Главная » Книги

Стендаль - Красное и черное, Страница 23

Стендаль - Красное и черное


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

ра, пропитанная сухим благоразумием, характерным для великосветских людей, была не в состоянии понять радости пренебречь всяким благоразумием, - радости, столь сильной во всякой страстной душе. В высших классах парижского общества, среди которого жила Матильда, страсть весьма редко отказывается от благоразумия, и из окна бросаются только с шестого этажа.
   Наконец аббат де Фрилер убедился в своей власти. Он дал понять Матильде (конечно, он лгал), что он может повлиять на прокурора, которому поручено поддерживать обвинение против Жюльена.
   Когда тридцать шесть присяжных этой сессии будут назначены, он сам переговорит лично и непосредственно по крайней мере с тридцатью из них.
   Если бы Матильда не показалась господину де Фрилеру столь интересной, он стал бы говорить с ней так откровенно только после пятого или шестого свидания.
  

XXXIX

Интрига

Castres 1676. - Un frère vient d'assassiner sa soeur dans la maison voisine de la mienne; ce gentilhomme était déjа coupable d'un meurtre. Son père, en faisant distribuer secrиtement cinq cents écus aux conseillers lui a sauvé la vie.

Locke "Voyage en France"1

1 Кастр, 1676. - В соседнем доме брат убил сестру; сей дворянин уже и раньше был повинен в убийстве. Отец его роздал тайно пятьсот экю советникам и этим спас ему жизнь.

Локк. Путешествие во Францию.

   Выйдя из дома епископа, Матильда, не колеблясь, послала нарочного к госпоже де Фервак; ее ни на минуту не остановила боязнь скомпрометировать себя. Она умоляла свою соперницу достать для господина де Фрилера письмо, написанное рукой монсиньора епископа. Она дошла до того, что умоляла ее приехать в Безансон. Это было геройством со стороны столь гордой и ревнивой натуры.
   Она была настолько благоразумна, что, по совету Фуке, ничего не говорила Жюльену о своих хлопотах. Без того ее присутствие достаточно стесняло его. Близость смерти сделала его значительно более честным, чем он был всю жизнь, и теперь он терзался угрызениями совести не только по отношению к господину де Ла Молю, но и к самой Матильде.
   "Что это такое! - говорил он себе. - Когда я бываю с нею, я делаюсь рассеянным и даже скучаю. Она губит себя ради меня, а я так вознаграждаю ее! Неужели я так зол?" Этот вопрос весьма мало интересовал бы его прежде, когда он был честолюбив; тогда единственный позор в его глазах заключался в неудаче.
   Неловкость, которую он чувствовал теперь в присутствии Матильды, объяснялась отчасти тем, что он внушал ей теперь самую безумную и необычайную страсть. Она только и говорила о необыкновенных жертвах, которыми думала его спасти.
   Восторженное чувство, которым она гордилась, совершенно заслонило ее гордость и не позволяло ей терять времени, каждую минуту она стремилась заполнить каким-нибудь особенным поступком. Проекты самые странные, самые опасные для нее служили предметом ее долгих бесед с Жюльеном. Тюремщики, щедро подкупленные, позволяли ей командовать в тюрьме. Замыслы Матильды не ограничивались тем, что она жертвовала своей репутацией; она очень мало думала, как отнесется общество к ее положению. Броситься на колени перед каретой короля, чтобы вымолить прощение Жюльену, рискуя быть тысячу раз раздавленной, привлечь к себе внимание государя казалось одной из наиболее достижимых химер этой отважной и восторженной мечтательницы. Она была уверена, что ее друзья, служащие при дворе, проведут ее в отдаленные части королевского парка Сен-Клу, недоступные для посетителей.
   Жюльен чувствовал себя недостойным подобной преданности; по правде сказать, героизм уже утомил его. Его бы растрогала простая нежность, наивная, почти робкая. Но надменной душе Матильды всегда нужна была мысль о публике, о п_о_с_т_о_р_о_н_н_и_х.
   Среди всех тревог, опасений за жизнь возлюбленного, которого она не хотела пережить, у Матильды была тайная потребность поразить публику необычностью своей любви, величием своих поступков.
   Жюльен досадовал на себя за то, что весь этот героизм совершенно его не трогал. Что было бы, если бы он узнал о всех безумствах, которыми Матильда осаждала преданного, но, безусловно, ограниченного и рассудительного добряка Фуке?
   Он не знал хорошенько, что именно следует порицать в преданности Матильды, ибо и сам он был готов отдать все свое состояние и рисковать жизнью ради спасения Жюльена. Он был поражен количеством золота, разбрасываемого Матильдой. Растраченные в первые же дни суммы внушили уважение Фуке, почитавшему деньги, как свойственно всякому провинциалу.
   Наконец, он заметил, что проекты мадемуазель де Ла Моль часто меняются, и, к своему великому облегчению, нашел словечко для определения этого столь утомительного для него характера: она была и_з_м_е_н_ч_и_в_а. И от этого эпитета оставался всего один шаг до другого - с_у_м_а_с_б_р_о_д_к_а, величайшего ругательства на языке провинции.
   "Странно,- думал Жюльен, когда однажды Матильда только что покинула тюрьму, - странно, что такая сильная страсть ко мне оставляет меня до такой степени равнодушным! А всего два месяца назад я обожал ее! Правда, я читал, что с приближением смерти человек перестает чем-либо интересоваться; но ужасно чувствовать себя неблагодарным и быть не в состоянии измениться. Значит, я эгоист?" И он начал осыпать себя упреками.
   Честолюбие умерло в его сердце, и новая страсть возникла из его пепла; он называл ее раскаянием в покушении на госпожу де Реналь.
   В действительности же он любил ее до безумия. Он находил особое удовольствие в том, чтобы, оставшись один и не боясь, что ему помешают, всецело отдаться воспоминаниям о счастливых днях, проведенных когда-то в Верьере или в Вержи. Малейшие происшествия того времени, слишком быстро промчавшегося, были полны для него неизъяснимого очарования и свежести. Никогда он не вспоминал о своих парижских успехах; это казалось ему скучным.
   Ревнивая Матильда догадалась отчасти об этом состоянии, которое усиливалось с каждым днем. Иногда она с ужасом произносила имя госпожи де Реналь и видела, как вздрагивал Жюльен. Ее страсть становилась все сильней, не знала ни границ, ни меры.
   "Если он умрет, я умру тоже, - говорила она со всей возможной искренностью. - Что сказали бы в парижских салонах, увидев, как девушка моего круга до такой степени обожает возлюбленного, присужденного к смерти? Чтобы встретить подобное чувство, надо вернуться к героическим временам; такого рода любовь заставляла трепетать сердца века Карла Девятого и Генриха Третьего".
   В минуты пылкой нежности, прижимая к сердцу голову Жюльена, она говорила себе с ужасом: "Как! неужели этой чудной голове суждено быть отрубленной! В таком случае, - прибавляла она, воспламененная героизмом, не лишенным радости, - мои губы, которые прижимаются к этим прекрасным кудрям, похолодеют менее чем через сутки после этого".
   Воспоминания об этих моментах героизма и своеобразного наслаждения держали ее в своей власти. Мысль о самоубийстве, до сих пор столь незнакомая этой надменной душе, проникла в нее и вскоре стала царить в ней безраздельно. "Нет, кровь моих предков не охладела даже и во мне", - говорила себе Матильда с гордостью.
   - У меня есть просьба к вам, - сказал ей однажды ее возлюбленный. - Отдайте вашего ребенка на воспитание в Верьер - госпожа де Реналь будет присматривать за его кормилицей.
   - Ваши слова очень жестоки... Матильда побледнела.
   - Да, и я тысячу раз умоляю меня простить, - вскричал Жюльен, выходя из задумчивости и обнимая ее.
   Утешив ее, он снова вернулся к своей мысли, но уже с некоторой хитростью. Он придал разговору философско-меланхолическое настроение. Заговорил о будущем, которое вскоре прекратится для него.
   - Надо сознаться, дорогая моя, что любовь не более как случайность в жизни, но эта случайность существует только для людей с возвышенной душой... Смерть моего сына явилась бы, в сущности, облегчением для вашей фамильной гордости... Уделом этого детища несчастья и позора будет пренебрежение... Я надеюсь, что через некоторое время, которое я не хочу определять, но имею мужество предвидеть, вы покоритесь моей последней воле: выйдете замуж за маркиза де Круазнуа.
   - Как?! Опозоренная!
   - Позор не может коснуться имени, подобного вашему. Вы будете вдовой, вдовой безумца, вот и все. Я даже иду дальше... Мое преступление, совершенное не ради денег, не будет считаться позором. Быть может, когда-нибудь философ-законодатель добьется, вопреки предрассудкам своих современников, отмены смертной казни. Тогда чей-нибудь дружеский голос скажет, быть может: да, вот первый супруг мадемуазель де Ла Моль был безумец, но человек не дурной, не злодей. Как нелепо, что ему отрубили голову... Тогда моя память не будет считаться позорной; по крайней мере через некоторое время... Ваше положение в свете, ваше состояние и, позвольте мне прибавить, ваш ум, дадут возможность господину де Круазнуа, сделавшись вашим супругом, играть роль, которой он один никогда не смог бы достигнуть. Он обладает только знатностью и храбростью, а одни эти качества, представлявшие совершенство в тысяча семьсот двадцать девятом году, век спустя считаются уже анахронизмом и претенциозностью. Необходимо иметь еще что-то другое, чтобы руководить французской молодежью.
   Ваш твердый и предприимчивый характер будет служить опорой той политической партии, в ряды которой вы бросите вашего супруга. Вы можете сделаться преемницей госпожи де Шеврез и госпожи де Лонгвиль времен Фронды... Но тогда, дорогая моя, одушевляющий вас теперь небесный огонь слегка померкнет.
   Позвольте мне вам сказать, - прибавил он после многих подготовительных фраз, - через пятнадцать лет вы будете смотреть на вашу любовь ко мне как на безумие, безумие простительное, но все же безумие...
   Внезапно он остановился и задумался. Ему снова пришла в голову мысль, столь оскорбительная для Матильды: "Через пятнадцать лет госпожа де Реналь будет обожать моего сына, а вы его забудете".
  

XL

Спокойствие

C'est parce qu'alors j'étais fou qu'aujourd'hui je suis sage. О philosophe qui ne vois rien que d'instantané, que tes vues sont courtes! Ton oeil n'est pas fait pour suivre le travail souterrain des passions.

Goethe1

1 Вот потому, что я тогда был безумцем, я стал мудрым ныне. О ты, философ, не умеющий видеть ничего за пределами мгновенья, сколь беден твой кругозор! Глаз твой не способен наблюдать сокровенную работу незримых человеческих страстей.

Гете.

   Этот разговор был прерван допросом и последовавшей за ним беседой с адвокатом, которому была поручена защита. Эти минуты были единственно неприятными в жизни Жюльена, полной теперь нежных воспоминаний и беспечности.
   "Убийство, и убийство предумышленное", - повторял Жюльен как судье, так и адвокату.
   - Мне очень неприятно, господа, - прибавил он, улыбаясь, - но ведь это значительно упрощает ваше дело.
   "Во всяком случае,- думал Жюльен, когда ему удалось избавиться от этих двух существ, - я должен быть храбр, конечно, гораздо храбрее обоих этих господ. Они смотрят как на верх несчастья, как на в_ы_с_ш_и_й у_ж_а_с на эту дуэль с несчастным исходом, которой я займусь серьезно только в тот самый день".
   "Ведь я испытал большее несчастье, - продолжал Жюльен, рассуждая сам с собой. - Я гораздо более страдал во время моей первой поездки в Страсбург, когда считал себя отвергнутым Матильдой... Сказать только, как страстно я желал этой близости, к которой теперь так равнодушен... В действительности я чувствую себя счастливее, оставаясь один, чем когда эта прекрасная девушка разделяет мое одиночество..."
   Адвокат, большой формалист и законник, считал Жюльена сумасшедшим и разделял общее мнение, что ревность побудила его схватиться за пистолет. Он осмелился однажды намекнуть Жюльену, что это показание, справедливое или ложное, послужило бы прекрасным мотивом для защиты. Но подсудимый в один миг превратился в человека раздражительного и вспыльчивого.
   - Умоляю вас, сударь, - воскликнул Жюльен вне себя, - никогда не повторяйте этой гнусной лжи!
   Робкий адвокат одну минуту опасался, что он его убьет.
   Он готовился к защите, так как решительная минута приближалась. Весь Безансон и департамент только и говорили об этом громком процессе. Жюльен не знал этого. Он просил, чтобы ему никогда не говорили о подобных вещах.
   В этот день Фуке и Матильда собирались передать ему некоторые слухи, по их мнению внушающие надежды, но Жюльен остановил их с первых же слов.
   - Оставьте мне мое идеальное существование. Ваши мелкие дрязги, ваши сообщения о реальной жизни, более или менее для меня оскорбительные, заставят меня спуститься с небес. Всякий умирает как может; я хочу думать о смерти по-своему. Что мне за дело до д_р_у_г_и_х? Мои отношения с д_р_у_г_и_м_и оборвутся совершенно внезапно. Пожалуйста, не говорите мне о людях: с меня достаточно видеть судью и адвоката.
   "И в самом деле, - думал он, - кажется, мне суждено умереть мечтая. Признаться, было бы очень глупо, если бы такое ничтожное существо, как я, уверенное, что никто о нем не вспомнит через две недели, вздумало ломать комедию...
   Странно, однако, что я познал искусство радости жизни только тогда, когда вижу так близко ее конец".
   В последние дни он много гулял по узкой террасе башни и курил восхитительные сигары, за которыми Матильда посылала нарочного в Голландию, не подозревая, что весь город ежедневно ожидает с нетерпением его появления. Мысли его витали в Вержи. Он никогда не говорил о госпоже де Реналь с Фуке, но несколько раз друг его сообщал ему, что она быстро поправляется, и слова эти отдавались в его сердце.
   Между тем как душа Жюльена витала в эмпиреях, Матильда занималась, как свойственно аристократке, реальными вещами и сумела так подвинуть переписку между госпожой де Фервак и господином Фрилером, что уже было произнесено заветное слово е_п_и_с_к_о_п_с_т_в_о.
   Почтенный прелат, заведующий списком бенефиции, приписал на письме своей племянницы: "Э_т_о_т б_е_д_н_я_г_а С_о_р_е_л_ь - с_у_м_а_с_б_р_о_д, н_а_д_е_ю_с_ь, ч_т_о е_г_о н_а_м в_о_з_в_р_а_т_я_т".
   При виде этих строк господин де Фрилер затрепетал от волнения. Он уже не сомневался в возможности спасения Жюльена.
   - Не будь этого якобинского закона, предписывающего составление бесконечного списка присяжных с целью лишить влияния людей знатных, - говорил он Матильде накануне открытия сессии, - я бы ручался за о_п_р_а_в_д_а_н_и_е. Заставил же я оправдать священника N...
   На другой день господин де Фрилер нашел в списке присяжных, к своему великому удовольствию, имена пяти членов безансонской конгрегации, а среди посторонних - имена Вально, Муаро и Шолена.
   - Я отвечаю за этих восьмерых, - сказал он Матильде. - Пятеро первых просто тупицы; Вально - мой агент, Муаро мне всем обязан, а Шолен - дурак, который всего боится.
   Имена присяжных появились в департаментской газете, и госпожа де Реналь, к неизъяснимому ужасу своего мужа, пожелала ехать в Безансон. Господин де Реналь мог от нее только добиться, чтобы она не вставала с постели, дабы не подвергаться неприятности быть вызванной на суд свидетельницей.
   - Вы не понимаете моего положения, - говорил бывший верьерский мэр, - теперь я принадлежу к либеральной партии о_т_п_а_в_ш_и_х, как ее называют; нет сомнения, что этот негодяй Вально и господин де Фрилер добьются от прокурора и судей всего самого неприятного для меня.
   Госпожа де Реналь охотно согласилась исполнить требование своего мужа. "Если я появлюсь на суде, - думала она, - то это будет выглядеть, как будто я добиваюсь мести".
   Несмотря на данное своему мужу и духовнику обещание быть благоразумной, госпожа де Реналь, как только приехала в Безансон, написала собственноручно каждому из тридцати шести присяжных по записке:
   "Сударь, извещаю вас, что я не появлюсь на суд, ибо мое присутствие может неблагоприятно отразиться на деле господина Сореля. Единственно, чего я страстно хочу на этом свете, это чтобы он был оправдан. Будьте уверены, ужасная мысль, что из-за меня будет казнен невинный, отравит остаток моей жизни и сократит, без сомнения, мои дни. Как можете вы приговорить его к смерти, раз я жива? Нет, без сомнения, общество не имеет права лишать жизни человека, а особенно такого, как Жюльен Сорель. Все в Верьере знают, что на него находят минуты затмения. У этого бедного юноши есть могущественные враги; но даже и сами враги (а сколько их у него!) не сомневаются в его изумительных способностях и глубоких знаниях. Вам придется судить незаурядного человека, сударь; в течение полутора лет мы знали его как благочестивого, благоразумного, старательного юношу; но два-три раза в год на него находили припадки меланхолии, доводившие его почти до безумия. Весь Верьер, все наши соседи в Вержи, где мы проводим лето, вся моя семья, сам господин супрсфект могут подтвердить его примерное благочестие; он знает наизусть почти всю Библию. Нечестивец разве стал бы годами изучать Священное Писание? Мои сыновья будут иметь честь подать вам это письмо: они еще дети. Соблаговолите расспросить их, сударь, об этом молодом человеке, и вы убедитесь, как было бы жестоко приговорить его к смерти. Вы не только не отомстите этим за меня, но приговорите и меня к смерти.
   Что могут возразить его друзья против этого факта? Рана, нанесенная им в минуту безумия, которое даже мои дети замечали у своего наставника, настолько неопасна, что менее чем через два месяца я смогла приехать на почтовых из Верьера в Безансон. Если я узнаю, сударь, что вы хоть сколько-нибудь колебались спасти от варварства законов столь мало виновного человека, я встану с постели, где меня удерживает только приказание моего мужа, прибегу и брошусь вам в ноги.
   Объявите, сударь, что предумышленность не доказана, и вам не придется упрекать себя за смерть невинного" и так далее.
  

XLI

Суд

Le pays se souviendra longtemps de ce procès célèbre. L'intérêt pour l'accusé était porte jusqu'а l'agitation; c'est que son crime était étonnant et pourtant pas atroce. L'eût-il été, ce jeune homme était si beau! sa haute fortune, sitôt finie, augmentait l'attendrissement. Le condamneront-ils? demandaient les femmes aux hommes de leur connaissance, et on les voyait pâlissantes attendre la réponse.

Sainte-Beuve1

1 В стране долго будут вспоминать об этом нашумевшем процессе. Интерес к подсудимому возрастал, переходя в настоящее смятение, ибо сколь ни удивительно казалось его преступление, оно не внушало ужаса. Да будь оно даже ужасно, этот юноша был так хорош собой! Его блестящая карьера, прервавшаяся так рано, вызывала к нему живейшее участие. "Неужели он будет осужден?" - допытывались женщины у знакомых мужчин и, бледнея, ждали ответа.

Сент-Бёв.

   Наконец настал этот день, которого так безумно боялись госпожа де Реналь и Матильда.
   Необычайный вид города усиливал их страх и даже взволновал мужественную душу Фуке. Вся провинция съехалась в Безансон, чтобы присутствовать на этом романическом деле.
   Уже за несколько дней в гостиницах нельзя было найти свободного угла. Господина председателя суда осаждали просьбами о билетах. Все городские дамы желали присутствовать при разбирательстве; на улицах продавали портреты Жюльена Сореля и т. п., и т. п.
   Матильда приберегала для этой решительной минуты письмо, написанное рукой монсиньора епископа ***. Этот прелат, управлявший французской церковью, соизволил просить об оправдании Жюльена. Накануне суда Матильда отнесла это письмо всесильному старшему викарию.
   Когда она собиралась уходить, заливаясь слезами, господин де Фрилер сказал ей, отрешившись наконец от своей дипломатической сдержанности и едва ли не растроганный:
   - Я ручаюсь за вердикт присяжных. Среди двенадцати лиц, которым поручено рассмотреть, несомненно ли преступление вашего протеже и, в особенности, было ли оно предумышленным, я насчитываю шесть друзей, заинтересованных в моей карьере, и я дал им понять, что от них зависит доставить мне епископство. Барон Вально, которого я сделал верьерским мэром, всецело располагает своими двумя подчиненными, господами де Муаро и де Шоленом. Говоря по правде, судьба послала нам в этом деле двух очень дурно настроенных лиц; но хотя они и ультралибералы, они слушаются моих приказаний в важных случаях, и я просил их голосовать заодно с господином Вально. Я узнал, что шестой присяжный, фабрикант, чрезвычайно богатый либеральный болтун, втайне желает получить поставку на военное министерство, и, без сомнения, он не захочет идти против меня. Я велел ему передать, что господин де Вально знает мое последнее слово.
   - Но кто этот господин Вально? - спросила Матильда в тревоге.
   - Если бы вы его знали, вы бы не сомневались в успехе. Это нахальный болтун, бесстыжий, грубый, созданный для того, чтобы руководить дураками. В тысяча восемьсот четырнадцатом году он был нищим, а я сделал его префектом. Он способен поколотить остальных присяжных, если они не будут голосовать с ним заодно.
   Матильда слегка успокоилась.
   Вечером ее ожидал другой разговор. Жюльен решил не выступать на суде, чтобы не затягивать неприятной сцены, в результате которой он не сомневался.
   - Мой адвокат будет говорить, - сказал он Матильде. - Я и так буду слишком долго служить зрелищем для моих врагов. Эти провинциалы были возмущены моей быстрой карьерой, которой я обязан только вам, и поверьте, между ними нет ни одного, который не желал бы моего осуждения, что не помешает им проливать крокодиловы слезы, когда меня поведут на казнь.
   - Они желают видеть вас униженным, это верно, - отвечала Матильда, - но я не думаю, чтобы они были жестоки. Мое присутствие в Безансоне и вид моих страданий заинтересовали всех женщин; ваше прекрасное лицо сделает остальное. Если вы произнесете хоть одно слово перед судьями, все будут за вас...
   На следующее утро в девять часов, когда Жюльен покинул тюрьму и его повели в большую залу суда, жандармам с большим трудом удалось растолкать огромную толпу, собравшуюся во дворе. Жюльен хорошо спал, был совершенно спокоен и чувствовал лишь философскую жалость к этой завистливой толпе, которая, не будучи жестокой, станет, однако, рукоплескать его смертному приговору. Он все же был очень удивлен, заметив во время своего пребывания в толпе, что его присутствие вызывало нежное сострадание. Он не услышал ни одного неприятного слова. "Эти провинциалы, однако, не так злы, как я предполагал", - подумал он.
   Войдя в зал суда, он был поражен изяществом архитектуры. Это была чистая готика - множество маленьких колонн, тщательно высеченных из камня. Ему казалось, что он очутился в Англии.
   Вскоре его внимание было привлечено двенадцатью или пятнадцатью красивыми женщинами, поместившимися против скамьи для подсудимого, в трех ложах, над местами для судей и присяжных. Обернувшись к публике, он заметил, что и все хоры над амфитеатром были переполнены женщинами: большинство из них были молоды и показались ему очень красивыми; глаза их блестели и выражали участие. Вся остальная зала была битком набита; в дверях происходили драки, и часовые не были в состоянии водворить тишину.
   Когда публика, ожидавшая с нетерпением Жюльена, заметила его присутсвие и смотрела, как он садится на возвышенное место для подсудимого, со всех сторон послышался ропот удивления и сострадания.
   В этот день ему на вид было менее двадцати лет; он оделся очень просто, но чрезвычайно изящно; его волосы и лоб были очаровательны. Матильда сама присутствовала при его туалете. Жюльен был чрезвычайно бледен. Едва он сел на скамью, как послышалось со всех сторон: "Господи, как он молод!.. Да ведь это ребенок... Он гораздо красивее, чем на портрете".
   - Подсудимый, - сказал ему жандарм, сидевший справа от него, - видите ли вы этих дам в ложе? - И жандарм показал ему на небольшую ложу, выступавшую над амфитеатром, где сидели присяжные. - Это супруга господина префекта, - продолжал жандарм, - рядом с нею маркиза N. Она к вам очень расположена. Я слышал, как она говорила со следователем. За нею - госпожа Дервиль.
   - Госпожа Дервиль! - воскликнул Жюльен, и яркая краска залила его лицо.
   "По выходе отсюда, - подумал он, - она тотчас напишет госпоже де Реналь". Он не знал еще о приезде госпожи де Реналь в Безансон.
   Допрос свидетелей кончился очень быстро. При первых же словах обвинения генерального прокурора две дамы, сидевшие против Жюльена, расплакались. "Госпожа Дервиль совсем не так чувствительна", - подумал Жюльен. Однако он заметил, что она сидела вся красная.
   Прокурор напыщенно распространялся на дурном французском языке о варварстве совершенного преступления. Жюльен заметил, что соседки госпожи Дервиль, по-видимому, совершенно не разделяли его мнения. Некоторые из присяжных, очевидно знакомые этих дам, что-то им говорили, казалось, их успокаивали. "Это, пожалуй, хороший знак", - подумал Жюльен.
   До сих пор он был проникнут глубочайшим презрением ко всем мужчинам, присутствующим на суде. Пошлое красноречие прокурора усилило это чувство отвращения. Но мало-помалу всеобщие знаки участия смягчили его ожесточенное настроение.
   Он остался доволен сдержанным поведением своего адвоката.
   - Пожалуйста, поменьше фраз, - шепнул он ему, когда тот собрался говорить.
   - Вся эта напыщенность, украденная у Боссюэ и направленная против вас, послужила вам на пользу, - сказал адвокат.
   И действительно, едва он начал говорить, как уже почти все женщины держали носовые платки в руках. Адвокат, ободренный этим, обратился к присяжным с чрезвычайно прочувствованными словами. Жюльен был потрясен. Он почувствовал, что сам готов расплакаться. "Великий Боже! Что-то скажут мои враги".
   Он чуть не поддался охватившему его волнению, когда, к счастью для себя, подметил наглый взгляд барона де Вально.
   "Глаза этого негодяя сверкают, - сказал он себе. - Как торжествует эта низкая душонка! Если бы мое преступление повлекло за собой только одно это, я должен был бы его проклясть. Бог знает, чего он только не наговорит обо мне госпоже де Реналь!"
   Эта мысль заслонила собой все остальное. Вскоре Жюльен пришел в себя, услыхав аплодисменты публики. Адвокат окончил свою речь. Жюльен вспомнил, что следует пожать ему руку. Время пролетело необычайно быстро.
   Принесли прохладительного адвокату и обвиняемому. Только теперь Жюльен был поражен одним обстоятельством: ни одна из дам не покинула заседания ради обеда.
   - Черт возьми, я умираю с голода, - сказал адвокат. - А вы?
   - Я тоже, - ответил Жюльен.
   - Смотрите, супруге господина префекта принесли поесть,- заметил адвокат, указывая ему на ложу,- Мужайтесь, все идет хорошо.
   Заседание возобновилось.
   Когда председатель выступал с заключительным словом, пробило полночь. Председатель принужден был остановиться: среди водворившейся тишины и всеобщего тревожного ожидания гулко звучал на всю залу бой часов.
   "Вот начинается мой последний день", - подумал Жюльен. Вскоре он вспомнил и загорелся мыслью о том, что он должен сделать. До сих пор он боролся со своим волнением и и по-прежнему не собирался выступать; но, когда председатель спросил его, не желает ли он прибавить что-нибудь, он поднялся. Прямо перед собой он увидел глаза госпожи Дервиль, которые при освещении показались ему блестящими. "Неужели же она плачет", - подумал он.
   - Господа присяжные! Меня пугает людское презрение, которым, как мне казалось, можно пренебречь в момент смерти. Господа, я не имею чести принадлежать к вашему сословию, вы видите перед собой крестьянина, возмутившегося против своего низкого положения в обществе.
   Я не прошу у вас никакой милости, - продолжал Жюльен более твердым голосом. - Я не строю никаких иллюзий, меня ожидает смерть; она будет заслуженна. Я покушался на жизнь женщины, достойной всяческого уважения и похвал. Госпожа де Реналь относилась ко мне как мать. Мое преступление отвратительно, и оно было п_р_е_д_н_а_м_е_р_е_н_н_о. Следовательно, я заслужил смерть, господа присяжные. Но будь я даже менее виновен, я вижу здесь людей, которые, без всякого сострадания к моей молодости, захотят наказать в моем лице и навсегда сломить молодых людей низшего сословия, угнетенных бедностью, но получивших хорошее образование и осмелившихся вступить в среду, которую высокомерие богачей именует обществом.
   Вот в чем состоит мое преступление, господа, и оно будет наказано с тем большей строгостью, что, в сущности, меня судят не равные мне. Я не вижу на скамьях присяжных ни одного разбогатевшего крестьянина, но исключительно возмущенных буржуа...
   В продолжение двадцати минут Жюльен говорил в таком тоне; он высказал все, что у него было на душе. Генеральный прокурор, заискивающий перед аристократией, подскакивал в своем кресле, и, несмотря на несколько отвлеченную речь Жюльена, все дамы плакали. Даже госпожа Дервиль поднесла платок к глазам. В конце Жюльен снова упомянул об уважении и безграничном преклонении, которое он когда-то питал к госпоже де Реналь... Госпожа Дервиль испустила крик и упала в обморок.
   Пробило час ночи, когда присяжные удалились. Ни одна из дам не покинула своего места; у многих мужчин были слезы на глазах. Сначала завязались оживленные разговоры; но постепенно, так как решение присяжных затягивалось, всеми овладела усталость, - беседовали уже вяло. Это была торжественная минута; лампы горели тускло. Жюльен, сильно уставший, слышал, как вокруг него обсуждали, служит ли хорошим или дурным признаком такое запаздывание присяжных. Он с удовольствием заметил, что вся публика была за него; присяжные не возвращались, а между тем ни одна женщина не вышла из залы.
   Едва только пробило два часа, послышался сильный шум. Дверь из комнаты совещания открылась. Господин барон де Вально выступал впереди с видом театральным и значительным, за ним шли остальные. Он кашлянул и объявил, что присяжные, по чистой совести, единогласно решили, что Жюльен Сорель виновен в убийстве, и убийстве преднамеренном. Подобное решение влекло за собой смертную казнь; приговор был вынесен тут же. Жюльен взглянул на свои часы и вспомнил господина де Лавалетта. Было четверть третьего. "Сегодня пятница, - подумал он. - Да, но это счастливый день для Вально, который меня осудил... Меня слишком хорошо стерегут, чтобы Матильде удалось меня спасти, как это сделала госпожа де Лавалетт... Итак, через три дня, в этот самый час, я буду знать, что значит в_е_л_и_к_о_е м_о_ж_е_т б_ы_т_ь".
   В этот момент он услышал крик и вернулся на землю. Вокруг него женщины рыдали; он увидел, что все лица обращены к ложам, находившимся над готическим пилястром. Потом он узнал, что там скрывалась Матильда. Так как крик не возобновлялся, все стали смотреть на Жюльена, которому жандармы помогали протиснуться сквозь толпу.
   "Постараемся не дать повода для насмешек этому негодяю Вально, - подумал Жюльен. - С каким удрученным и лукавым видом он осуждал меня. Какая радость для Вально отомстить за наше старинное соперничество из-за госпожи де Реналь!.. Итак, я ее больше не увижу! Все кончено... Последнее прощание между нами было бы невозможно, я это чувствую... Как счастлив был бы я высказать ей все отвращение к моему преступлению! Лишь бы мне ей сказать: я считаю, что меня осудили справедливо".
  

XLII

  
   Жюльена отвели в каземат, назначенный для приговоренных к смерти. Он, всегда обращавший внимание на мельчайшие обстоятельства, не заметил совершенно, что не пришлось подниматься в башню. Он думал о том, что он скажет госпоже де Реналь, если ему посчастливится увидеть ее в последнюю минуту. Он думал, что она, конечно, прервет его, и хотел выразить ей все свое раскаяние с первых же слов. "После такого поступка как уверить ее, что я люблю ее одну? Ведь, в конце концов, я хотел убить ее из честолюбия и из-за любви к Матильде".
   Ложась спать, он почувствовал, что простыни из самого грубого полотна. Глаза его словно прозрели. "Да ведь я в каземате, - подумал он, - как приговоренный к смерти, так и должно быть...
   Граф Альтамира рассказывал мне, что накануне смерти Дантон говорил своим громким голосом: как странно, глагол "гильотинировать" не спрягается во всех временах; можно сказать: я буду гильотинирован, ты будешь гильотинирован, но не говорят: я был гильотинирован.
   Почему нет, - продолжал думать Жюльен, - если есть другая жизнь?.. Но если я найду там христианского Бога, я погиб: это деспот, и, как таковой, он полон мстительными мыслями; в Библии только и говорится что об ужасных карах. Я никогда его не любил и даже не хотел никогда верить, что его можно искренне любить. Он безжалостен. (И ему вспомнились некоторые случаи из Библии.) Он накажет меня ужасным образом...
   А если я найду бога Фенелона! Он скажет мне, быть может: тебе многое простится, потому что ты много любил...
   Любил ли я много? Ах! Я любил госпожу де Реналь, но мое поведение было ужасно. Здесь, как и повсюду, простое и скромное было забыто ради блестящего...
   Но что мне предстояло в будущем!.. В случае войны быть гусарским полковником; во время мира - секретарем посольства; затем послом... ибо скоро я изучил бы дела... Да будь я даже сущим болваном, разве зятю маркиза де Ла Моля стоило бы опасаться какого-либо соперничества? Все мои нелепости были бы прощены или, вернее, сочтены за достоинства. Я заслуженная особа и наслаждаюсь самой светской жизнью в Вене или Лондоне.
   Не совсем так, сударь, - гильотинированы через три дня".
   Жюльен рассмеялся от всего сердца этой остроте.
   "Действительно, - подумал он, - в человеке два существа. Какого черта думать об этом?"
   "Ну да, друг мой, гильотинированный через три дня,- ответил он второму голосу. - Господин де Шолен абонирует себе окно пополам с аббатом Малоном. Но кто из этих достойных личностей обворует другого, чтобы оплатить наем этого окна?"
   Вдруг ему пришло на ум следующее место из "Вячеслава" Ротру.
  
   Владислав: ...Душа моя совсем готова.
   Король, отец Владислава: И эшафот; несите туда свою главу.
  
   "Отличный ответ", - подумал он и заснул. Утром он проснулся от чьих-то крепких объятий.
   - Как, уже?!. - проговорил Жюльен, с ужасом открывая глаза.
   Ему показалось, что он уже в руках палача.
   Это была Матильда. "К счастью, она меня не поняла". Это мысль вернула ему все хладнокровие. Он нашел, что Матильда изменилась, словно полгода болела, она была неузнаваема.
   - Этот бессовестный Фрилер обманул меня, - говорила она, ломая руки. Бешенство мешало ей плакать.
   - Хорошо ли я вчера говорил? - сказал Жюльен. - Я импровизировал, да еще в первый раз в жизни! Право, досадно, что это, пожалуй, и в последний раз.
   В эту минуту Жюльен играл на характере Матильды со всем хладнокровием искусного пианиста, касающегося клавиш...
   - Правда, мне недостает знатности, - прибавил он, - но великая душа Матильды возвысила своего возлюбленного до себя. Думаете ли вы, что Бонифас де Ла Моль лучше держался перед своими судьями?
   В этот день Матильда была нежна без всякой аффектации, словно бедная девушка, обитательница мансарды. Но ей не удалось добиться от него ни одного сердечного слова. Сам того не подозревая, Жюльен наказывал ее теми самыми муками, которые она часто доставляла ему.
   "Истоки Нила неизвестны, - говорил себе Жюльен, - человеческому глазу не дано узреть царственную реку в виде простого ручейка. И также человеческое око не увидит Жюльена малодушным, прежде всего уже потому, что он не таков. Но сердце мое легко растрогать; самые простые слова, сказанные искренне, могут разжалобить меня и даже вызвать слезы. Сколько раз меня презирали черствые люди за этот недостаток! Они воображали, что я прошу пощады: вот чего нельзя допустить.
   Говорят, что воспоминание о жене растрогало Дантона у подножия эшафота; но Дантон придал силу пустоголовой нации и помешал неприятелю пробраться в Париж... Я один знаю, что я мог бы сделать... Для других я не более как м_о_ж_е_т б_ы_т_ь.
   Если бы госпожа де Реналь пришла ко мне сюда в темницу вместо Матильды, мог бы я ручаться за себя? Чрезмерность моего отчаяния и моего раскаяния казалась бы Вально и всем местным патрициям низким страхом смерти, ведь эти слабые сердца так гордятся тем, что их материальное положение ставит их выше искушений! Видите, что значит родиться сыном плотника, сказали бы господа де Муаро и де Шолен, приговорившие меня к смерти! Можно сделаться ученым, кем угодно, но сердце!.. Сердца нельзя вложить. Даже с этой бедной Матильдой, которая плачет или, вернее, уже не может больше плакать", - сказал он, взглянув на ее покрасневшие глаза. И он прижимал ее к своей груди: вид истинного горя заставил его позабыть его силлогизм. "Она, быть может, проплакала всю ночь, - подумал он, - но с каким стыдом когда-нибудь она будет вспоминать об этом. Она будет считать себя сбитой с толку в ранней юности низким образом мыслей плебея. Круазнуа достаточно слабохарактерен, он женится на ней, и, право же, он отлично сделает. Она создаст ему положение.
  
   Du droit qu'un esprit ferme et vaste en ses desseins
   A sur l'esprit grossier des vulgaires humains1.
   1 Право твердого ума и его замыслов на вульгарный ум банальных людей.
  
   Ах! это забавно: с тех пор как я приговорен к смерти, все стихи, которые я когда-либо знал в жизни, приходят мне на память. Должно быть, это - признак упадка..."
   Матильда повторяла ему слабым голосом:
   - Он здесь, в соседней комнате.
   Наконец он обратил внимание на ее слова. "Ее голос слаб, - подумал он, - но весь ее властный характер чувствуется в интонации. Она понижает голос, чтобы не раздражаться".
   - Кто там? - спросил он кротко.
   - Адвокат. Он ждет, чтобы вы подписали апелляцию.
   - Я не буду апеллировать.
   - Как, вы не будете апеллировать?! - сказала она, вскочив и засверкав глазами. - Но почему же, скажите, пожалуйста?
   - Потому что сейчас я чувствую мужество умереть с достоинством, не вызывая насмешек. А кто мне поручится, что через два месяца после долгого заключения в этом сыром каземате я буду в таком же хорошем настроении? Мне предстоят еще свидания со священниками, с отцом... Это теперь для меня самое неприятное на свете... Надо умирать.
   Это непредвиденное сопротивление пробудило все высокомерие Матильды. Ей не удалось повидать аббата Фрилера до того, как открыли впуск в каземат; вся ее ярость излилась теперь на Жюльена. Она обожала его, а между тем целую четверть часа она ругала его за скверный характер, себя за то, что полюбила его, а он видел перед собой ту гордячку, что когда-то надменно осыпала его язвительными и колкими насмешками в библиотеке особняка де Ла Моля.
   - Для славы твоей семьи, тебе бы следовало родиться мужчиной, - сказал он ей.
   "Что касается меня, - думал он, - то будет очень глупо, если я соглашусь провести еще два месяца в этой отвратительной дыре, подвергаясь унижениям, придуманным аристократами, а в качестве утешения, выслушивая брань этой безумной... Итак, послезавтра утром у меня дуэль с человеком, известным своим хладнокровием и замечательной ловкостью..." "Весьма замечательной", - сказал ему мефистофельский голос, он не знает промаха.
   "Ну что ж, пожалуй. - (Матильда все продолжала ораторствовать.) - Впрочем, нет, - сказал он, - я не буду апеллировать".
   Приняв это решение, он задумался. "Нарочный привезет газету, как всегда, в шесть часов утра; в восемь часов, когда господин де Реналь прочтет ее, Элиза, войдя на цыпочках в спальню, положит ее на постель. Она проснется позже: читая, вдруг насторожится; ее хорошенькая ручка задрожит; она дойдет до слов: "В д_е_с_я_т_ь ч_а_с_о_в и п_я_т_ь м_и_н_у_т о_н п_е_р_е_с_т_а_л с_у_щ_е_с_т_в_о_в_а_т_ь".
   Она заплачет горькими слезами. Я ее знаю; хоть я и хотел ее убить, все будет забыто, и особа, которую я намеревался лишить жизни, одна только и будет искренне оплакивать мою смерть".
   "Да! это антитеза!" - подумал он. И все время, пока Матильда продолжала свою сцену, он думал о госпоже де Реналь. Бессознательно, даже отвечая по временам на вопросы Матильды, он не мог оторваться от воспоминаний о спальне в Верьере. Он видел безансонскую газету на стеганом оранжевом одеяле. Он видел, как сжимает ее белая рука, как плачет госпожа де Реналь... Следил за каждой слезинкой, катившейся по этому очаровательному лицу.
   Мадемуазель де Ла Моль, ничего не добившись от Жюльена, позвала адвоката. К счастью, это был бывалый капитан итальянской армии 1796 года, товарищ Манюэля.
   Он пытался переубедить осужденного. Жюльен из уважения к нему объяснял свои доводы.
   - Конечно, можно согласиться с вами, - сказал наконец Феликс Вано, так звали адвоката. - Но у вас есть еще три дня для апелляции, а мой долг навещать вас ежедневно. Если бы под тюрьмой через два месяца открылся вулкан, вы были бы спасены. Да вы можете умереть еще и от болезни, - прибавил он, посмотрев на Жюльена.
   Жюльен пожал ему руку.
   - Благодарю вас, вы славный человек. Об этом я подумаю.
   И когда наконец Матильда ушла вместе с адвокатом, он почувствовал гораздо более приязни к нему, чем к ней.

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 206 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа