Главная » Книги

Белый Андрей - Петербург, Страница 15

Белый Андрей - Петербург


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

ли записочку: ну, думаю я, редкий случай, рредчайший..."
   Кругом стояли все столики; за столиками бражничал какой-то ублюдочный род; и валил, валил сюда этот род: ни люди, ни тени, - поражая какими-то воровскими ухваточка-ми; все то были жители островов, а жители островов - род ублюдочный, странный: ни люди, ни тени. Павел Яковлевич Морковин тоже был с острова: улыбался, хихикал, поражая какими-то воровскими ухватками.
  - "Знаете что, Павел Яковлевич, я, признаться сказать, жду от вас объяснения..."
  - "Моего поведения?"
  - "Да!"
  - "Я его объясню..."
   Вновь блеснул терпкий яд: он пьянел - все вертелось; призрачней блистал кабачок; синеватей казался голландец, а громада - огромней; тень ее изломалась на стенах и казалась будто увенчанной неким венцом.
   Павел Яковлевич все более лоснился - оплывал, ожиревал: здесь - мешком; здесь - сосочком; здесь - белою бородавочной; одутловатое это лицо в его памяти вызвало кончик сальной, свиной, оплывающей свечки.
  - "Так по третьей?"
  - "По третьей..."
  - "Ну, так что же вы скажете о разговоре под подворотней?"
  - "Про домино?"
  - "Ну, само собой разумеется!.."
  - "Я скажу, что сказал..."
  - "Со мной можно быть вполне откровенным".
   От пахнущих губ господина Морковина Николай Аполлонович хотел с отвращением отвернуться, но себя перемог; а когда его чмокнули в губы, то невольно свой взгляд, полный пытки, бросил он в потолок, сметая рукою с высокого лба прядь своих волосинок, в то время как губы его неестественно растянулись в улыбке и, натянуто прыгая, задрожали (неестественно прыгают так лапки терзаемых лягушат, когда лапок этих коснутся концы электрических проволок).
  - "Ну вот: так-то лучше; и не думайте ничего: домино - так себе. Домино просто выдумал я для знакомства..."
  - "Виноват, вы закапались сардиночным жиром", - перебил его Николай Аполлоно-вич, а сам думал: "Это он все хитрит, чтобы выпытать: надо быть осторожным..." Мы забыли сказать: домино с себя Николай Аполлонович снял в ресторанной передней.
  - "Согласитесь: дикая мысль, что вы - домино... Хи-хи-хи: ну, откуда такое возьмется - а? Послушайте? Я себе говорю: эй, Павлуша, да это, батенька мой, просто так себе: курьезное озарение - и при том под забором, при свершении, так сказать,
необходимой потребности человеческой... Домино!.. Просто-напросто, предлог для знакомства, милый вы человек, потому что очень, очень, очень наслышаны: о ваших умственных качествах".
   Они отошли от водочной стойки, пробираясь меж столиков. И опять оттуда машина, как десяток крикливых рогов, в копоть бросивших уши рвущие звуки, вдруг рявкнула; задилинькали, разбиваясь об уши, стаи маленьких колокольчиков; из отдельного кабинета неслась чья-то наглая похвальба.
  - "Человек: чистую скатерть..."
  - "И водки..."
  - "Ну, так вот-с: покончили с домино. А теперь, дорогой, о другом нас связующем пунктике..."
  - "Вы сказали о каком-то нас связующем пункте... Что же это за пункт?"
   Положили локти на столик. Николай Аполлоно-вич ощутил опьянение (от усталости, верно); все краски, все звуки, все запахи безобразней ударились в раскаленный добела мозг.
  - "Да-да-да: курьезнейший, любопытнейший пунктик... Прекрасно: мне почки с мадерою, а вам... тоже почек?"
  - "Что же это за пункт?"
  - "Половой, две порции почек... Вы изволили спрашивать о любопытнейшем пункте? Ну, так вот-с - я признаюсь: узы-то - нас связавшие узы - суть священные узы..."
   - "Это узы родства".
   - "Узы крови..."
   В это время подали почки.
   - "О, не думайте, чтобы узы те... - Соли, перцу, горчицы! - были связаны с пролитием крови: да что вы дрожите, голубчик? Ишь ты, как вспыхнули, занялись - молодая девица! Передать вам горчицы? Вот перец".
   Николай Аполлонович так же, как и Аполлон Аполлонович, переперчивал суп; но он остался с висящей в воздухе перечницей.
  - "Чтб вы сказали?"
  - "Я сказал вам: вот перец..."
  - "О крови..."
  - "А? Об узах? Под кровными узами разумею я узы родства". - Маленький столик побежал тут по залу (водка действовала); маленький стол расширялся без толку и меры; Павел же Яковлевич вместе с краем стола отлетел, подвязался грязной салфеткою, копошился в салфетке и имел вид трупного червяка.
  - "Все-таки, извините меня, я, должно быть, вас вовсе не понял: скажите же, что разумеете вы под нашим родством?"
  - "Я, Николай Аполлонович, прихожусь, ведь, вам братом..."
  - "Как братом?"
   Николай Аполлонович даже привстал, но лицо перегнул через стол к господинчику; с задрожавшими нервно ноздрями лицо его казалось теперь бело-розовым в шапке вставших дыбом волос; волосы же были какого-то туманного цвета.
   - "Разумеется, незаконным, ибо я, как-никак, плод несчастной любви родителя вашего... с домовой белошвейкою..."
   Николай Аполлонович сел; темно-синие и еще потемневшие очи, и легчайшее благовоние уайт-розовых ароматов,4 и тонкие, скатерть терзавшие пальцы его выражали томление смерти: Аблеуховы дорожили всегда чистотой своей крови; дорожил кровью и он; - как же так, как же так: папаша его, стало быть, имел...
   - "Папаша ваш, стало быть, имел в своей юности интересный рроманчик..."
   Николай Аполлонович вдруг подумал, что Морковин фразу продолжит словами: "который окончился моим появленьем" (что за чушь, что за шалая мысль!).
  - "Который окончился моим появленьем на свет".
   Безумие!
   Это было когда-то.
   - "И по этому случаю нашей родственной встречи разопьем еще по одной".
   Ожесточенно, мучительно в дикой машине, взревая и бацая бубнами, страшная старина, как на нас из глубин набегающий вопль, звуком крепла, разрасталась и плакала в ресторанное зало из труб золотых.
  - "Вы хотели сказать, что родитель мой..."
  - "Наш общий родитель".
  - "Если хотите, наш общий", - Николай Аполлонович передернул плечами.
   - "А-а-а: плечико? Как передернулось!" - перебил его Павел Яковлевич. - "Передернулось - знаете отчего?"
  - "Отчего?"
  - "Оттого, что для вас, Николай Аполлонович, родство с подобным субъектом, как-никак, оскорбительно... И потом вы, знаете, похрабрели".
  - "Похрабрел? С какой стати мне трусить?"
  - "Ха-ха-ха!" - не слушал его Павел Яковлевич" - "похрабрели вы оттого, что по вашему мнению... - Еще почек..."
  - "Благодарствуйте..."
  - "Объяснилось мое отменное любопытство и наш разговор под забором... И соусу... Вы меня, пожалуйста, извините, что я применяю к вам, мой голубчик, психологический метод, так сказать, пытки - разумеется, ожиданием; я вас щупаю, мой родной, отсюда, оттуда: забегу и туда, и сюда; присяду в засаду. И потом выскочу".
   Николай Аполлонович прищурил глаза, и из темных длиннейших ресниц глаза его просинели и дикой, и терпкой решимостью не просить о пощаде, в то время как пальцы пробарабанили по столу.
   - "Вот то же о нашем с вами родстве; и это - нащупывание: как отнесетесь... А теперь должен я вас одновременно обрадовать и огорчить-с... Нет, вы меня извините - я всегда при новом знакомстве поступаю подобным же образом: остается заметить вам, что братьями, но... при разных родителях".
  - "Про Аполлона Аполлоновича всего-навсего я пошутил: никакого романчика с белошвейкой и не было; не было вообще - хе-хе-хе - никакого романчика... Исключительно нравственный человек в наш безнравственный век..."
  - "Так почему же мы - братья?"
  - "По убеждению..."
  - "Как вы можете мои убеждения знать?"
  - "Вы - убежденнейший террорист, Николай Аполлонович". (Все-все-все в Николае Аполлоновиче слилось в сплошное томление; все-все-все слилось в одну пытку).
  - "Террорист завзятый и я: изволите видеть, фамилии небезызвестные вам я закинул неспроста: Бутищенка, Шишиганова и Пепповича... Помните, давеча приводил? Здесь был тонкий намек, понимайте, мол, как хотите... Александр Иванович Дудкин, Неуловимый!.. А?. А?.. Вы - поняли, поняли? Не смущайтесь же: поняли, ибо вы - начитанный человек, теоретик наш, умнейшая бестия: ууу, каналья моя, дайте вас расцелую..."
  - "Ха-ха-ха", - откинулся Николай Аполлонович на спинку убогого стула, - "ха-ха-ха-ха-ха..."
  - "И-хи-хи", - подхватил Павел Яковлевич, - "и-хи-хи..."
  - "Ха-ха-ха", - продолжал хохотать Николай Аполлонович.
  - "И-хи-хи", - подхихикивал и Морковин.
   Громада с соседнего столика разгневанно повернулась на них и глядела внимательно.
   - "Вы чего?"
   Николай Аполлонович рассердился.
  - "Своя своих не познаша".
  - "Я вам вот что скажу", - совершенно серьезно сказал Николай Аполлонович, сделавши вид, что он бешеный хохот осилил (он смеялся насильно), - "вы ошибаетесь, потому что к террору у меня отношение отрицательное; да и, кроме всего: скажите мне, откуда вы заключаете?"
  - "Помилуйте, Николай Аполлонович! Да я же все о вас знаю: об узелочке, об Александре Иваныче Дудкине и о Софье Петровне..."
  - "Знаю все из личного любопытства и далее: по служебному долгу..."
  - "А, вы служите?"
  - "Да: в охранке..."
  - "В охранке?"
  - "Что это вы, мой родной, ухватились за грудь с таким выраженьем, будто там у вас опаснейший и секретнейший документ... Рюмку водочки!.."
  
   Я ГУБЛЮ БЕЗ ВОЗВРАТА
  
   На мгновение оба застыли; из-за края стола Павел Яковлевич Морковин, чиновник охранного отделения, рос, тянулся, вытягивался с вверх поставленным пальцем; вот уж острый кончик этого крючковатого пальца через стол зацепился за пуговицу Николая Аполлоновича; тогда Николай Аполлонович с вовсе новою виноватой улыбкою вытащил из бокового кармана переплетенную книжечку, оказавшуюся записной.
   - "А, а, а! Пожалуйте-ка эту книжечку мне... на просмотр..."
   Николай Аполлонович не противился; он сидел все с тою же виноватой улыбкою; пытка его перешла все границы; экстазы терзаемых и вдохновение жертвенной ролью пропали; налицо оказались: униженность, покорность (остатки разрушенной гордости); впереди для него оставался единстве_нный путь: путь тупого бесчувствия. Как бы то ни было: книжечку подал он сыщику на просмотр, как уличенный преступник, распятый страданьем, и как оклеветанный святоша (бесстыдный обманщик!).
   Павел же Яковлевич, наклонившись над книжечкой, выставил из-за края стола свою голову, которая показалась прикрепленной не к шее, а к двум кистям рук; на одно мгновение стал он просто чудовищем: Николай Аполлонович в это мгновение увидел: поганая, заморгавшая глазками голова, с волосами, точно из псиной, гребнем начесанной шерсти, окрысившись отвратительным смехом, желтыми складками кожи бегала над столом на десяти своих .прыгавших пальцах по листикам книжечки, вид имея огромного насекомого: десятиногого паука, по бумаге шуршавшего лапами.
   Но все было комедией...
   Павел Яковлевич, видно, хотел Аблеухова напугать видом этого сыска (милая шуточка!); так же крысясь от хохота, книжечку Аблеухову бросил обратно он через стол.
  - "Да зачем же, помилуйте: такая покорность... Я, ведь, кажется, вас не собираюсь допрашивать... Не пугайтесь, голубчик: в охранное ж отделение я приставлен от партии... И напрасно вы, Николай Аполлонович, растревожились: ей-Богу, напрасно..."
  - "Вы смеетесь?"
  - "Ни капли!.. Будь я подлинным полицейским, вы бы были уже арестованы, потому что ваш жест, знаете ли, был достоин внимания; вы сперва схватились за грудь с испуганным выражением лица, будто там у вас документ... Если в будущем ветретите сыщика, не повторяйте этого жеста; этот жест вас и выдал... богласны?"
  - "Пожалуй..."
  - "А потом, позволю заметить, вы сделали новый промах: вынули невинную записную книжечку в то еще время, когда ее никто у вас не спросил; вынули Доя того, чтоб отвлечь внимание от другого чего-нибудь; но цели вы не достигли; не отвлекли от внимания, а привлекли внимание; заставили меня думать, что какой-нибудь эдакий документ все же
остался в кармане... Ах, как вы легкомысленны... Посмотрите же на эту страничку вами данной мне книжечки; вы открыли невольно мне любовный секретик: тут вот, тут полюбуйтесь..."
   Слышались животные вопли машины: крик исполинского зарезаемого на бойне быка: бубны - лопались, лопались, лопались.
   - "Слушайте!"
   Николай Аполлонович произнес это слушайте с действительным бешенством.
   - "К чему эта пытка? Если вы действительно тот, за кого себя выдаете, - человек, получите! - то все поведение ваше, все ваши ужимочки - не достойны".
   Оба встали.
   В белых клубах из кухни валившего смрада стоял Николай Аполлонович - бледный, белый и бешеный, разорвавший без всякого смеха красный свой рот, в ореоле из льняно-туманной шапки светлейших волос своих; как оскаленный зверь, затравленный гончими, он презрительно обернулся к Морковину, бросивши половому полтинник.
   Машина уж смолкла; давно уже опустевали соседние столики, и ублюдочный род разошелся по линиям острова; вдруг повсюду погасло белое электричество; рыжий свет свечки там и здесь проницал мертвую пустоту; и стены истаяли в мраке: только там, где стояла свеча да виднелся край размалеванной стенки, в залу билась с шипением белая пена. И оттуда, из дали, на теневых своих парусах, к Петербургу летел Летучий Голландец (у Николая Апполоновича это, верно, кружилась голова от семи выпитых рюмок); со столика приподнялся сорокапятилетний моряк (не Голландец ли?); на минуту глаза его сверкнули зеленоватыми искрами; но он скрылся во мраке.
   Господин же Морковин, оправивши свой сюрту-ток, посмотрел на Николая Аполлоновича с какой-то задумчивой нежностью (состояние духа последнего, видно, проняло и его); меланхоли-чески он вздохнул; и глаза опустил; так с минуту они не проронили ни слова.
   Наконец, Павел Яковлевич произнес с расстановкой.
  - "Полноте: мне так же трудно, как вам..."
  - "И что таиться, товарищ?.."
  - "Я сюда пришел не для шуток..."
  - "Разве нам не надо условиться?.."
   - "Ну, да, да: условиться о дне исполнения обещания... В самом деле, Николай Аполлоно-вич, вы чудак, каких мало; неужели же вы могли хоть на минуту подумать, чтобы я, так, без дела, шлялся за вами по улицам, наконец, с трудом нашел предлог разговора..."
   И потом, строго глядя в глаза Аблеухова, он прибавил с достоинством: "Партия, Николай Аполлонович, немедленно ожидает ответа". Николай Аполлонович тихо спускался по лестнице; конец лестницы ушел в темноту; внизу же - У двери - стояли: они; кто такое они, положительно на этот вопрос он не мог себе точно ответить: черное очертание и какая-то зеленая-раззеленая муть, будто тускло горящая фосфором (это падал луч наружного фонаря); и они его ждали.
   А когда прошел он к той двери, то ло обе стороны от себя он почувствовал зоркий взглщ наблюдателя: и один из них был тот самый гигант, что тянул аллаш за соседним с ним столиком: освещенный лучом наружного фонаря, он стал там у двери медноглавой громадой; на Аблеухова, войдя в луч, на мгновение уставилось металлическое лицо, горящее фосфором; и зеленая, многосотпудовая рука погрозила.
  - "Кто это?"
  - "Кто губит нас без возврата..."
  - "Сыщик?"
  - "Никогда..."
   Хлопнула ресторанная дверь.
   Многоглазые, высокие фонари, терзаемые ветрами, трепетали странными светами, ширясь в долгую петербургскую ночь; черные, черные пешеходы протекали из темени; опять побежал котелок рядом с ним по стене.
  - "Ну, а если я отклоню поручение?"
  - "Я вас арестую..."
  - "Вы? Меня? Арестуете?"
  - "Не забывайте, что я..."
  - "Что вы конспиратор?"
   - "Я - чиновник охранного отделения; как чиновник охранного отделения, я вас арестую..."
   Невский ветер присвистывал в проводах телеграфа и плакался в подворотнях; виднелись ледяные клоки полуизорванных туч; и казалось, что вот из самого клочковатого облака оборвутся полосы хлопотливых дождей - стрекотать, пришепетывать, бить по плитам каменным каплями, закрутивши на булькнувших лужах свои холодные пузыри.
   "Чтб же скажет вам партия?"
  - "Партия меня оправдает: пользуясь моим положением в охранке, я отомщу вам за партию..."
  - "Ну, а если я на вас донесу?"
  - "Попробуйте..."
   Вот из самого клочковатого облака стали падать полосы хлопотливых дождей - стрекотать, пришепетывать, бить по плитам каменным каплями, закрутивши по булькнувшим лужам свои холодные пузыри.
   - "Нет, Николай Аполлонович, я прошу - шутки в сторону: потому что я очень, очень серьёзен; и должен заметить: ваше сомнение, нерешительность ваша меня убивают; надо было взвесить все шансы заранее... Наконец, вы могли отказаться (слава Богу, два месяца). Этого вы своевременно не позаботились сделать; у вас - один путь; и вам предстоит - выбирайте: арест,
самоубийство, убийство. Вы, надеюсь, теперь меня поняли?.. До свиданья..."
   Котелочек трусил по направлению к семнадцатой линии, а шинель - к мосту.
   Петербург, Петербург!
   Осаждаясь туманом, и меня ты преследовал праздною мозговою игрой: ты - мучитель жестокосер-дый: но ты - непокойный призрак: ты, бывало, года на меня нападал; бегал и я на твоих ужасных проспектах, чтоб с разбега влететь вот на этот блистающий мост...
   О, большой, электричеством блещущий мост! О, зеленые, кишащие бациллами воды! Помню я одно роковое мгновенье; чрез твои сырые перила сен-тябрьскою ночью я перегнулся; и миг: тело мое пролетело б в туманы.
   На большом чугунном мосту Николай Аполлоно-вич обернулся; не увидел он за собой - ничего, никого: над сырыми, сырыми перилами, над кишащей бациллами зеленоватой водою его охватили плаксиво одни сквозняки приневского, холодного ветра; здесь, на этом вот месте, за два с половиною месяца перед тем, Николай Аполлонович дал свое ужасное обещание; восковое, все то же лицо, оттопыривши губы, над сырыми перилами протянулось из серой шинели; над Невой он стоял, как-то тупо уставившись в зелень - или нет: улетая взором туда, где принизились берега; и потом быстрехонько засеменил прочь, косолапо путаясь в полах шинели.
   Какое-то фосфорическое пятно и туманно, и бешено проносилось по небу; фосфоричес-ким блеском протуманилась невская даль; и от этого зелено замерцали беззвучно летящие плоскости, отдаваясь то там, то здесь искрою золотой. За Невой теперь вставали громадные здания островов и бросали в туман заогневевшие очи. Выше - бешено простирали клочковатые руки какие-то смутные очертания; рой за роем они восходили.
   Набережная была пуста.
   Изредка проходила черная тень полицейского; площадь пустела; справа поднимали свои этажи Сенат и Синод. Высилась и скала: Николай Аполлонович с каким-то особенным любопытством глаза выпучил на громадное очертание Всадника. Давеча, когда они проходили здесь с Павлом Яковлевичем, Аблеухову показалось, что Всадника не было (тень его покрывала); теперь же зыбкая полутень покрывала Всадниково лицо; и металл лица двусмысленно улыбался.
   Вдруг тучи разорвались, и зеленым дымком распаявшейся меди закурились под месяцем облака... На мгновение все вспыхнуло: воды, крыши, граниты; вспыхнуло - Всадниково лицо, меднолавровый венец; много тысяч металла свисало с матово зеленеющих плеч медноглавой громады; фосфорически заблистали и литое лицо, и венец, зеленый от времени, и простертая повелительно прямо в сторону Николая Аполлоновича многосотпудо-вая рука; в медных впадинах глаз зеленели медные мысли; и казалось: рука шевельнется (протрезвонят о локоть плаща тяжелые складки), металлические копыта с громким грохотом упадут на скалу и раздастся на весь Петербург гранит раздробляющий голос:
  - "Да, да, да..."
  - "Это - я..."
  - "Я гублю без возврата".
   На мгновение для Николая Аполлоновича озарилось вдруг все; да - он теперь понял, какая громада сидела там за столом, в василеостровском кабачке (неужели же и его посетило видение?); как прошел он к той двери, на него из угла, освещенное уличным фонарем, предстало вот это лицо; и вот эта зеленая рука ему пригрозила. На мгновение для Аблеухова все стало ясно: судьба его озарилась: да - Он должен; и да - он обречен. Но тучи врезались в месяц; полетели под небом обрывки ведьмовских кос.
   Николай Аполлонович с хохотом побежал от Медного Всадника:
  - "Да, да, да..."
  - "Знаю, знаю..."
  - "Погиб без возврата..."
   В пустой улице пролетел сноп огня: то придворная черная карета пронесла ярко-красные фонари, будто кровью налитые взоры; призрачный абрис треуголки лакея и абрис шинельных крыльев пролетели с огнем из тумана в туман.
  
   ГРИФОНЧИКИ
  
   И простерлись проспекты - там, там: простерлись проспекты; пасмурный пешеход не торопил шагов: пасмурный пешеход озирался томительно: бесконечности зданий! Пасмурный пешеход был Николай Аполлонович.
   ... Не теряя минуты, надо было тотчас же предпринять - но что предпринять? Ведь, не он ли, не он ли густо сеял семя теорий о безумии всяческих жалостей? Перед той молчаливою кучкой когда-то не он ли выражал свои мнения - все о том, об одном: о глухом своем отвращении к барину, к барским старым ушам, ко всему татарству и барству, вплоть... до этой по-птичьему протянутой шеи... с подкожною жилою.
   Наконец, он нанял какого-то запоздалого Ваньку: мимо него поехали, полетели четырехэтажные здания.
   Адмиралтейство продвинуло восьмиколонный свой бок: пророзовело и скрылось; с той стороны, за Невой, между белыми каймами штукатурки стены старого здания бросили ярко-морковный свой цвет; черно-белая солдатская будка осталась налево; в серой шинели расхаживал там старый павловский гренадер; за плечо перекинул он острый искристый штык свой.
   Равномерно, медленно, вяло протрусил мимо пав-ловца Ванька; равномерно, медленно, вяло протрясся мимо павловца и Николай Аполлонович. Ясное утро, горящее невскими искрами, претворило всю воду там в пучину червонного золота; и в пучину червонного золота с разлету ушла труба свиставшего пароходика; он увидел, что сухая фигурочка на тротуаре торопит запоздалый свой шаг, как-то прыгая по камням - та сухая фигурочка, которая... в которой... которую он узнал: то был Аполлон Аполлонович. Николай Аполлоно-вич хотел извозчика задержать, чтобы дать время фигурке отдалиться настолько, чтоб... - было уж поздно: старая, бритая голова повернулась к извозчику, покачалась и отвернулась. Николай Аполлонович, чтоб не быть узнанным, повернул свою спину к запоздалому пешеходу: нос уткнул он в бобер; виднелись - воротник да фуражка; уже дома желтая глыба перед ним там встала в туман.
   Аполлон Аполлонович Аблеухов, проводивший подростка, теперь спешил к порогу желтого дома; и мимо него Адмиралтейство продвинуло только что восьмиколонный свой бок; черно-белая полосатая будка осталась налево; уже он шел по набережной, созерцая там, на Неве, пучину червонного золота, куда влетела с разлету труба свиставшего пароходика.
   Тут у себя за спиной Аполлон Аполлонович Аблеухов услышал гременье пролетки; повернулась к пролетке старая бритая голова; и когда извозчик поравнялся с сенатором, то сенатор увидел: там, над сиденьем, - скорчился старообразный и уродливый юноша, неприятнейшим образом завернувшись в шинель; и когда этот юноша поглядел на сенатора, нос уткнувши в шинель (виднелись лишь глаза да фуражка), то сенатора старая голова так стремительно отлетела к стене, что цилиндр ударился о каменный плод черного домового выступа (Аполлон Аполлонович Аблеухов методично цилиндр свой поправил), и Аполлон Аполлонович Аблеухов на минуту уставился в водную глубину: в изумрудно-красную бездну.
   Ему показалось тут, что глаза неприятного юноши, увидавши его, во мгновение ока стали шириться, шириться, шириться: во мгновение ока неприятно расширились, остановились полным ужаса взором. В ужасе Аполлон Аполлонович остановился пред ужасом: этот взор преследовал Аполлона Аполлоновича все чаще и чаще; этим взором смотрели на него подчиненные, этим взором смотрел на него проходящий ублюдочный род: и студент, и мохнатая манджурская шапка; да, да, да: тем самым взором взглянули и тем самым блеском расширились; а уже извозчик, его обогнавши, докучливо подпрыгивал на камнях; и мелькал номер бляхи: тысяча девятьсот пятый; и Аполлон Аполлонович в совершенном испуге глядел в багровую, многотрубную даль; и Васильевский Остров мучительно, оскорбительно, нагло глядел на сенатора.
   Николай Аполлонович выскочил из пролетки, косолапо запутавшись в полах шинели, старообразный и какой-то весь злой, побежал быстро-быстро к подъезду желтого дома, переваливаясь по-утиному и захлопавши в воздухе шинельными крыльями на фоне ярко-багровой зари; Аблеухов стал у подъезда; Аблеухов звонил; и как-прежде множество раз (точно так же и нынче) на него откуда-то издали кинулся: голос сторожа, Николаича:
   - "Здравия желаем, Николай Аполлонович!.. Много вам благодарны-с... Поздненечко..."
   И как прежде множество раз, точно так же и нынче, пятиалтынник упал в руку сторожа, Николаича.
   Николай Аполлонович с силой дернул звонок: о, скорее бы дверь открыл там Семеныч, а то - из тумана покажется та сухая фигурочка (почему она была не в карете?); и на каждой из сторон тяжелого домового крыльца он увидел по разъятой пасти грифона, розоватого от зари, и когтями державшего кольца для древков, красно-бело-синего флага, развевавшего над Невой свое трехцветное полотнище в известные календарные дни; над грифонами изваял-ся на камне и герб Аблеуховых; этот герб изображал длинноперого рыцаря в завитках рококо и пронизанного единорогом; в Николае Аполлоновиче Абле-ухове, будто рыба, скользнувшая на мгновение по поверхности вод, - прошла дикая мысль: Аполлон Аполлонович, проживающий за порогом клейменой той двери, ведь и есть прободаемый рыцарь; а за этою мыслью и вовсе туманно скользнуло, не поднимаясь к поверхности (протемнится так издали рыба): родовой старый герб относился ко всем Аб-леуховым; и он, Николай Аполлонович, так же был прободаем - но кем прободаем?
   Вся та мысленная галиматья пробежала в душе в одну десятую долю секунды: и уж там, и уж там, на панели - в тумане - увидел он спешащую к дому ту сухую фигурочку: та сухая фигурочка подбегала стремительно, - та сухая фигурочка, в которой... которую... которая издали перед ним предстала в виде заморыша-недоноска: с желтым-желтым лицом, истощенный, геморроидальный, Аполлон Аполлонович Аблеухов, родитель, напоминал смерть в, цилиндре; Николай Аполлонович - бывают же шалые мысли - представил себе фигурочку Аполлона Аполлоновича в момент исполнения супружеских отношений к матери, Анне Петровне: и Николай Аполлонович с новой силой почувствовал знакомую тошноту (ведь, в один из этих моментов он и был зачат).
   Негодование охватило его: нет, пусть будет, что будет!
   Между тем, фигурочка приближалась. Николай Аполлонович, к своему позору, увидел, что прилив его ярости, подогретый искусственно, гаснет и гаснет: знакомое замешательство овладело им, и...
   И взору Аполлона Аполлоновича представилось неприятное зрелище: Николай Аполлонович, старообразный и какой-то весь злой, с желтым-желтым лицом, с воспаленными докрасна веками, с оттопыренною губою - Николай Аполлонович стремительно соскочил со ступенек крыльца и, переваливаясь по-утиному, бежал виновато навстречу родителю, с моргающим, избегающим взглядом и с протянутой из-под меха шинели надушенной рукою:
  - "Доброе утро, папаша..."
   Молчание.
   - "Вот нежданная встреча, а я - от Цукатовых..."
   Аполлон Аполлонович Аблеухов подумал, что этот вот с виду застенчивый юноша - юноша негодяй; но Аполлон Аполлонович Аблеухов конфузился этой мысли, особенно в присутствии сына; и, сконфузившись, Аполлон Аполлонович Аблеухов застенчиво бормотал:
   - "Так-с, так-с: доброе утро, Коленька... Да, вот, - подите же - встретились... А? Да, да, да..."
   И как прежде множество раз, точно так же и нынче, раздался тут в тумане голос сторожа, Николаича: "Здравия желаем-с, ваше высокопревосходительство!"
   На крыльце, по обе стороны двери, ужасом разорвали грифончики свои клювовидные пасти; длинноперый каменный рыцарь в завитках рококо и с разорванной грудью прободался единорогом; чем слепительней и воздушней разлетались по небу розово-перстые предвестия дня, тем отчетливей тяжелели все выступы зданий; тем малиновей, пурпурней был сам пасть разевавший грифончик.
   Двери разорвались; запах знакомого помещения охватил Аблеуховых; в отверстие двери просунулись жиловатые пальцы лакея: сам серый Семеныч, весь заспанный, в наспех накинутой куртке, схваченной в вороте семидесятилетней рукой, щурился, пропуская господ, от нестерпимого заневского блеска.
   Аблеуховы как-то бочком пролетели в отверстие двери.
  
   КРАСНЫЙ, КАК ОГОНЬ
  
   Оба знали, что им предстоит разговор; разговор этот назревал в долгие годы молчания; Аполлон Аполлонович, отдавая лакею цилиндр, пальто и перчатки, что-то здесь замешкался с калошами; бедный, бедный сенатор: разве он знал, что Николай Аполлонович по отноше-нию к нему имеет то самое поручение. В рав-Вой степени Николай Аполлонович не мог догадаться, что в совершенстве известна родителю вся история красного домино. Оба в минуту ту вдыхали запахи знакомого помещения; на лакейскую, жиловатую руку мягко пал, серебрясь, пышный бобр; сонно как-то свалилась шинель - так-таки в своем домино и предстал Николай Аполлонович перед оком родителя. У Аполлона Аполлоновича, при виде этого домино в уме завертелись давно затверженные строчки:
   Краски огненного цвета Брошу на ладонь, Чтоб предстал он в бездне света Красный, как огонь.
   Точно такою ж, как у Семеныча, жиловатой рукой (только начисто вымытой) он пощупал бачки:
  - "А... а... Красное домино?.. Скажите, пожалуйста!.."
  - "Я был ряженым..."
  - "Так-с... Коленька... так-с..."
   Аполлон Аполлонович стоял перед Коленькой с какою-то горькой иронией, не то шамкая, а не то жуя свои губы; дрянно как-то, с иронией, собралась на лбу его кожа - в морщиночки; дрянно как-то она натянулась на черепе. Чуялось предстоящее объяснение: чуялось, что на древе их жизни выросший плод уж созрел; вот сейчас он сорвется: сорвался и... - вдруг:
   Аполлон Аполлонович уронил карандашик (у ступенек бархатной лестницы); Николай Аполлонович, следуя стародавнему навыку, бросился почтительно его поднимать; Аполлон Аполлонович, в свою очередь, бросился упреждать услужливость сына, но споткнулся, упадая на корточки и руками касаясь ступенек; быстро лысая голова его пролетела вниз и вперед; неожиданно оказавшись под пальцами протянувше-го руки сына: Николай Аполлонович пред собою мгновенно увидел желтую жиловатую шею отца, напоминавшую рачий хвостик (сбоку билась артерия); косолапых движений своих Николай Аполлонович не рассчитал, неожиданно прикоснувшися к шее; теплая пульсация шеи испугала его, и отдернул он руку, но - поздно отдернул: под прикоснове-нием его холодной руки (всегда чуть потеющей) Аполлон Аполлонович повернулся и увидел - тот самый взгляд; голова сенатора мгновенно передернулась тиком, кожа дрянно так собралась в морщинки над черепом и чуть дернулись уши. В своем домино Николай Аполлонович казался весь - огненным; и сенатор, как вертлявый японец, изучивший приемы Джу-Джицу, отбросился в сторону, распрямляясь вдруг на хрустящих коленках, - вверх, вверх и вбок...
   Все это длилось мгновение. Николай Аполлонович молчаливо взял карандашик и подал сенатору.
   - "Вот, папаша!"
   Чистая мелочь, стукнувши их друг о друга, породила в обоих взрыв разнороднейших пожеланий, мыслей и чувств; Аполлон Аполлонович переконфузился безобразию только что бывшего: своего испуга в ответ на почтительность незначащей сыновней услуги (этот, весь красный, мужчина все же был его сыном: плотью от плоти его: и пугаться собственной плоти позорно, чего ж испугался он?); тем не менее безобразие было: он сидел под сыном на корточках и физически на себе ощущал тот самый взор. Вместе с конфузом Аполлон Аполлонович испытал и досаду: он приосанился, кокетливо изогнул свою талию, горделиво сжал губы в колечко, принимая в руки поднятый карандаш.
   - "Спасибо, Коленька... Очень тебе благодарен... И желаю тебе приятного сна..."
   Благодарность отца в тот же миг переконфузила сына; Николай Аполлонович почувствовал прилив крови к щекам; и когда он подумал, что он розовеет, он был уж багровый. Аполлон Аполлонович поглядел на сына украдкой; и, увидев, что сын багровеет, стал сам розоветь; чтобы скрыть эту розовость, он с кокетливой грацией полетел быстро-быстро по лестнице, полетел, чтобы тотчас почить в своей спаленке, завернувшись в тончайшее полотно.
   Николай Аполлонович очутился один на ступеньках бархатной лестницы, погруженный в глубокую и упорную думу: но голос лакея оборвал его мысленный ход.
  - "Батюшки!.. Вот затмение-с!.. Память-то вовсе отшибло... Барин мой, милый: ведь, случилось-то что!.."
  - "Что случилось?"
  - "А такое, что - иии... Как сказать-то - не смею..."
   На ступени сереющей лестницы, устланной бархатом (попираемым ногою министров), временил Николай Аполлонович; из окошка же, на то самое место, где споткнулся родитель, под ноги падала сеточка из пурпуровых пятен; эта сеточка из пурпуровых пятен почему-то напомнила кровь (кровь багрянела и на старинном оружии). Знакомая, постылая тошнота, только не в прежних (в ужасных) размерах, поднялась от желудка: не страдал ли он несварением пищи?
  - "Уж такое случилось! Да - вот-с: барыня наша-то..."
  - "Барыня наша, Анна Петровна-с..."
  - "Приехали-с!!"
   Николай Аполлонович в этот миг с тошноты стал зевать: и громадное отверстие его рта ширилось на зарю: он стоял там, красный, как факел.
   Старые губы лакея протянулись под белокурую шапку пышнейших и тончайших волос:
  - "Приехали-с!"
  - "Кто приехал?"
  - "Анна Петровна-с..."
  - "Какая такая?..."
  - "Как какая?.. Родительница... Что это вы, барин-голубчик, все равно, как чужой: матушка ваша..."
  - "Из Гишпании в Петербурх возвратились..."
  - "Письмецо с посыльным прислали-с: остановились в гостинице... Потому - сами знаете... Положение их такое-с..."
  - "Только что их высокопревосходительство, Аполлон Аполлонович, изволили выехать, как - посыльный: с письмом-с... Ну, письмо я - на стол, а. посыльному в руки - двугривенник..."
  - "Почитай, не прошло еще часу, как - Бог ты мой: заявились вдруг сами-с!.. С достоверностью, видно, им было известно, что нетути на дому никого-с..."
   Перед ним поблескивал шестопер: пятно павше-го воздуха багровело так странно; пятно павшего воздуха багровело мучительно: столб багровый тянулся от стены до окошка; в столбе плясали пылиночки и казались пунцовыми. Николай Аполлонович думал, что точно вот так же расплясалась в нем кровь; Николай Аполлонович думал, что и сам человек - только столб дымящейся крови.
   - "Позвонились... Отворяю я, значит, дверь... Вижу: неизвестная барыня, почтенная барыня; только простенько одетая; и вся - в черном... Я это им: "чего угодно-с, сударыня?" А они на меня: "Митрий Семеныч, али не узнаешь?" - Я же к ручке: "Матушка, мол, Анна Петровна...""
   Стоит первому встречному негодяю в человека ткнуть попросту лезвием, как разрежется белая, безволосая кожа (так, как режется заливной поросенок под хреном), а в виски стучащая кровь изольется вонючею лужею...
  - "Анна же Петровна - дай им, Боже, здоровья-с - посмотрели: посмотрели, иетта, оне на меня... Посмотрели оне на меня да и в слезы: "Вот хочу посмотреть, как вы тут без меня..." Из ридикюльчика - ридикюльчик не наших фасонов - повынимали платочек-с..."
  - "У меня же, сами, небось, изволите знать, строжайший приказ: не пущать... Ну, только я барыню нашу пустил... .А оне..."
   Старичок выпучил глазки; он остался с широко открытым ртом и, верно, подумал, что в лаковом доме господа уже давно посходили с ума: вместо всякого удивления, сожале-ния, радости - Николай Аполлонович полетел вверх по лестнице, развевая в пространство причудливо ярко-красный атлас, будто хвост беззаконной кометы.
   Он, Николай Аполлонович... Или не он? Нет, он - он: он им, кажется, тогда говорил, что постылого старика ненавидит он; что постылый старик, носитель бриллиантовых знаков, просто-напросто есть отпетый мошенник... Или это он все говорил про себя?
   Нет - им, им!..
   Николай Аполлонович оттого полетел вверх по лестнице, прервавши Семеныча, что он ясно представил себе: одно скверное действие негодяя над негодяем; вдруг ему представился негодяй; лязгнули в пальцах у этого негодяя блиставшие ножницы, когда негодяй этот мешковато бросился простригать сонную артерию костлявого старикашки; у костлявого старикашки лоб собрался в морщинки; у костлявого старика была теплая, пульсом бьющая шея и... какая-то рачья; негодяй лязгнул ножницами по артерии костлявого старикашки, и вонючая липкая кровь облила и пальцы, и ножницы, старикашка же - безбородый, морщинистый, лысый - тут за-плакал навзрыд и вплотную уставился прямо в очи его, Николая Аполлоновича, умоляющим выражением, приседая на корточки и силясь зажать трясущимся пальцем то отверстие в шее, откуда с чуть слышными свистами красные струи все - прядали, прядали, прядали...
   Этот образ столь ярко предстал перед ним, будто он был уже только что (ведь, когда старик упал на карачки, то он мог бы во мгновение ока сорвать со стены шестопер, размахнуться, и...). Этот образ столь ярко предстал перед ним, что он испугался.
   Оттого-то вот Николай Аполлонович бросился в бегство по комнатам, мимо лаков и блесков, топоча каблуками и рискуя вызвать сенатора из далекой опочивальни.
  
   ДУРНОЙ ЗНАК
  
   Если я их сиятельствам, превосходительствам, милостивым государям и гражданам предложил бы вопрос, что же есть квартира наших имперских сановников, то, наверное, эти почтенные звания мне ответили б прямо в том утвердительном смысле, что квартира сановников есть, во-первых, пространство, под которым мы все разумеем совокупности комнат; эти комнаты состоят: из единственной комнаты, называемой залой и залом, что - заметьте себе - все равно; состоят они далее из комнаты для приема многоразличных гостей; и протчая, протчая, протчая (остальное здесь - мелочи).
   Аполлон Аполлонович Аблеухов был действительным тайным советником; Аполлон Аполлонович был особой первого класса (что опять-таки - то же), наконец: Аполлон Аполлонович Аблеухов был сановник империи; все то видели мы с первых строк нашей книги. Так вот: как сановник, как даже чиновник империи, он не мог не селиться в пространствах, имеющих три измерения; и он селился в пространствах: в пространствах кубических, состоявших, заметьте себе: из зала (иль - залы) и протчего, протчего, протчего, что при беглом осмотре успели мы наблюсти (остальное здесь - мелочи); среди этих-то мелочей был его кабинет, были - так себе - комнаты.
   Эти, так себе, комнаты осветились

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 278 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа