Главная » Книги

Вербицкая Анастасия Николаевна - Ключи счастья. Т. 1, Страница 16

Вербицкая Анастасия Николаевна - Ключи счастья. Т. 1


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

евность? - настойчиво повторяет Соня.
   - Это атавизм. Это старое чувство, которому не будет места в новой жизни, что мы начнем с нею. Ветхого человека трудно побороть в себе, Софья Васильевна. Но это такой же долг перед собой, Как уважение к себе, например. Это conditio sine qua non {Необходимое условие (лат.).}. Кто не может победить себя в этом, тот не должен идти по новым тропам.
   Они долго молчат. Шелестят письма. Как их много!
   - Марк Александрович... У меня к вам просьба...
   - Весь к вашим услугам, дорогая Софья Васильевна!
   - Нет, не так! Не надо услуг, не надо официальности. Мне... трудно говорить... Но я все-таки скажу. Во-первых... зовите меня Соней. А мне позвольте звать вас Марком.
   Он бросает письма, берет ее руку и целует. Она долго молчит. Она слишком взволнована.
   - Потом... вы должны мне писать. Не меньше раза в неделю. И все... Понимаете? Все!... Как пишут сестре!... Да?
   - Да, Соня.
   Сердце ее стучит. Какой чудный, нежный голос!
   - Вот... Это главное... А потом... нет, ради Бога, не смотрите на меня, Марк Алекс...
   - Просто - Марк...
   - Ну да... Марк... Не смотрите... А то я никогда не решусь высказать мою третью просьбу.
   - Я не гляжу, Соня. Но я слушаю,
   - Что это за письма, которые вы отложили туда? Важные?
   - Очень. Я получил их только вчера и не успел уничтожить в этой суете. Таких писем не хранят.
   - Значит, вы их сожжете?
   - Да. Когда спишу нужные мне адреса. Зачем вы спрашиваете, Соня?
   - Я бы хотела... что-нибудь сделать для вас.
   - Спасибо, дорогой друг. Но я не хочу подвергать вас опасности.
   - Нет... Нет... Именно этого хочу я: опасности, риска, борьбы, жертвы. Без этого я не понимаю любви!
   Щеки ее вспыхивают. Она смолкает вдруг, испуганная своим признанием. Но его неподвижность ободряет ее.
   Штейнбах вынимает из папки рукопись. Она исписана мелким, но четким, словно бисерным почерком.
   - Вам знакома эта рука, Соня? Вы знали Яна?
   - О, да! Я не могу забыть его.
   - За границей на днях выйдет книга. Издатель ее - я. Автор - Ян.
   - Его книга?! - Соня встает.
   - Вот оригинал. Набирают по копии. Рукопись мне так дорога, что я не решаюсь с ней расстаться.
   - Дайте ее мне, Марк! Дайте взглянуть!
   В глубоком волнении она перелистывает рукопись. Глядит на характерный почерк. Потом подносит ее к губам. В глазах ее слезы.
   Она сидит, облокотившись на колени, сжав виски ладонями, и смотрит в камин.
   - О чем вы думаете, Соня?
   - Марк... Если б он не погиб, что было бы с Маней? Не было бы Нелидова. Не было бы вас. Вся Жизнь ее пошла бы по другому руслу...
   - Вы думаете?
   Как странно звучит его голос!
   - Все предопределено заранее в этом мире. Все решено за нас. Мы тщетно боремся с судьбою. А Неизбежность, спрятавшись в тени, зловеще смеется вад нашими иллюзиями.
   - Марк? Как можете вы жить с такими чувствами? Какой беспросветный мрак в вашей душе!
   - "Она жила в страшных местах, - тихо и медленно говорит он, глядя в огонь, - и в старых гробницах был приют ее. Она больна многими болезнями, и у нее есть воспоминания о странных грехах... Она мудрее, чем мы. И горька ее мудрость. Она наполняет нас несбыточными желаниями..."
   - Кто это сказал, Марк? - шепчет Соня.
   - Оскар Уайльд. И вот что он говорит о наследственности: "Она опутала нас сетями и начертала на стене пророчество нашей судьбы. Мы не можем наблюдать за нею, потому что она в нас. Мы не можем видеть ее. Лишь в зеркале души нашей можем мы угадать ее лицо. Это Немезида без маски. Это последняя и самая страшная из судеб. Это единственное божество, чье истинное имя мы знаем..."
   Соня долго молчит, подавленная.
   - Ян умер, Соня. Но его мысль бессмертна. И под его знаком должна пройти вся жизнь Мани. Он это предчувствовал, когда писал ей свое завещание.
   - О чем вы говорите? Какое завещание?
   - Вот эта рукопись его. Это обширный труд. С гордой высоты своего миросозерцания он в нем касается всех сторон нашей общественной жизни, морали, религии. Разрушая одно, созидая другое... Но есть там лирические страницы, посвященные женщине. Вам, Соня и ей... Хотите вы их прослушать?
   - О да, Марк! У меня и сейчас бьется сердце. Читайте! Читайте... Я жду...
   - "Слушайте вы, для которых любовь - альфа и омега жизни, ее назначение, ее конечный смысл. Вы, для которых она всегда драма, всегда гибель. Сама - судьба.
   Не думаете ли вы, что вы ее постигли? Не думаете ли вы, что вы познали ее ценность? Что вы воздвигли ей храм на земле?
   Вы, страстно призывающие любовь с того мгновения, когда созревает ваше тело и ваша душа; вы, умирающие от горя, когда изменяет вам любимый человек; вы, строящие на песке здание своего счастья, - я говорю вам: вы не знали любви!
   Не раз она робко стояла у ваших дверей и стучалась в вашу душу. И вы в негодовании кричали ей: "Уходи!.." Не раз она зажигала огонь в кажДой капле вашей крови. А вы с отчаянием отвечали. "Нельзя!.."
   Жалкие рабыни! Могли ли вы понять тех, кто смело шел на таинственный голос влечения по неведомым вам тропам? Вы бросали в них камнями. Вы учили детей ваших стыдиться любви. Прекраснейший творческий акт природы вы окутали тайной. Заклеймили презрением. Сколькие из вас отреклись от мира, чтоб уйти от любви?
   И вы скажете, что любили любовь?
   Нет. В_ы л_ю_б_и_л_и ч_е_л_о_в_е_к_а. Первого, кто дал вам наслаждение. Первого, кто стоял на вашей дороге, кого вы взяли в товарищи жизни. Вы любили слепо и гибли слепо, когда этот один уходил от вас за другою.
   Стоил ли он ваших слез? Вы разве задумались? Вы никогда не посмели широко открыть глаза и оглянуться. Разве рядом с вами не шли другие, не менее юные, не менее достойные? Не менее готовые любить? Разве вы дерзнули протянуть им руку и сказать себе: "Жизнь все так же хороша, как была вчера, когда он любил меня. Буду жить и радоваться теперь, когда меня любит другой!.."
   А быть может, в_ы л_ю_б_и_л_и в н_е_м е_г_о и_н_д_и_в_и_д_у_а_л_ь_н_о_с_т_ь? То, чего нет в других? Что не повторяется в жизни? Но и тогда говорю вам: вы все-таки не знали любви!
   Она самоцель. Она довлеет. Она не ведает ни добра, ни зла. Ни обязательств, ни измены. У нее свои законы, свои таинственные пути. Кто знает, откуда она придет к нам? Когда постучится в нашу дверь? Быть может, нынче вечером? Быть может, завтра утром? Кто скажет, когда она, загадочная гостья, покинет нас? Разве вы знаете, где, в каком безбрежном пространстве встал вихрь, который мчится по земле? И куда мчится он? И что может оставить его?
   Любовь та же стихия. Не старайтесь ее удержать! Она этого не прощает. Не упрекайте ее! Она глуха слезам. Она, как боги, не знает жалости. И кто скажет? Быть может, завтра смех ее зазвенит опять под вашим окном и затопит вашу душу золотой волной радости?
   Шлите ей вслед одни благословения! Научитесь слепо повиноваться ее зову! И не все ли равно, кто принесет вам нынче эту божественную радость? Кто подаст вам эту опьяняющую чашу? Пейте ее до дна! И не бойтесь, что иссякнет радость! Она кругом. Она в мире. Она бессмертна..
   ...Вот вы сидите в долине, в мрачной долине скорби, и тихонько звените вашими цепями. Они заржавели от ваших слез и крови. Они впились в ваше тело. Но вы полюбили ваше рабство. И со слезами нежности целуете вы ваши цепи.
   Вы слышали сказки. Сверкающие сказки о счастливой Элладе. Люди жили, смеялись, не стыдясь наготы, слагая гимны природе. Златокудрой Афродите воздвигали храмы.
   Вы слышали другие сказки о вдохновенном веке Боккаччо и Рафаэля. Люди были дерзки. Смели жить. Смели любить.
   И счастливый век маркизов и пастушек сохранял для вас сладостные легенды о любви, легкой, как кружево, беспечной и смеющейся, как пятна солнца на дорожке сада. Но не забывайте, что эти женщины умели также умирать на эшафоте.
   Где все это?
   Тяжелые сны оставит в наследство грядущим поколениям романтический, насыщенный любовью XIX век. Вместо златокудрой Афродиты он воздвиг храм Молоху-Любви. И кровавыми жертвами стремился умилостивить ненасытное божество. Муки ревности, слезы обманутых, страдания отвергнутых, проклятия измене - вот современные песни любви. Похоронные гимны над телами самоубийц.
   Гибли силы. Гибли души.
   За что?
   И жизнь многоликая, многозвучная, со всеми сокровищами неизведанного прошла мимо вас.
   Знали ли вы упоение творчеством? Восторги борьбы? Сладость труда? Радость достижения? Что дали вы миру, женщины? Так мало, так бесконечно мало своего! А разве вам нечего сказать? Разве нет у вас богатой, сложной, таинственной души?
   Не было ли для вас, то, что вы называете с_ч_а_с_т_ь_е_м, зловещей трясиной, где гибли все возможности?
   Но скажите: быть может, у вас бывали мгновения неясного предчувствия, как это бывает в драме, - что все это только кошмар? А впереди день и освобождение? Не казалось ли вам иногда, что из мира исчезнут слезы и проклятия, как уходят ночные тени? Если да, то трижды счастливы вы! Потому что вы стоите уже у порога.
   Встаньте теперь! Идите за мною!
   Из мрачной долины, тесно сжатой неприступными горами, за которыми сияет солнце, неведомое вам, я поведу вас на высокую башню.
   Идти трудно. Вы колеблетесь? Вы дрожите? Пусть! Нет другого пути к свободе.
   Вы видите эту дверь? Запретную. Таинственную, Волшебными ключами я отворяю ее. Входите. Не бойтесь!... Дышите всей грудью! Смейтесь солнцу!... Я развернул пред вами бескрайность горизонта. Солнце, воздух, золотые дали - я дарю их вам! Все это ваше!
   Теперь оглянитесь... Какой простор!... Это жизнь зовет вас на работу для нового. На работу для общего.
   Где ваши цепи? Где ваши муки? Все, что обесценивало личность? Что испепеляло душу? Глядите вниз, на отжитое и выстраданное... Как мелки и бледны с этой высоты все ваши вчерашние печали! Погасли миражи... Растаяли призраки! Радуйтесь!
   А любовь?
   О, она придет! Не раз на пути вашем вы ее встретите. В светлых одеждах, не запятнанных ни слезами, ни кровью, предстанет она перед вами. С ясным челом. С горделиво сомкнутыми устами. Тише... Не спугните ее! Ни клятв, ни договоров, ни вопросов... Вот она - ваше вдохновение! Ваш отдых. Ваша награда. Берите ее, смеясь и радуясь, как дети, не ведающие греха! И с улыбкой благодарности идите дальше, куда зовет жизнь каждого из вас.
   Помните одно: Нельзя остановиться! Не надо глядеть назад!
   Привет вам, новые женщины!
   Вам, дерзнувшие!
   Вам, свергнувшие иго любви!.."
  

КНИГА ТРЕТЬЯ

  

От М. Штейнбаха Соне Горленко

Декабрь. Вена

   Мы приехали нынче, а завтра уже выезжаем в Венецию. Сыро. Идет дождь со снегом. Мы топим печи.
   Я устал, Соня. Вы помните, как я рвался в путь? Я вложил в эту поездку так много уповании и расчетов! Я верил в новую Маню, вопреки всему, что говорили доктора.
   Поезд в семь часов переезжает через узкий мостик. Он отделяет Россию от Австрии. Низкие холми, небольшой ручеек. Несколько оборотов колеса, и Россия осталась позади. Иная жизнь неслась нам навстречу. Хуже ли, лучше ли? Но иная.
   - Маня, оглянись! - сказал я. - Ты долго не увидишь России.
   Вы удивляетесь, отчего я так устал? В моей душе слишком мал запас жизненной энергии. А она здесь вся уходит на пререкания из-за мелочей. Хочу взять train de luxe {Вагон-люкс (франц.).}, чтобы скорее быть на юге. Но фрау Кеслер заявляет: "Это нам с Маней не по средствам. Петр Сергеевич дает нам определенную сумму. Мы не можем выйти из бюджета".
   Она берет путеводитель и выбирает поезд самый утомительный. Но зато дешевый.
   И я покоряюсь. Я не решаюсь настаивать и доказывать, что четырнадцать часов дороги вредны для больной. Пусть! Сохранить пятьдесят марок - задача более достойная.
   Ах, этот страх людей перед деньгами!
   Но я нагнал на вас скуку. Простите.

Ваш Марк

  
   Три часа. Мне не спится.
   У меня нет ключа к душе Мани.
   Когда я смотрю в ее глаза теперь, ревнивый мрак, подавляющий и жуткий, глядит мне навстречу. И я не вижу в нем пути к ее сердцу.
   Она сейчас чужая и мне и вам. Кого любит она? Не знаю. Страдает ли? Тоже не знаю. Возможно, что она даже не ценит жизнь, так сурово разбившую ее иллюзии.
   Но я должен найти ее в этом мраке!
   Не казалось ли вам, что Маня прожила эти годи за хрустальной стеной, как в стихах Тетмайера {Тетмайер Казимеж (1865-1940) - польский пиеатель.}
  
   Немногие из нас отрезаны от света
   Хрустальной, призрачной, обманчивой стеной.
   За нею, как всегда, в могуществе расцвета,
   Вскипая, бьется жизнь смывающей волной.
   Из-за нее все видно так светло и ясно,
   Так четки образы мелькающих людей,
   Что мнится, нет ее...
  
   Эти немногие - поэты... Но мы не понимаем их. Они тоскуют об облаке, растаявшем в лазури. Они вдохновляются такими обыкновенными вещами, как закат солнца, лунный свет, аромат цветка. Они замечают вещи, мимо которых мы проходим ежедневно, и говорят нам: "Остановись! Это красота. Преклони пред ней колена".
   Эти натуры чужды толпе. И толпа инстинктивно не любит их. Она нормальна. Она жаждет ярма, цепей, долга, рабства. Она требует строго определенных рамок для веры, любви, дружбы. Все, что переходит эти рамки, есть уже вырождение. Самоотвержение и экстаз, яркая страсть, фанатизм в работе, стремление к свободе, героизм - все вырождение! Она враждебно глядит на голову, которая дерзнула подняться над общим уровнем. Бить может, это голова поэта, мыслителя, художника? Все равно! Пригнуть ее пониже! Вырожденцам нет пощады.
   И натурам, как Маня, нет иного выхода, как жить за хрустальной стеной. Только там, отгородившись от рынка и улицы, поэт слагает свои стихи, художник обдумывает картины, ученый работает над микроскопом. Пока стена стоит, живы искусство и мысль.
   Никого из нас она не знала. Все мы - Нелидов, Ян, вы, я - были созданы ее мечтой.
   Но жизнь грубо ворвалась в это царство грезы. Она разрушила стену из хрусталя. И Маня гибнет.
   Внутренний голос говорит мне: "Создай ей новую сказку! Силой твоей любви вызови перед нею новый мир. Полный несбыточного. Далекий от возможного".
   Венеция? Италия? Искусство?
   Если я ошибусь и тут...
   Но где же мне найти ее? Где?
  
   Самым красивым цветком в таинственном саду этой души была любовь.
   Этот цветок растоптан.
   Надо сеять другие. Надо создать новые ценности. В разоренном храме поставить новых богов.
   Вы говорите: "Ее миросозерцание ложно. Не в счастии смысл жизни... Но что такое счастье, Соня? Вы это знаете?
   Правда, Маня пошла к нему торным путем.
   Это та большая дорога, о которой говорит Ян. Слезами и кровью полита она вся. Вся, до единой песчинки! Долго шли по ней женщины. И не скоро отыщут они новые тропы.
   Что дала Мане ее любовь к Нелидову? Слезы, унижения, потерю иллюзий, жажду смерти. Все, что получают женщины, порабощенные страстью. Все, поставившие любовь в центре жизни. Все, отдавшие ей душу... А вы помните завет Яна? Д_у_ш_у с_в_о_ю н_е о_т_д_а_в_а_й_т_е л_ю_б_в_и. Как зверь пожирает она ее.
   О, я знаю это! Я это знаю хорошо.
   Вас поразила попытка Мани покончить с собою?
   Почему? Я ждал этого, как неизбежного. Тот, кто создал себе из любви кумира, должен гибнуть от любви. Это жестоко, но логично. Все это звенья одной цепи.
   Говорят, она случайно осталась жива. Но я не верю в случай.
   Вы видели когда-нибудь деревья, над которыми пронесся ураган? Они стоят, согнувшись, не в силах выпрямить верхушек. И ужасом веет от них.
   Душа Мани похожа теперь на эти деревья. Ветки сломаны. Листья опали и умирают на земле.
   Но ведь распрямится же она когда-нибудь! И найдет свое счастье!
   Не в любви.
   В другом.
   Когда вернется весна и зазеленеют новые побеги, я дам ей книгу Яна. Хочу, чтоб она искала путь на высокую башню! Хочу, чтоб она взошла на нее.
   О, не думайте, что это дастся ей легко! И этот путь, как старые тропи, будет весь залит слезами и кровью. И многие погибнут по дороге к башне.
   Но разве победа бывает без жертв?
   Весь долгий путь человечества к прогрессу тоже залит кровью. Пугает ли это идеалистов и мечтателей? Не вознаградит ли и вас сознание, что впереди освобождение?
   Надо выработать миросозерцание. Это прежде всего.
   Когда я создам новые ценности в ее опустошенной душе, когда распустятся посеянные Яном и взлелеянные мною цветы, моя роль будет кончена. И я скажу себе, что я прожил не даром.
  
   Поезд ныряет в туннелях с тонким, каким-то беспомощным вскриком. Путь вьется и подымается в горы. Посвежело. Чувствуется близость снега.
   Вот и станция Земмеринг, на перевале. Всюду глубокий снег и тишина. Поезд уйдет. И опять все погрузится в молчание. Воздух необычайно чист. Такого нет в долинах. Тирольки в круглых шляпах и коротких юбках продают засушенные эдельвейсы и ароматные еловые ветки. Все выбежали на платформу и смотрят на горы.
   Маня лежит в купе, закрыв глаза. Штейнбах не знает, сон это или слабость. Он боится перевернуть газету.
   Поезд прошел перевал и стремительно бежит вниз.
   Вдруг шумна отворяется дверь, и входит фрау Кеслер.
   - Спишь? Вставай скорее, Маня!... Видны Альпы... Маня садится и поднимает ресницы. Какая пустота в ее взгляде!
   - Хочешь выйти? - шепотом спрашивает Штейнбах.
   "Мне все равно", - отвечает ее лицо.
   О, эти жесты! Эта походка! Лишенные души. Автоматичные, как у куклы. Все та же! Та же...
   Они выходят в коридор. Все прильнули к окнам. Вдали залегла серебристая туча с четко изломанными краями.
   - Тирольские Альпы, - взволнованно говорит фрау Кеслер. - Я там жила девушкой...
   Маня смотрит вдаль. Штейнбах смотрит на нее. Ему чудится... Или это ошибка? Нет... Глаза ее ожили. Лицо теряет бездушие маски. Брови поднялись, удивленные.
   Штейнбах боится выдать свое волнение.
   Мелькают белые стройные виадуки. К полотну подходят горные ущелья. Леса, утонувшие в снегах, лепятся на уступах. Водопад свергается вниз, сверкая, как атласная лента. И весь зеленый, бежит и бурно пенится горный поток, кидаясь в долину. Горы громоздятся... Все выше и выше... Ничтожным и смертным чувствует себя человек.
   Она молчит, стараясь вспомнить что-то важное для нее.
   Долина становится все уже... Кажется, дальше уж некуда ехать... Вдруг крутой поворот... И вдали, сверкая на солнце, развертывается горная цепь. Призрачное, неподвижное, далекое от жизни, безмолвное царство вечных снегов..
   И он вдруг поразительно ясно чувствует, что дрогнули очи ее души, ослепшие от горя и мрака. Он чувствует трепет разбуженной мысли. Что даст она. Бесцельное страдание? Или же осмысленную тоску исканий?
   - Замок, Маня... Развалины... - кричит фрау Кеслер.
   Прямо на них из золотистой дымки несутся очертания замка-призрака. Как орлиное гнездо повис он на вершине отвесной скалы.
   Улыбка, слабая и нежная, раскрывает ее губы, уже непохожие на цветок.
   Штейнбах не понимает. Он боится спросить. Название детского журнала, кажется? Почему она вспомнила? И не оттого ли, что взор ее через гряду всего темного и пережитого упал в эти золотые поля ее детства, в лице ее опять задрожала улыбка? Ему страшно разбить настроение, налетевшее Бог весть откуда!
   Горы, долины, зеркала озер, старинные города, затерянные в горах деревушки - бегут, как в панораме.
   Вот замок. Уже другой. Весь в развалинах...
   ...Она его видела. Она его знает. Она прилетала сюда не раз на крыльях мечты, девочкой с кудрявой головкой...
  
   Южные сумерки падают быстро. Все утомились, примолкли. Фрау Кеслер тоже прилегла. И уже спит, тихонько всхрапывая.
   Штейнбах смотрит на Маню.
   И вдруг сердце его начинает громко стучать. Спит она или дремлет? Но он ясно видит в ее лице улыбку.
   С той ночи она так не улыбалась.
   Он долго, жадно глядит в это лицо. Такое замученное, больное, утратившее красоту и свежесть.
   Он никогда не видал ее спящей. Никогда.
   И сейчас перед ним чужое лицо. В чем была его прелесть? Где тайна его обаяния? Неправильный профиль. От худобы рот стал большой, и в линиях его усталость. Краски исчезли. Фигура уже не та. Она будет матерью чужого ему ребенка.
   И нет, казалось бы, между ними никакой связи, никакой близости. Она говорит ему ты, как брату. Но игнорирует его, как все и всех кругом, в своем загадочном оцепенении.
   Он смотрит и слышит стук собственного сердца.
   Та ли это смуглая девочка, что встретилась случайно на его дороге и взяла всю его жизнь? Та ли это безумная, жестокая и прекрасная Маня, которая лежала на его груди и клялась, что в его любви все ее счастье?
   "Мы все умираем много раз. И раньше нашей смерти".
   Хорошо сказано! Вот эту спящую перед ним больную женщину разве он знает? Любит ли?
   Он любит Маню, которой нет. Та Маня ушла навеки.
   В те страшные ночи, когда они все, молчаливые и растерявшиеся, сидели в комнате умирающей, они недаром оплакивали ее. Маня умирала. Маня уходила от них. Мани больше нет.
   Он слышал в ту ночь ее голос: "Марк... Марк... Марк..."
   Это был вопль погибающей души. Последний привет уходившей.
   О, он не ошибся тогда! Его отчаяние подсказало ему истину.
   Та Маня ушла в Бесконечность. И унесла с собой Любовь.
  
   Он выходит в коридор покурить.
   Непроницаемая южная ночь прильнула к окнам.
   Ах, эта улыбка ее! Эта новая странная улыбка
   О чем грезит она? Кто снится ей?
   Нет ключа к этой душе, где он видел так ясно! Где по желанию умел зажигать чувственность. Где он сеял мечты.
  
   Маня молчала все эти два месяца после катастрофы. Однако Соня помнит минуту, когда в немом лице ее блеснула нежность. Она почувствовала в себе биение новой жизни.
   "Она будет страстно любить свое дитя, - говорила ему фрау Кеслер. - И это спасет ее..." Да. Но не безумие ли опять строить на песке свое счастье? Опять бережно ставить в храме глиняных кумиров? Разве дети не умирают? Разве в жизни не все неверно и случайно?
   Подняться над жизнью. Полюбить вечное. Целью бытия сделать стремление ввысь.
   Взойти за Яном на высокую башню.
  
   Поезд замедляет ход. Вдали уже видно зарево города. Кое-где у самых рельсов светлеет мертвая вода лагун. Как будто плывешь по морю. Штейнбах входит в купе.
   - Что такое? Неужели я уснула? Мы уже подъезжаем?
   Фрау Кеслер живо вскакивает на ноги и глядит, прильнув лицом к стеклу.
   - Мы будем в Венеции через сорок пять минут.
   Вдруг Маня встает. Глаза огромные, жадные. Глаза прежней Мани. Они словно обжигают лица Штейнбаха и фрау Кеслер. Пытливо, до реальности жгуче Дотрагивается она взглядом до их душ. И он как бы чувствует на своем сердце ее слабые пальчики.
   Она подходит к окну и, сдавив ладонями виски, вглядывается во тьму.
   Фрау Кеслер тихонько пожимает локоть Штейнбаха. Ее блестящие глаза говорят: "Гляди!... Ты понимаешь, что это значит?.. Да. Видны только плечи, затылок, ее руки, прижатые к вискам. Но жизнью веет от всех этих линий. Торжествующей жизнью. Радостью. Порывом.
   Как прежде! Как прежде.
  
   Через шумную, жестикулирующую южную толпу, мимо катящихся с грохотом багажных тележек они выходят на перрон.
   Тишина.
   Она надвигается с Большого канала, точно вгоняя обратно, в вокзал, звуки суетной жизни За минуту перед тем озабоченные пассажиры, которых дергают за рукава кричащие наперебой тощие гондольеры в грязных куртках, невольно понижают голоса. И вдруг совсем смолкают, пораженные единственной в мире картиной. Направо и налево теряется за поворотами широкая водная улица. И стены безжизненных домов опускаются прямо в канал. Мелкая черная зыбь лижет ступени вокзала. А колеблющиеся гондолы, как мистические черные птицы, грациозно кивают зубчатыми носами.
   Вдруг с северо-запада налетает взрыв ветра. Гондолы, как призраки, закачались на волнах. Старик в ливрее, с темным бритым лицом и седыми кудрями, почтительно склонившись перед Штейнбахом, докладывает ему что-то быстро и вкрадчиво. Странный говор! Всюду мягкое, льстивое "ц" и "з" вместо шипящего, страстного, стремительного "ч... Вдруг с быстротою юноши лакей бежит к краю перрона и сигналит кому-то в темноту.
   Подплывает гондола с двумя гребцами. На кабинке черного бархата вышиты золотом гербы Штейнбах оглядывается на Маню.
   - Дай руку! Садитесь...
   - Мы поедем по воде? И земли не будет? Не будет?
   Знакомый горячий шепот! Очарованием веет от него. Он чувствует трепет ее пальцев. Как прежде... Как прежде...
   - Холодно, однако! - говорит фрау Кеслер и накидывает Мане на плечи платок. - Закройте ей ноги пледом.
   - Войдем в кабинку. Хотите?
   - Нет... Нет... Ни за что!
   Вот она таинственная, старая, когда-то страшная Венеция, деспотично царившая над всем Средиземным морем... Кто не чувствовал на себе ее железную руку? Унгры, мусульмане, сарацины отступали перед нею. И даже непобедимые норманны считались с ее флагом. Она владела Константинополем. Она диктовала свои условия в Европе и Азии. Она воевала за Гроб Господень.
   Теперь она спит, каменная сказка Востока. Грезится ли ей былое величие?
   По лабиринту ее узких зловещих каналов плывут они, заблудившиеся странники иной, далекой земли.
   Словно лодка Харона по таинственному царству Смерти, бесшумно скользит их гондола под арками мостов, перекинутых через каналы. Маня смотрит вверх. Какой старый камень! Он плачет. Слезы капают с его серых морщинистых щек.
   Беззвучные, как тени, показываются впереди гондолы. Когда они хотят завернуть за угол, гондольер издает резкий крик ночной птицы.
   - Куда же мы едем, наконец? Я замерзла, - говорит фрау Кеслер, когда их лодка пересекает канал. - И чья эта гондола?
   - Мы едем в мой палаццо. Я его купил три года назад у разорившегося венецианца. Это его гербы на бархате.
   Что это за дивный храм вырастает перед Маней? Словно плывет из мрака навстречу. Белый, призрачный... Ах,, видеть все это завтра! Можно ли спать в Венеции?
   Гондола упирается в ступени дворца. На лестнице их ждет высокий человек в сюртуке. Ветер треплет его волосы. Двое лакеев в ливреях держат зажженные канделябры. Свет их мечется, дрожит и искрится в темной воде.
   Они входят в огромный, мрачный вестибюль. Полы Из мозаики. На стенах фрески. Все здесь осталось почти так же, как было четыреста лет назад. Нет ни газа, ни электричества. В огромном камине пылает огонь.
   - Какое счастье!... Тепло... Маня... Что ж ты не идешь?
   Штейнбах выходит за нею на подъезд. Прислонясь к мраморной колонне, Маня глядит на сверкающую линию старых дворцов.
   - Ты видишь наискосок отсюда двухэтажный старый дом? Предание говорит, что в этом доме жила Дездемона.
   - Вон там?... Марк... Неужели...
   - Сохранился балкон. В лунные ночи она выходила. И долго стояла там... И перед нею был вот этот палаццо, где мы сейчас... И этот белый храм... Ты видишь балкон?
   - О, Марк...
   Он знает значение слов. Встает хрустальная стена. Поднимается сказочный мир.
   Они идут наверх. Их тени сгибаются, сплетаются, бегут по стенам, пляшут на плафоне, Из темноты сверкает позолота рам. Белеют пятна лиц. Старые портреты провожают их глазами с тонкой, печальной усмешкой тех, кто все пережил, кому все понятно.
   "Не сердитесь! - думает Маня. - Я знаю, мы не должны смеяться здесь, где вы умирали. Но мы будем говорить шепотом и двигаться, как тени... Мы не потревожим ваш покой..."
   В бельэтаже, в зале, озаренном старинной люстрой с восковыми свечами, все накрыто к ужину.
   - Вот твоя комната, Маня, - говорит Штейнбах. И отворяет дверь на балкон.
   Ветер вздувает тяжелый шелковый занавес.
   Они молча смотрят на канал. Огни в отелях гаснут. Поездов больше не будет до утра. Только у входа горит электричество, и сверкающая рябь бежит по воде.
   Вдали темным пятном встает дворец Дездемоны. Быть может, она никогда не жила здесь? Быть может, она жила только в душе поэта? Но зачем нужна правда? Только то прекрасно, что никогда не жило.
  
   Какое наслаждение плыть вдвоем мимо этих дворцов, величаво дремлющих, как бы в заколдованном сне! На стенах ветер и дожди смыли дивные фрески Сансовино, Тициана и Джорджоне. Сырость начертала на них свои причудливые узоры. И они стали перламутровыми. Время коснулось их своей рукой. И они стали загадочными и прекрасными. Так прекрасно только отжившее. Глаз не может насытиться этими неуловимыми оттенками мрамора.
   - Взгляни направо, на этот ряд. Все это здания пятнадцатого столетия. Здесь жили дожи, патриции, великие художники - Тьеполо и Тициан... вон там, где терраса...
   - А теперь здесь отели, набитые англичанами! Марк, ты понимаешь, что можно возненавидеть людей?
   Дворец, величественный и печальный, на повороте развертывает перед ними свой мрачный фасад. На стенах сохранились гербы Фоскари {Фоскари Франческо - дож Венеции в XV в.}.
   - А вот это дворец дожа Мочениго... Здесь жил Байрон.
   - С маркизой Гвиччиоли?
   - Да. После разрыва с женой.
   Маня вдумчиво глядит на стены с исчезающими Фресками, бледными, как сны. Вспоминается гордое лицо поэта. Как мог он, избранный из тысяч, тосковать о своей ничтожной Какую власть над людьми имеют символы!
   - Покажи мне дом, где умер Вагнер!
   - Это дальше. А вот взгляни сюда. По преданию это был дворец Отелло...
   - Ты, кажется, не веришь? - строго спрашивает Маня и пристально смотрит в его лицо.
   Он опускает глаза, пораженный ее чуткостью.
   - Как можно! Ни тени сомнений...
   Лодка скользит из одного узенького канала в другой. Вдруг Маня видит высоко вверху, между двумя старыми дворцами, висячий мост. Он весь ажурный. Он недоступен.
   Кто, кроме влюбленного, мог построить его? Только жажда быть вместе и невозможность осуществить желание перекинули над темной водой воздушный переход. Как символ слияния двух душ, разлученных жизнью. Деревья выросли на стене, вскарабкались наверх и завладели угрюмым мшистым камнем. Под мостом - балкон. Плющ обвил его колонны и пополз вверх, до каменных фестонов крыши, откуда упал пышной вуалью.
   - Это дворец Альбридзи, - говорит Штейнбах.
   Они плывут дальше. Но Маня долго затуманенными очами глядит вверх, на ажурный мост, увитый плющом, на суровые камни с гербами. Они шепчут что-то. И она их слышит. Хрустальная стена растет.
   Гондола выплывает опять на Большой канал.
   - Хочешь видеть сказку в камне из "Тысячи одной ночи?.. - встрепенувшись, спрашивает Штейнбах.
   - О Марк, неужели есть что-нибудь лучше дворца Альбридзи?
   - Плывите к Ca d'Oro {Палаццо Ка д'Оро в Венеции построен архитекторами Марко д'Амодио и Бартоломео Боном в начале XV в.}! - говорит Штейнбах гондольеру.
   Солнце садится, когда через час почти они возвращаются с. другого конца Венеции. Там уже нет дворцов, а начинаются фабрики. В воздухе заметно свежеет. Они едут в глубоком молчании. Хрустальная стена отрезала их от мира. Как туман, поднимается она над лагунами. И в нем тает прошлое. Без следа. Фрау Кеслер встречает их на лестнице.
   - Куда вы пропали? Маня, у тебя руки, как лед! Она отвечает трепетным голосом,
   - Мы видели сейчас закат. Я никогда не забуду этого дня, фрау Кеслер! Обнимите меня, дорогая. Я так счастлива! Жизнь так хороша!
  
   - Хотите слышать музыку? - вечером спрашивает Штейнбах.
   - О да! - отвечает фрау Кеслер. Маня молчит.
   - Это слишком оригинальный концерт, - говорит он. - Вместо паркета плиты древней мостовой. Открытое небо вместо плафона. Аркады дворцов заменяют стены салона. Пойдем! Нигде в мире потом ты не встретишь ничего подобного.
   На площади Св. Марка толпа окружила военный оркестр. Огромные канделябры дают так много света, что ночи не чувствуешь. Итальянцы слушают молча, сосредоточенно. Особенно простолюдины. С негодованием оглядываются они на туристов, которые ходят стадами, шаркая по скользкой мостовой, и громко смеются. Все столики заняты. Пьют кофе и сиропы.
   Рядом с Маней стоит группа фабричных работниц. Какие они высокие, сильные, стройные! Жаль, что огромные шали скрывают их фигуры! Ни платочков, ни шляп, ни кружев. Одни модные прически. Волосы У них пышные, густые. И у многих рыжие. Нигде, кроме Венеции, не встретишь такого оттенка.
   Вдруг Маня перехватывает взгляд Штейнбаха, он разглядывает стоящую рядом рыжеволосую женщину. У нее ослепительная кожа. И она красива. Но почему он так странно смотрит? Лицо у него стало острое и хищное, как у сокола. Сердце Мани сжимается. Как больно! Даже нечем дышать.
   Итальянка оглядывается и краснеет.
   Они знакомы?
   Он поднимает шляпу и говорит ей что-то. Ее ресницы опустились. Она смеется, показывая белые, крепкие зубы.
   - Как она хороша! - шепчет фрау Кеслер.
   Лицо итальянки сияет счастьем. Она что-то быстро говорит Штейнбаху, озираясь, грозя пальцем и подбородком указывая кого-то в толпе. Штейнбах щурится в ту сторону. Пожимает плечом. Что-то настойчиво переспрашивает.
   Она отвечает, растерявшаяся. Потом, обменявшись с ним быстрым, ярким взглядом, она кивает ему головой и вмешивается в толпу.
   "Они встретятся, - думает Маня. - Он ее любит. Он жил здесь до встречи со мною. Это его прошлое, которого я не знала".
   Штейнбах еще мгновение острым взглядом ищет в толпе рыжую женщину. Потом обращается к Мане. И в его голосе она сквозь усиленную нежность с ужасом впервые чувствует что-то фальшивое.
   Точно стена поднялась между ними. И она не видит уже его лица. И у нее такое впечатление, что под ногами открылась яма. И вот-вот она рухнет в нее.
   - Не устала ли ты? Хочешь сесть? Она молча качает головой.
   Фрау Кеслер чует "роман... И улыбается. Это хорошо. Зачем бесплодные страдания? Аскетизм? Жертвы? Все, что лишает жизнь красок, а душу радости? Он слишком много выстрадал во всей этой печальной истории с Маней, чтоб не иметь права "встряхнуться"".
   - Может быть, ты возьмешь мою руку? - спрашивает он, на этот раз с глубокой нежностью. Он видит муку в ее лице, в закрытых веках, в сжатых бровях, в побледневших устах. Забыта женщина-каприз, разбудившая память нервов. Вот эту - недоступную и больную - он любит беззаветно. И страдание в лице ее, причину которого он не знает, пугает его. И потихоньку гасит чувственный порыв к другой.
   Но она этому не верит. Она не научилась еще великому искусству - отличать любовь от желания. Она глубоко несчастна. Она враждебно отворачивается.
   - У вас хороший вкус, Марк Александрович, - смеется фрау Кеслер.
   Лицо его вдруг становится холодным.
   - Да. Она красива. Она позировала моему другу-художнику два года назад. И эта картина имела успех. Теперь она замужем.
   "Для кого он это говорит? Зачем он лжет?.... Вдруг рядом с ними, на руках одной работницы, кричит проснувшийся младенец.
   - Куда ты, Маня?
   

Другие авторы
  • Олимпов Константин
  • Кузмин Михаил Алексеевич
  • Адикаевский Василий Васильевич
  • Страхов Николай Иванович
  • Малышкин Александр Георгиевич
  • Коста-Де-Борегар Шарль-Альбер
  • Нефедов Филипп Диомидович
  • Меньшиков Михаил Осипович
  • Ратманов М. И.
  • Михаловский Дмитрий Лаврентьевич
  • Другие произведения
  • Булгарин Фаддей Венедиктович - Письмо к И. И. Глазунову
  • Вересаев Викентий Викентьевич - Воспоминания. 1. В юные годы
  • Андерсен Ганс Христиан - Еврейка
  • Гейнце Николай Эдуардович - Рассказы
  • Добролюбов Николай Александрович - Добролюбов Н.А.: Биобиблиографическая справка
  • Черный Саша - В. А. Добровольский. О Саше Черном
  • Станюкович Константин Михайлович - Свадебное путешествие
  • Мстиславский Сергей Дмитриевич - Грач - птица весенняя
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Декольтированная лошадь
  • Теккерей Уильям Мейкпис - Доктор Бирч и его молодые друзья
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 194 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа