенатор"... Год рождения, год кончины... Глухая могила!... -
   - Есть Аполлон Аполлонович: есть в директорском кабинете: ежедневно бывает в нем, за исключением дней геморроя.
   Есть, кроме того, в Учреждении кабинеты... задумчивости.
   И есть просто комнаты; более всего - зал; столы в каждой зале. За столами писцы; на стол приходится пара их; перед каждым: перо и чернила и почтенная стопка бумаг; писец по бумаге поскрипывает, переворачивает листы, листом шелестит и пером верещит (думаю, что зловещее растение "вереск" происходит от верещания); так ветер осенний, невзгодный, который заводят ветра - по лесам, по оврагам; так и шелест песка - в пустырях, в солончаковых пространствах - оренбургских, самарских, саратовских; -
   - тот же шелест стоял над могилой: грустный шелест берез; падали их сережки, их
юные листья на черномраморный, восьмиконечный крест, и - мир его праху! -
   Словом: есть Учреждение.
   Не прекрасная Прозерпина8 уносится в царство Плутона9 чрез страну, где кипит белой пеной Коцит:10 каждодневно уносится в Тартар11 похищенный Хароном 12 сенатор на всклокоченных, взмыленных, вороногривых конях; над вратами печального Тартара бородатая повисает кариатида Плутона. Плещутся флегетоновы волны:13 бумаги.
   В своем директорском кабинете Аполлон Аполлонович Аблеухов сидит ежедневно с напруженной височною жилою, заложив ногу на ногу, а жиловатую руку - за отворот сюртука; трещат поленья камина, шестидесятивосьмилетний старик дышит бациллой параграфа, то есть совокупленьем крючков; и дыхание это облетает громадное пространство России: ежедневно десятую часть нашей родины покрывает нетопыриное крыло облаков. Аполлон Аполлонович Аблеухов, осененный счастливою мыслию, заложив ногу на ногу, руку - за отворот сюртука, надувает тогда пузырем свои щеки; он тогда, будто дует (такова уж привычка); холодочки продувают по нетопленым залам; завиваются смерчевые воронки разнообразных бумаг; от Петербурга начинается ветер, на окраине где-нибудь разрежается ураган.
   Аполлон Аполлонович сидит в кабинете... и дует.
   И сгибаются спины писцов; и листы шелестят: так бегают ветры - по суровым, сосновым вершинам... Потом втянет щеки; и все - шелестит: сухая, бумажная стая, как роковой листопад, разгоняется от Петербурга... до Охотского моря.
   Раскидается холодная свистопляска - do полям, по лесам, по селам, чтоб гудеть, нападать, хохотать, чтобы градом, дождем, гололедицей искусывать лапы и руки - птиц, зверей, подорожного путника, опрокидывать на него полосатые бревна шлахт-бау-мов, - полосатой верстой из канавы выскакивать на шоссе, надмеваться оскаленной цифрою, обнаруживать бездомность и бесконечность пути и протягивать мрачные мрежи из реющих мороков...
   Север, север родимый!..
   Аполлон Аполлонович Аблеухов - человек городской и вполне благовоспитанный господин: сидит у себя в кабинете в то время, как тень его, проницая камень стены... бросается в полях на прохожих: посвистом молодецким, разбойным она гуляет в пространствах - самарских, тамбовских, саратовских - в буераках и в желтых песчаниках, в чертопо-лохах, в полыни, или в диком татарнике, обнажает песчаные лысины, рвет высоковерхие скирды, раздувает в овине подозрительный огонек; деревенский красный петух - от нее зарождается; ключевой самородный колодезь - от нее засоряется; как падет на посев вредоносными росами, - от него худеет посев; скот - гниет...
   Умножает и роет овраги.
   Шутники сказали бы верно: не Аполлон Аполлонович, а... Аквилон Аполлонович.14
   Умножение количества за день перед писцом пролетевшей бумаги, выдуваемой из дверей Учреждения, умножение этой бумаги на количество бумагу гонящих писцов образует произведение, то есть бумажное производство, вывозимое не возами, а фурами.
   Под каждою бумагою подпись: "Аполлон Аблеухов".
   Та бумага несется по железнодорожным ветвям от железнодорожного центра: от Санкт-Петербурга; и - до губернского города; растрепав свою стаю по соответственным центрам, Аполлон Аполлонович творит в этих центрах новые очаги бумажного производства.
   Обыкновенно бумага с (имя рек) подписью циркулирует до губернского управления; получают бумагу все статские (я разумею - советники): Чичибабины, Сверчковы, Шестковы, Тетерько, Иванчи-Иванчевские; от губернского города соответственно уже Иванчи-Иванчевский рассылает бумаги до городов: Мухоединска, Лихова, Гладова, Мороветринска и Пупинска (городов все уездных); Козлородов, асессор, тогда получает бумагу.
   Вся картина меняется.
   Козлородов, асессор, получивший бумагу, должен бы тотчас сам усесться на бричку, на таратайку, или на тряские дрожки, чтобы заплясать по колдобинам - чрез поля, чрез леса, по весям, по грязям, - и увязнуть медлительно в глинах или в бурых песках, подвергая себя нападению полосатых, приподнятых верст и полосатых шлахтбаумов (в пустырях Аполлон Аполлонович нападает на путников); вместо ж этого Козлородов просто сует в боковой свой карман запрос Иванчи-Иванчевского.
   И идет себе в клуб.
   Аполлон Аполлонович одинок: и так уже тысяча-рится он в верстах; и ему одному не поспеть; не поспеть и Иванчи-Иванчевским. Козлородовых - тысячи; за ними стоит обыватель, которого Аблеухов боится.
   Поэтому Аполлон Аполлонович и сокрушает лишь пограничные знаки своего кругозора: и места лишаются - Иванчевские, Тетерько, Сверчковы.
   Козлородов бессменен.
   Пребывая за пределами досягаемости - за оврагами, за колдобинами, за лесами - он винтит себе в Пупинске.
   Хорошо еще, что пока он винтит.
  
   ОН ВИНТИТЬ ПЕРЕСТАЛ
  
   Аполлон Аполлонович одинок.
   Не поспевает он. И стрела его циркуляра не проницает уездов: ломается. Лишь, пронзенный стрелой, кое-где слетит Иванчевский; да Козлородовы на Сверчкова устроют облаву. Аполлон Аполлонович из Пальмиры, из Санкт-Петербурга, разразится бумажною канонадой, - и (в последнее время) даст маху.
   Обыватели бомбы эти и стрелы давно окрестили названием: мыльные пузыри.
   Стрелометатель, - тщетно он слал зубчатую Аполлонову молнию; переменилась история; в древние мифы не верят; Аполлон Аполлонович Аблеухов - вовсе не бог Аполлон: он - Аполлон Аполлонович, петербургский чиновник. И - тщетно стрелял в Иванчевских.
   Бумажная циркуляция уменьшалась за все эти последние дни; ветер противный дул: пахнущая типографским шрифтом бумага начинала подтачивать Учреждение - прошениями, предъявлениями, незаконной угрозой и жалобой; и так далее, далее: тому подобным предательством.
   Ну и что же за гнусное обхождение в отношеньи к начальству циркулировало среди обывателей? Пошел прокламационный тон.
   И - что это значило?
   Очень многое: непроницаемый, недосягаемый Козлородов, асессор, где-то там, понаглел; и тронулся из провинций на Иванчи-Иванчевских: в одном пункте пространства толпа растащила на колья бревенчатый частокол, а... Козлородов отсутствовал; в другом пункте оказались повыбиты стекла Казенного Учреждения, а Козлородов - отсутствовал тоже.
   От Аполлона Аполлоновича поступали проекты, поступали советы, поступали приказы: приказы посыпались залпами; Аполлон Аполлонович сидел в кабинете с надутою височною жилою все последние эти недели, диктуя за приказом приказ; и приказ за приказом уносился бешеной стреловидною молнией в провинциальную тьму; но тьма наступала; прежде только грозила она с горизонтов; теперь заливала уезды и хлынула в Пупинск, чтоб оттуда, из Пупинска, грозить губернскому центру, откуда, заливаемый тьмой, в тьму слетел Иванчевский.
   В это время в самом Петербурге, на Невском, по-казалася провинциальная тьма в виде темной шапки манджурской; та шапка сроилась и дружно прошлась по проспектам; на проспектах дразнилась она кумачовою тряпкою (денек такой выдался): в этот день и кольцо многотрубных заводов перестало выкидывать дым.
   Громадное колесо механизма, как Сизиф, вращал Аполлон Аполлонович; по крутому подъему истории он пять лет катил колесо безостановочно вверх; лопались властные мускулы; но все чаще вытарчивал из-под мускулов власти ни чему не причастный костяк, то есть вытарчивал - Аполлон Аполлонович Аблеухов, проживающий на Английской Набережной.
   Потому что воистину чувствовал он себя обглоданным костяком, от которого отвалилась Россия.
   Правду сказать: Аполлон Аполлонович и до роковой этой ночи показался иным его наблюдавшим сановникам каким-то ободранным, снедаемым тайной болезнью, проткнутым (лишь в последнюю ночь он отек); ежедневно со стонами он кидался в карету цвета воронова крыла, в пальтеце цвета воронова крыла и в цилиндре - цвета воронова крыла; два вороногривых коня бледного уносили Плутона.
   По волнам Флегетона несли его в Тартар: здесь, в волнах, он барахтался.
   Наконец, - многими десятками катастроф (сменами, например, Иванчевских и событъями в Пупинске) флегетоновы волны бумаг ударились в колесо громадной машины, которую сенатор вращал; у Учреждения обнаружилась брешь - Учреждения, которых в России так мало.
   Вот когда случился подобный, ни с чем не сравнимый скандал, как говорили впоследствии, - то из бренного тела носителя бриллиантовых знаков в двадцать четыре часа улетучился гений; многие даже боялись, что он спятил с ума. В двадцать четыре часа - нет, часов в двенадцать, не более (от полуночи до полудня) - Аполлон Аполлонович Аблеухов стремительно полетел со ступенек служебной карьеры.
   Пал он во мнении многих.
   Говорили впоследствии, что тому причиною послужил скандал с его сыном: да, на вечер к Цукатовым еще прибыл муж государственной важности; но когда обнаружилось, что с вечера бежал его сын, обнаружились также и все недостатки сенатора, начиная с образа мыслей и кончая - росточком; а когда ранним утром появились сырые газеты и мальчишки-газетчики бегали по улицам с криками "Тайна Красного домино", то сомнения не было никакого.
   Аполлон Аполлонович Аблеухов был решительно вычеркнут из кандидатского списка на исключительной важности ответственный пост.
   Пресловутая заметка газеты - но вот она: "Чинами сыскной полиции установлено, что смущающие за последние дни толки о появлении на улицах Петербурга неизвестного домино опираются на несомненные факты; след мистификатора найден: подозревается сын высокопо-ставленного сановника, занимающего административный пост; полицией приняты меры".
   С этого дня начался и закат сенатора Аблеухова.
   Аполлон Аполлонович Аблеухов родился в тысяча восемьсот тридцать седьмом году (в год смерти Пушкина); детство его протекало в Нижегородской губернии, в старой барской усадьбе; в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году он окончил курс в Училище Правоведения; в тысяча восемьсот семидесятом году был назначен профессором Санкт-Петербургского Университета по кафедре Ф... П...; в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году состоял вице-директором, а в тысяча восемьсот девяностом - директором N. N. департамента; в следующем году был высочайшим указом он назначен в Правительствующий Сенат; в девятисотом году он стал во главе Учреждения.
   Вот его curriculum vitae.
  
   УГОЛЬНЫЕ ЛЕПЕШКИ
  
   Вот уже зеленоватое просветление утра, а Семеныч - не сомкнул за ночь глаз! Все-то он в каморке кряхтел, переворачивался, возился, нападала зевота, чесотка и - прости прегрешения наши, о, Господи! - чох; при всем эдаком - тому подобные размышления:
   - "Анна Петровна-то, матушка, прибыла из Гишпании - пожаловала..."
   Сам себе Семеныч про это:
  - "Да-с... Отворяю я, етта, дверь.,. Вижу, так себе, посторонняя барыня... Незнакомая и в заграничном наряде... А она, етта, мне..."
  - "Аааа..."
  - "Етта мне..."
  - "Прости прегрешения наши, о, Господи".
   И валила зевота.
   Уже и тетюринская проговорила труба (тетюрин-ской фабрики); уже и свистнули пароходики; электричество на мосту: фук - и нет его... Сбросивши с себя одеяло, приподнялся Семеныч: большим пальцем ноги колупнул половик.
   Расшушукался.
  - "Я ему: ваше, мол, высокопревосходительство, барин - так мол и так... А они, етта, - да..."
  - "Никакого внимания..."
  - "И барчонок-то ефтат: от полу не видать... И - прости прегрешения наши, о, Господи! - белогубый щенок и сопляк".
  - "Не баре, а просто хамлеты..."
   Так сам себе под нос Семеныч; и - опять головой под подушку; часы протекали медлительно; розоватенькие облачка, зрея солнечным блеском, высоко побежали над зреющей блеском Невой... А одеялом нагретый Семеныч - все-то он бормотал, все-то он тосковал:
   - "Не баре, а... химики..."
   И как бацнула там, как там грохнула коридорная дверь: не воры ли?.. Авгиева-купца обокрали, Агниева-купца обокрали.
   Приходили резать и молдаванина Хаху.
   Сбросивши с себя одеяло, выставил он испариной покрытую голову; наскоро вставив ноги в кальсоны, он с суетливо обиженным видом и с жующею челюстью выпрыгнул из разогретой постели и босыми ногами прошлепал в полное тайны пространство: в чернеющий коридор.
   И - что же?
   Щелкнула там задвижка у... ватер-клозета: его высокопревосходительство, Аполлон Аполлонович, барин, с зажженною свечкою оттуда изволил прошествовать, - в спальню.
   Синее уж серело в коридоре пространство, и светились прочие комнаты; и искрились хрустали: половина восьмого; пес-бульдожка чесался и лапою цапал ошейник, и мордой оскаленной, тигровой, спину свою доставал.
  - "Господи, Господи!"
  - "Авгиева-купца обокрали!.. Агниева-купца обокрали!.. Хаху провизора резали!.."
   Бешено просверкали лучи по хрустальному, звонкому, по голубому по небу.
   Сбросивши с себя брючки, Аполлон Аполлонович Аблеухов мешковато запутался в малиновых кистях, облекаясь в стеганый, полупротертый халатик мышиного цвета, выставляя из ярко-малиновых отворотов непробритый свой подбородок (впрочем, вчера еще гладкий), весь истыканный иглистой и густой, совершенно белой щетиной, будто за ночь выпавшим инеем, оттеняющим и темные глазные провалы, и провалы под скулами, которые - от себя мы заметим - сильно поувеличились за ночь.
   Он сидел, раскрыв рот, с распахнутой волосатою грудью у себя на постели, продолжительно втягивал и прерывисто выдыхал в легкие не проникающий воздух; поминутно щупал свой пульс и глядел на часы.
   Видно, он мучился неразрешенной икотой.
   И нисколько не думая о серии тревожнейших телеграмм, мчащихся к нему отовсюду, ни о том, что ответственный пост от него ускользает навеки, ни - даже! - об Анне Петровне, - вероятно, он думал о том, о чем думалось перед раскрытой коробочкой черноватых лепешек.
   То есть - он думал, что икота, толчки, перебои и стеснительное дыхание (жажда пить воздух); вызывающие, как всегда, колотье и легкое щекотанье ладоней, у него случаются не от сердца, а - от развития газов.
   О подвывающей левой руке и стреляющем левом плече все это время он старался не думать.
   - "Знаете ли? Да это просто желудок!"
   Так однажды старался ему объяснить камергер Сапожков, восьмидесятилетний старик, недавно скончавшийся от сердечной ангины.
   - "Газы, знаете ли, распирают желудок: и грудобрюшная преграда сжимается... Оттого и толчки, и икота... Это все развитие газов..."
   Как-то раз, недавно, в Сенате Аполлон Аполлонович, разбирая доклад, посинел, захрипел и был выведен; на настойчивое приставание обратиться к врачу он им всем объяснял:
   - "Это, знаете, газы... Оттого и толчки".
   Абсорбируя газы, черная и сухая лепешка иногда помогала ему, не всегда, впрочем.
   - "Да, это - газы", - и тронулся к... к...: было - половина девятого.
   Этот звук и услышал Семеныч.
   Вскоре после того - грохнула, бацнула коридорная дверь и издали прогудела другая; сняв с озябших колен полосатый свой плед, Аполлон Аполлонович Аб-леухов снова тронулся с места, подошел к двери замкнутой спаленки, раскрыл эту дверь и выставил покрытое потом лицо, чтоб у самой двери наткнуться - на такое же точно покрытое потом лицо:
  - "Это вы?"
  - "Я-с..."
  - "Что вам?"
  - "Тут-с хожу..."
  - "Аа: да, да... Почему же так рано..."
  - "Приглядеть всюду надобно..."
  - "Что такое, скажите?.."
  - "?.."
  - "Звук какой-то..."
  - "А что-с?"
  - "Хлопнуло..."
  - "А, это-то?"
   Тут Семеныч рукой ухватился за край широчайшей кальсонины, неодобрительно покачал головой:
   - "Ничего-с..."
   Дело в том, что за десять минут перед тем с удивленьем Семеныч приметил: из барчукской из двери белобрысая просунулась голова: поглядела направо и поглядела налево, и - спряталась.
   И потом - барчук проюркнул попрыгунчиком к двери старого барина.
   Постоял, подышал, покачал головой, обернулся, не приметив Семеныча, прижатого в теневом углу коридора; постоял, еще подышал, да головой - к свет пропускающей скважине: да - как прилипнет, не отрываясь от двери! Не по-барчукски барчук любопытствовал, не каким-нибудь был, - не таковским...
   Что такой за подглядыватель? Да и потом - непристойно как будто.
   Хоть бы он там присматривал не за каким за чужим, кто бы мог утаиться - присматривал за своим, за единокровным папашенькою; мог бы, кажется, присматривать за здоровьем; ну, а все-таки: чуялось, что тут дело не в сыновних заботах, а так себе: праздности ради. А тогда выходило одно: шелапыга!
   Не лакеем каким-нибудь был - генеральским сынком, образованным на французский манер. Тут стал гымкать Семеныч.
   Барчук же, - как вздрогнет!
   - "Сюртучок", - сказал он в сердцах, - "мне скорей пообчистите..."
   Да от папашиной двери - к себе: просто какая-то шелапыга!
  - "Слушаюсь", - неодобрительно прожевал губами Семеныч, а сам себе думал:
  - "Мать приехала, а он экую рань - "почистите сюртучок"".
  - "Нехорошо, неприлично!"
  - "Просто хамлеты какие-то... Ах ты, Господи... подсматривать в щелку!"
   Все это закопошилося в мозгах старика, когда он, ухватившись за края слезавших штанов, неодобрительно качал головой и двусмысленно бормотал себе под нос:
  - "А?.. Это-то?.. Хлопнуло: это точно..."
  - "Что хлопнуло?"
  - "Ничего-с: не изволите беспокоиться..."
  - "?.."
  - "Николай Аполлонович..."
  - "А?"
  - "Уходя хлопнули дверью: себе ушли спозаранку..."
   Аполлон Аполлонович Аблеухов на Семеныча посмотрел, собирался что-то спросить, да себе промолчал, но... старчески пережевывал ртом: при воспоминании о незадолго протекшем здесь неудачнейшем объяснении с сыном (это было ведь утро после вечера у Цукатовых) под углами губы обиженно у него поотвисли мешочки из кожи. Неприятное впечатление это, очевидно, Аполлону Аполлоновичу претило достаточно: он гнал его.
   И, робея, просительно поглядел на Семеныча:
   - "Анну Петровну-то старик все-таки видел... С ней - как-никак - разговаривал..."
   Эта мысль промелькнула назойливо.
  - "Верно, Анна Петровна-то изменилась... Похудела, сдала; и, поди, поседела себе: стало больше морщинок... Порасспросить бы как-нибудь осторожно, обходом..."
  - "И - нет, нет!.."
   Вдруг лицо шестидесятивосьмилетнего барина неестественно распалось в морщинах, рот оскалился до ушей, а нос ушел в складки.
   И стал шестидесятилетний - тысячелетним каким-то; с надсадою, переходящей в крикливость, эта седая развалина принялась насильственно из себя выжимать каламбурик:
   - "А... ме-ме-ме... Семеныч... Вы... ме-ме... босы?"
   Тот обиженно вздрогнул.
  - "Виноват-с, ваше высокопр..."
  - "Да я... ме-ме-ме... не о том", - силился Аполлон Аполлонович сложить каламбурик.
   Но каламбурика он не сложил и стоял, упираясь глазами в пространство; вот чуть-чуть он присел, и вот выпалил он чудовищность:
   - "Э... скажите..."
   - "?"
  - "У вас - желтые пятки?"
   Семеныч обиделся:
  - "Желтые, барин, пятки не у меня-с: все у них-с, у длинноносых китайцев-с..."
  - "Хи-хи-хи... Так, может быть, розовые?"
  - "Человеческие-с..."
  - "Нет - желтые, желтые!"
   И Аполлон Аполлонович, тысячелетний, дрожащий, приземистый, туфлей топнул настойчиво.
   - "Ну, а хотя бы и пятки-с?.. Мозоли, ваше высокопревосходительство - они все... Как наденешь башмак, и сверлит тебе, и горит..."
   Сам же он думал:
   - "Э, какие там пятки?.. И в пятках ли, стало быть, дело?.. Сам-то вишь, старый гриб, за ночь глаз не сомкнувши... И сама-то поблизости тут, в ожидательном положении... И сын-то - хамлетист...
   А туды же - о пятках!.. Вишь ты - желтые... У самого пятки желтые... Тоже - "особа"!..."
   И еще пуще обиделся.
   А Аполлон Аполлонович, как и всегда, в каламбурах, в нелепицах, в шуточках (как, бывало, найдет на него) выказывал просто настырство какое-то: иногда, бодрясь, становился сенатор (как никак - действительный тайный, профессор и носитель бриллиантовых знаков) - непоседою, вертуном, приставалой, дразнилой, походя в те минуты на мух, лезущих тебе в глаза, в ноздри, в ухо - перед грозой, в душный день, когда сизая туча томительно вылезает над липами; мух таких давят десятками - на руках, на усах - перед грозой, в душный день.
  - "А у барышни-то - хи-хи-хи... А у барышни..."
  - "Что у барышни?"
  - "Есть..."
   Экая непоседа!
  - "Что есть-то?"
  - "Розовая пятка..."
  - "Не знаю..."
  - "А вы посмотрите..."
  - "Чудак, право барин..."
  - "Это у нее от чулочек, когда ножка вспотеет".
   И не окончивши фразы, Аполлон Аполлонович
   Аблеухов, - действительный тайный советник, профессор, глава Учреждения, - туфлями протопотал к себе в спаленку; и - щёлк: заперся.
   Там, за дверью, - осел, присмирел и размяк.
   И беспомощно стал озираться: э, да как же он помельчал! Э, да как же он засутулился? И - казался неравноплечим (будто одно плечо перебито).
   К колотившемуся, к болевшему боку - то и дело жалась рука.
   Да-с!...
   Тревожные донесения из провинции... И, знаете ли, - сын, сын!.. Так себе - отца опозорил... Ужасное положение, знаете ли...
   Эту старую дуру, Анну Петровну, обобрали: какой-то негодяй-скоморох, с тараканьими усиками... Вот она и вернулась...
   Ничего-с!.. Как-нибудь!..
   Восстание, гибель России... И уже - собираются: покусились... Какой-нибудь абитуриент там с глазами и усиками врывается в стародворянский, уважаемый дом...
   И потом - газы, газы!..
   Тут он принял лепешку...
   Перестает быть упругой пружина, перегруженная гирями; для упругости есть предел; для человеческой воли есть предел тоже; плавится и железная воля; в старости разжижается человеческий мозг. Нынче грянет мороз, - и снежная, крепкая куча прыскает самосветя-щейся искрой; и из морозных снежинок сваяет человеческий блистающий бюст.
   Оттепель прошумит - пробуреет, проточится куча: вся одрябнет, ослизнет; и - сядет.
   Аполлон Аполлонович Аблеухов мерз еще в детстве: мерз и креп; под морозною, столичною ночью - круче, крепче, грознее казался блистающий бюст его, - самосветящийся, искристый, восходящий над северной ночью всего более до того гниловатого ветерка, от которого пал его друг, и который в течение последнего времени запалил ураганом.
   Аполлон Аполлонович Аблеухов восходил до урагана; и - после...
   Одиноко, долго и гордо стоял под палящим жерлом урагана Аполлон Аполлонович Аблеухов - самосветящийся, оледенелый и крепкий; но всему положен предел: и платина плавится.
   Аполлон Аполлонович Аблеухов в одну ночь просутулился; в одну ночь развалился он и повис большой головой; и его, упругого, как пружина, свалило; а бывало? Недавно еще на безморщинистом профиле, вызывающе брошенном под небеса навстречу напастям, трепыхалися красные светочи пламени, от которого... могла... загореться... Россия!..
   Но прошла всего ночь.
   И на огненном фоне горящей Российской Империи вместо крепкого золотомундирного мужа оказался - геморроидальный старик, стоящий с распахнутой, прерывисто-дышащей волосатою грудью, - непробритый, нечесаный, потный, - в халате с кистями, - он, конечно, не мог править бег (по ухабам, колдобинам, рытвинам) нашего раскачавшегося государственного колеса!..
   Фортуна ему изменила.
   Конечно же, - не события личной жизни, не отъявленный негодяй, его сын, и не страх пасть под бомбою, как падает простой воин на поле, не приезд там какой-нибудь Анны Петровны, малоизвестной особы, не успевающей ни на каком ровно поприще - не приезд там Анны Петровны (в черном, штопаном платье и с ридикюльчиком), и вовсе не красная тряпка превратили носителя сверкающих бриллиантовых знаков просто в талую кучу.
   Нет - время.
   Видывали ли вы уже впадающих в детство, но вое еще знаменитых мужей - стариков, которые полстолетия отражали стойко удары - белокудрых (чаще же лысых) и в железо борьбы закованных предводителей?
   Я видел их.
   В собраниях, в заседаниях, на конгрессах они взлезали на кафедру в белоснежных крахмалах и лоснящихся своих фраках с надставными плечами; сутуловатые старики с отвисающими челюстями, со вставными зубами, беззубые - - видел я -
   - продолжали еще по привычке ударять по сердцам, на кафедре овладевая собою.
   И я видел их на дому.
   Со слабоумною суетою шепоточком мне в ухо кидая больные, тупые остроты, в сопровождении нахлебников, они влачилися в кабинет и слюняво там хвастались полочкой собрания сочинений, переплетенных в сафьян, которую и я когда-то почитывал, которою угощали они и меня, и себя.
   Мне грустно!
   Ровно в десять часов раздавался звонок: отпирал не Семеныч; кто-то там проходил - в комнату Николая Алоллоновича; там сидел, там оставил записку.
  
   Я ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАЮ
  
   Ровно в десять часов Аполлон Аполлонович откушал кофей в столовой.
   В столовую он, как мы знаем, вбегал - ледяной, строгий, выбритый, распространяя запах одеколона и соразмеряя кофе с хронометром; и царапая туфлями пол, к кофею он приволокся в халате сегодня: ненадушенный, невыбритый.
   От половины девятого до десяти часов пополуночи он просидел, запершись.
   На корреспонденцию не взглянул, на приветствия слуг, вопреки обычаю, не ответил; а когда слюнявая морда бульдога ему легла на колени, то ритмически шамкавший рот -
   Зовет меня мой Дельвиг милый, Товарищ юности живой, Товарищ юности унылой -15
   - то ритмически шамкавший рот поперхнулся лишь кофеем:
   - "Э... послушайте: уберите-ка пса..."
   Пощипывая и кроша французскую булочку, окаменевающими глазами уставлялся в черную, кофейную гущу.
   В половине двенадцатого Аполлон Аполлонович, будто вспомнивши что-то, засуетился, заерзал; беспокойно глазами забегал он, напоминая серую мышь; вскочил, - и бисерными шажками, дрожа, припустился в кабинетную комнату, обнаруживши под распахнутой полой халата полузастегнутые кальсоны.
   В кабинетную комнату вскоре заглянул и лакей, чтоб напомнить, что поданы лошади; заглянул - и как вкопанный остановился он на пороге.
   С изумлением рассматривал он, как от полочки к полочке по бархатистым, всюду тут разостланным коврикам Аполлон Аполлонович перекатывал тяжелую кабинетную лесенку, - охая, кряхтя, спотыкаясь, потея, - и как он взбирался по лесенке, как с опасностью для собственной жизни он, вскарабкавшись, на томах пальцем пробовал пыль; увидавши лакея, Аполлон Аполлонович пожевал брезгливо губами, ничего не ответил на упоминанье о выезде.
   Хлопая переплетом по полке, он потребовал тряпок.
   Два лакея принесли ему тряпок; тряпки эти пришлось ему передать на полотерной вверх приподнятой щетке (он наверх к себе не пустил никого, да и сам не спустился); два лакея взяли по стеариновой свечке; два лакея стали по обе стороны лесенки с вверх протянутой окаменевшей рукою.
   - "Поднимите-ка свет... Да не так... И не эдак... Э, да - выше же: еще повыше..."
   К этому времени из-за заневских строений повы-клубились клочкастые облака, понавалились хмурые войлоковидные клубы их; бил в стекла ветер; в зеленоватой, нахмуренной комнате господствовал полусумрак; выл ветер; и повыше, повыше тянулися две стеариновых свечки по обе стороны лесенки, убегающей

Другие авторы
  • Левидов Михаил Юльевич
  • Хафиз
  • Зайцев Варфоломей Александрович
  • Дункан Айседора
  • Эдиет П. К.
  • Титов Владимир Павлович
  • Нефедов Филипп Диомидович
  • Герье Владимир Иванович
  • Иванчина-Писарева Софья Абрамовна
  • Попов Александр Николаевич
  • Другие произведения
  • Короленко Владимир Галактионович - Воспоминания о Чернышевском
  • Аксаков Иван Сергеевич - Примечание к докладной записке
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Метеор, на 1845 год...
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Был ли Герцен социалистом?
  • Либрович Сигизмунд Феликсович - Император под запретом
  • Зорич А. - С натуры
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Наль и Дамаянти. Индейская повесть В. А. Жуковского...
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения Александра Пушкина. Статья шестая
  • Измайлов Александр Алексеевич - Измайлов А. А.: биографическая справка
  • Сологуб Федор - Красота
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 300 | Комментарии: 3 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа