Главная » Книги

Стендаль - Красное и черное, Страница 13

Стендаль - Красное и черное


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

. - Но в таком случае для чего маркиз принимает у себя господина Баллана?"
   Строгий аббат Пирар сидел с кислой миной в углу гостиной, прислушиваясь к фамилиям, о которых докладывали лакеи.
   - Да это настоящий вертеп, - сказал он. - Сюда приходят только люди с сомнительной репутацией.
   Суровый аббат был совершенно не в курсе того, что занимало высшее общество. Через своих же друзей-янсенистов он имел довольно точные сведения об этих господах, проникавших во все салоны благодаря своей крайней готовности услужить всем партиям или благодаря богатству, часто приобретенному постыдным путем. В этот вечер он в течение нескольких минут с полной откровенностью отвечал на вопросы, интересовавшие Жюльена, потом внезапно прервал разговор, высказывая сожаление и упрекая себя за данные им дурные отзывы. Для него, желчного янсениста, почитавшего христианское милосердие своим долгом, жизнь в свете была постоянной борьбой.
   - Ну и лицо у этого аббата Пирара! - сказала мадемуазель де Ла Моль, когда Жюльен подходил к дивану.
   Жюльен рассердился на эти слова, хотя Матильда и была права. Бесспорно, Пирар был наичестнейший человек в этой гостиной, но лицо его, красное, угреватое, отражавшее угрызения совести, было в эту минуту безобразно. "Судите после этого по физиономиям! - подумал Жюльен.- Именно в то время, когда он, по своей щепетильности, упрекает себя в маленькой погрешности, нам он представляется безобразным, а вот у господина Напье, известного шпиона, на лице написана чистая и безмятежная радость. Между тем в смысле внешности аббат Пирар пошел на большие уступки: он нанял себе лакея и стал хорошо одеваться".
   Жюльен заметил вдруг что-то необычное в гостиной: все глаза устремились к дверям и наступила тишина. Лакей произнес фамилию барона де Толли, на которого обратили общее внимание во время последних выборов. Жюльен подошел ближе, чтобы хорошо его рассмотреть. Барон был председателем в одной из избирательных коллегий; ему пришла блестящая мысль стащить бюллетени с голосами одной из партий, а чтобы возместить их число, он, соответственно, заменял их своими, с угодной для него фамилией. Эта смелая проделка была замечена некоторыми избирателями, которые поспешили поздравить барона де Толли. Старичок еще не оправился от этой неприятной истории. Злые языки поговаривали о каторжных работах. Маркиз де Ла Моль принял его холодно, и барон скоро удалился.
   - Он нас покинул так быстро, потому что торопится к господину Конту {Conte (фр.) - известный фокусник. - Примеч. автора.},- сказал граф Шальве.
   Все засмеялись.
   В этот вечер в гостиной господина де Ла Моля (его прочили в министры) перебывало много безгласных больших вельмож и масса интриганов, с сомнительной репутацией, но людей остроумных. Среди этого общества выступал впервые юный Танбо. Если взглядам его недоставало известной глубины, то недостаток этот возмещался, как мы увидим далее, особой энергией его речей.
   - Отчего не приговорить этого человека к десяти годам тюремного заключения? - говорил он в то время, как Жюльен приближался к его группе. - Гадов следует заключать в самые глубокие подземелья, во мраке которых они были бы заживо погребены, иначе их яд крепнет и становится еще опаснее. Какой смысл приговаривать его к штрафу в тысячу экю? Он беден, допустим - это лучше, но ведь эту сумму заплатит за него его партия. Следовательно, назначить пятьсот франков штрафа и десять лет подземной тюрьмы.
   "О боже! Кто же это чудовище, о котором он говорит?" - думал Жюльен, удивляясь сильным выражениям и порывистым жестам своего товарища.
   Маленькое, узкое и худое лицо любимого племянника академика было в эту минуту отвратительно. Жюльен вскоре понял, что речь шла о величайшем современном поэте.
   "Вот чудовище! - вскричал Жюльен чуть не вслух, со слезами негодования на глазах. - Подожди, низкий бездельник, я припомню тебе эти слова".
   "Вот, однако, каковы, - думал он, - заблудшие чада партии, руководимой в числе прочих и маркизом! Сколько этот знаменитый человек, которого он поносит, мог бы получить орденов, должностей с большими окладами, если бы продался, я не говорю - подлому министерству господина Нерваля, а одному из более или менее честных министров, которые перед нашими глазами сменяли друг друга".
   Аббат Пирар издали сделал знак Жюльену, после того как маркиз де Ла Моль что-то сказал ему. Жюльен в эту минуту выслушивал с опущенным взором жалобы одного епископа, а когда наконец освободился и мог подойти к своему другу, он увидел, что его опередил маленький, подлый Танбо. Этот уродец ненавидел аббата, считая его виновником хороших отношений маркиза к Жюльену, но тем не менее усиленно ухаживал за ним.
   - К_о_г_д_а ж_е с_м_е_р_т_ь и_з_б_а_в_и_т н_а_с о_т э_т_о_й с_т_а_р_о_й п_а_д_а_л_и? - так с библейским пылом выражался этот мелкий писака, говоря об уважаемом лорде Голланде.
   По правде сказать, Танбо знал хорошо биографии всех современных людей, и он только что перед этим вкратце описал всех, кто мог добиваться некоторого влияния в царствование нового короля Англии.
   Аббат Пирар перешел в соседнюю гостиную, куда за ним последовал Жюльен.
   - Предупреждаю вас: маркиз не выносит писак, это его единственная антипатия. Знайте свою латынь, греческий, если возможно - историю египтян, персов и так далее, и маркиз будет вас уважать и превозносить как ученого. Но имейте в виду, никогда не пишите по-французски, и особенно о вещах важных и не соответствующих вашему положению в свете, иначе он назовет вас бумагомарателем и вы потерпите полную неудачу. Живя в доме большого сановника, вы должны знать слова, сказанные герцогом де Кастри о д'Аламбере и Руссо: тоже берутся обо всем рассуждать, а не имеют и тысячи экю ренты.
   "Однако здесь все известно, - подумал Жюльен, - как у нас, в семинарии". У него было написано довольно напыщенным слогом восемь или десять страниц - это было нечто вроде похвального слова вместе с биографией старого лекаря, сделавшего, по его словам, из него человека. "И ведь эта маленькая тетрадка всегда была заперта на ключ", - сказал себе Жюльен. Он тотчас пошел к себе наверх, сжег рукопись и возвратился в гостиную. Блестящие плуты уже ушли, оставались особы, украшенные звездами.
   Вокруг стола, внесенного прислугой уже накрытым, сидели семь-восемь дам, наиболее знатных, набожных и жеманных, от тридцати до тридцати пяти лет. Было уже за полночь, когда вошла блестящая супруга маршала де Фервака, прося извинить ее за позднее появление; она поместилась рядом с маркизой. Жюльен был глубоко смущен - ее глаза и взгляд сильно напоминали ему госпожу де Реналь.
   Кружок мадемуазель де Ла Моль был еще в полном составе. Со своими друзьями она занималась тем, что насмехалась над несчастным графом де Талером. Он был единственным потомком известной еврейской фамилии, прославившейся своим громадным состоянием, которое они приобрели, ссужая королей для войн с народами... Глава семьи недавно умер, оставив сыну сто тысяч экю ежемесячной ренты и имя, увы, слишком хорошо известное. Такое исключительное положение требовало от него характера или простоты и большой силы воли.
   К несчастью, граф был безвольным простачком, и только окружавшие его льстецы внушали ему различного рода претензии.
   Господин де Кейлюс утверждал, что графу внушили намерение просить руки мадемуазель де Ла Моль, за которой тогда усиленно ухаживал маркиз Круазнуа - будущий герцог и обладатель стотысячной ренты.
   - О, не клевещите на него, будто он имеет какое-либо желание, - жалобно сказал Норбер.
   Если чего недоставало несчастному графу Талеру, так это именно способности чего-либо желать. С этой особенностью своего характера он вполне был бы пригоден занять место короля. Постоянно спрашивая у всех советы, он не имел мужества следовать ни одному из них до конца.
   - Его физиономия может служить постоянной утехой для него самого, - говорила мадемуазель де Ла Моль.
   В ней отражалась какая-то особая смесь беспокойства и разочарования, но временами у графа появлялись приступы мании величия и той резкости в обращении, которая свойственна самому богатому во Франции человеку, особенно если он недурен собой и не достиг еще тридцати шести лет от роду. "Он застенчиво нахален", - сказал про него господин Круазнуа. Граф де Кейлюс, Норбер и два-три молодых человека с усиками поиздевались над ним, сколько хотели, чего тот и не заподозрил, и наконец около часу ночи отпустили его домой.
   - Неужели и при такой погоде ваши знаменитые арабские лошади ожидают вас у подъезда? - спросил его Норбер.
   - Нет, сегодня новая упряжка, гораздо менее ценная, - ответил господин де Талер. - Левая стоит пять тысяч франков, а правая не более ста луидоров; но, поверьте, их запрягают только ночью и то потому, что ход у них такой же, как у тех.
   Слова Норбера заставили графа задуматься над тем, что человеку с его положением вполне приличествует иметь страсть к лошадям, но что оставлять лошадей мокнуть под дождем не следовало. Он уехал, а через минуту после того разошлись и остальные гости, продолжая издеваться над графом.
   "Итак, - думал Жюльен, слыша их смех на лестнице, - граф дал мне возможность видеть и другую крайность моего положения! У меня нет годовой ренты, даже в двадцать луидоров, а рядом со мной человек получает столько же каждый час, и все над ним издеваются... Такое зрелище может исцелить от зависти".
  

V

Чувствительность и набожная знатная дама

Une idée un peu vive y a l'air d'une grossièreté, tant on y est accoutumé aux mots sans relief. Malheur а qui invente en parlant!

Faublas1

1 Мало-мальски живая мысль кажется дерзостью, настолько привыкли здесь к избитым и плоским речам. Горе тому, кто блеснет своеобразием в разговоре.

Фоблаз.

   После нескольких месяцев испытаний управитель дома передал Жюльену около трети своих докладов. Маркиз де Ла Моль возложил на него надзор за управлением его землями в Бретани и Нормандии, куда Жюльену часто приходилось ездить. На нем же как главном управляющем лежала переписка по известному процессу с аббатом Фрилером, с которым ознакомил его господин Пирар.
   По кратким заметкам, которые маркиз набрасывал на полях получаемых на его имя бумаг, Жюльен составлял письма, почти все удостаивавшиеся подписи маркиза. В семинарии профессора упрекали его в недостатке усидчивости, но все же смотрели на него как на одного из лучших учеников. Разнообразные работы, за которые он брался с усердием уязвленного честолюбца, быстро сгоняли с лица Жюльена те свежие краски, которые он принес из провинции. Его бледность являлась достоинством в глазах юных семинаристов, его товарищей. Он находил, что они не так злы и менее преклоняются перед деньгами, чем их безансонские коллеги, они же считали его чахоточным.
   Маркиз подарил ему лошадь. Опасаясь, что его встретят во время прогулок верхом, Жюльен говорил всем, что это упражнение прописано ему доктором. Аббат Пирар ввел его во многие общества янсенистов. Жюльен был поражен; в его уме мысль о религии неразрывно связывалась с представлением о лицемерии и денежных расчетах, а потому он был крайне удивлен, встретив в них людей строго набожных, не заботящихся о доходах. Многие янсенисты оказывали ему дружеское расположение и давали советы. Новый мир открылся перед ним. У янсенистов он познакомился с графом Альтамирой, великаном, либералом, приговоренным к смерти в своем отечестве, но в то же время очень набожным. Жюльена поразил этот странный контраст между набожностью и любовью к свободе.
   Жюльен был в холодных отношениях с молодым графом, который находил, что тот слишком резко отвечает на шутки некоторых из его друзей. Погрешив как-то против правил приличия, Жюльен дал себе слово не заговаривать с Матильдой. Все в особняке де Ла Моля были по-прежнему с ним вежливы, но он чувствовал, что потерял в их мнении. Его здравый смысл провинциала объяснял эту перемену народной поговоркой: в_с_е х_о_р_о_ш_о, ч_т_о н_о_в_о.
   Может быть, он стал более проницателен, чем в первые дни, или прошло первое очарование, навеянное на него парижской учтивостью.
   Как только он переставал работать, им овладевала смертельная скука. Таково иссушающее действие этой прославленной вежливости высшего общества, вежливости, столь точно отмеренной и меняющейся в соответствии с положением каждого. Человек с более чувствительным сердцем видит в этом притворство.
   Конечно, провинциалам можно поставить в упрек их недостаточно учтивый и вульгарный тон, но они страстно и с увлечением отвечают на ваши вопросы. Никогда в особняке де Ла Моля самолюбие Жюльена не оскорблялось, но в то же время часто к концу дня он готов был плакать. В провинции, если с вами что-нибудь случится при входе в кафе, каждый гарсон примет в вас участие, а если случившееся особенно неприятно для вашего самолюбия, то он, утешая вас, по крайней мере раз десять повторит именно то слово, которое вас терзает. В Париже столь деликатны, что смеяться над вами будут украдкой, но вы всегда и для всех останетесь чужим.
   Мы обходим молчанием множество мелких приключений с Жюльеном, которые могли бы делать его смешным, если бы только он был достоин смеха. Безумная чувствительность заставляла его совершать тысячи неловкостей. Все его развлечения были мерами предосторожности: ежедневно он стрелял из пистолета, был одним из лучших учеников известного учителя фехтования. Располагая свободным временем, он не употреблял его на чтение, как раньше, а бежал в манеж и требовал себе самых строптивых лошадей. Во время прогулок с берейтором чуть не каждый раз он падал с лошади.
   Маркиз находил его подходящим по уму, молчаливости и усердной работе и мало-помалу доверил ему ведение всех своих довольно запутанных дел. Когда честолюбие оставляло ему несколько свободных минут, маркиз устраивал свои дела с необычайной прозорливостью; имея возможность знать все новости, он счастливо играл на бирже. Он покупал дома и леса, но всякий пустяк легко приводил его в дурное расположение духа. Он отдавал сотни луидоров и судился из-за сотни франков. Богатые люди с возвышенным сердцем часто ищут в своих делах скорее забавы, чем результатов. Маркизу нужен был начальник штаба, который бы привел в должный порядок и ясность все его денежные дела.
   Госпожа де Ла Моль, несмотря на свой выдержанный характер, иногда смеялась над Жюльеном. Все н_е_о_ж_и_д_а_н_н_о_е, порожденное чувствительностью, приводит в ужас знатных дам: оно противоречит приличиям. Два или три раза маркиз брал Жюльена под свою защиту.
   - Если он смешон в вашей гостиной, - говорил он, - то он великолепен за своей конторкой.
   Со своей стороны, Жюльен считал, что он понял секрет маркизы. Она снисходительно интересовалась всем только тогда, когда докладывали о приезде барона де Ла Жумата. Это было холодное существо с бесстрастным лицом. Высокий, тонкий, безобразный, прекрасно одетый, он проводил свою жизнь во дворце и абсолютно ничего и ни о чем не говорил. Такова была его манера думать. Госпожа де Ла Моль была бы безмерно счастлива первый раз в своей жизни, если бы ей удалось сделать его мужем своей дочери.
  

VI

Способ выражения

Leur haute mission est de juger avec calme les petits, vénements de la vie journalière des peuples. Leur sagesse doit prévenir les grandes colères pour les petites causes, ou pour des événements que la voix de la renommée transfigure en les portant au loin

Gratius1

1 Их высокое назначение - невозмутимо обсуждать мелкие происшествия повседневной жизни народов. Им надлежит предотвращать своею мудростью великую ярость гнева, вспыхивающую из-за ничтожных причин или из-за каких-либо событий, которые в устах молвы искажаются до неузнаваемости.

Гораций.

   Являясь новичком в Париже, и, по своей гордости, ничего ни у кого не спрашивая, Жюльен все же не наделал слишком больших глупостей. Однажды, застигнутый внезапным ливнем, он зашел в кафе на улице Сент-Оноре; удивленный его мрачным взглядом, какой-то высокий господин в суконном сюртуке, в свою очередь, посмотрел на него так, как некогда в Безансоне возлюбленный девицы Аманды.
   Жюльен слишком часто упрекал себя за то, что оставил безнаказанным то первое оскорбление, а потому теперь не выдержал хладнокровно этого взгляда и потребовал объяснения. Господин в сюртуке в ответ разразился грубой бранью; все бывшие в кафе их окружили, прохожие останавливались перед дверью. По провинциальной привычке Жюльен постоянно имел при себе пистолет; рука его конвульсивно сжимала его в кармане. Тем не менее он остался благоразумным и ограничился тем, что повторял своему противнику:
   - Ваш адрес, сударь? Я вас презираю!
   Упорство, с которым он повторял эти шесть слов, наконец сразило толпу.
   Ну конечно! Пусть тот, который разорался, даст свой адрес. Господин в сюртуке, услышав это решение, не раз повторенное в толпе, бросил перед носом Жюльена пять или шесть своих визитных карточек. На счастье, ни одна из них не коснулась его лица, иначе он дал себе слово пустить в ход пистолет, если только его заденут. Господин удалился, оборачиваясь на ходу; он грозил Жюльену кулаком и посылал ему проклятия.
   С Жюльена катился пот градом. "Однако всякий негодяй может меня обидеть до такой степени! - говорил он себе в бешенстве. - Каким образом подавить эту столь унизительную чувствительность?"
   Где достать себе секунданта? У него не было друзей. Знакомых у него было много, но все они по истечении нескольких недель как-то рассеивались. "Я очень необщителен, - думал он, - и вот за это теперь жестоко наказан". Наконец ему пришла мысль поискать старого лейтенанта 96-го полка по фамилии Льевен, бедного малого, с которым ему не раз приходилось фехтовать. Жюльен был с ним откровенен.
   - Я согласен быть вашим секундантом, - сказал Льевен, но с одним условием: если вы не раните этого господина, то вы тотчас же обязаны драться со мной.
   - К вашим услугам,- отвечал восхищенный Жюльен.
   И они отправились искать господина де Бовуази по адресу, указанному на карточках, вглубь Сен-Жерменского предместья.
   Было семь часов утра. Приказывая о себе доложить, Жюльен тут только вспомнил, что это мог быть молодой родственник госпожи де Реналь, служивший когда-то при посольстве в Риме или Неаполе и давший тогда рекомендательное письмо певцу Джеронимо. Жюльен передал высокому камердинеру одну из карточек, брошенных ему накануне, приложив к ней свою.
   Его вместе с секундантом заставили ждать по крайней мере три четверти часа; наконец их ввели в комнату, необычайно изящную, где они увидели высокого молодого человека, одетого как кукла; черты его лица олицетворяли совершенство и вместе с тем незначительность греческой красоты. Голова его, страшно узкая, была покрыта прелестными белокурыми волосами, завитыми так тщательно, что ни один волос не выступал из-за другого. "Для того чтобы так завиться, этот проклятый фат заставил нас столько ждать", - подумал лейтенант 96-го полка. Пестрый халат, утренние панталоны, все, заканчивая вышитыми туфлями, было изящно и чудной работы. Его благородное и пустое лицо свидетельствовало о мыслях приличных, но весьма скудных; это был идеал дипломата à la Меттерних. Наполеон тоже не любил, чтобы среди офицеров, которых он приближал к себе, были люди мыслящие.
   Только перед тем лейтенант объяснял Жюльену, что заставлять себя ждать столько времени, после того как накануне так дерзко были брошены в лицо визитные карточки, составляет еще большее оскорбление. Под впечатлением этого Жюльен шумно вошел к господину де Бовуази, твердо решив быть дерзким, но в то же время намереваясь держаться приличного тона.
   Жюльен был до того поражен мягкостью манер господина де Бовуази, его выдержанным и вместе с тем значительным и самодовольным видом, удивительной элегантностью всего окружающего, что потерял в миг всякое намерение быть дерзким. Оказалось, это был не тот господин, что оскорбил его накануне. Он до того был изумлен, встретив столь изящную особу вместо грубияна, которого он искал, что не мог подыскать ни одного слова, и только передал одну из карточек, которые были ему брошены.
   - Это мое имя, - сказал молодой дипломат, которому не внушал особого уважения черный фрак Жюльена, надетый в семь часов утра, - но, честное слово, я не понимаю...
   Тон, которым были сказаны эти слова, вернул Жюльена к прежнему настроению.
   - Я пришел, чтобы драться с вами, милостивый государь. - И в двух словах объяснил, в чем дело.
   Господин Шарль де Бовуази после зрелого размышления остался доволен покроем черного фрака Жюльена. "Он от Штауба, это ясно, - говорил он себе, слушая рассказ Жюльена, - жилет тоже со вкусом, и штиблеты хороши; но, с другой стороны, этот черный фрак с самого раннего утра!.. Это, вероятно, чтобы лучше уберечься от пули", - догадался кавалер де Бовуази.
   Объяснив себе это таким образом, он вновь стал в высшей степени вежлив и держался с Жюльеном почти как с равным. Разговор был довольно долгий, дело было очень щекотливое, но, в конце концов, Жюльен не мог не сознавать очевидности: молодой человек с прекрасными манерами не представлял ни малейшего сходства с грубой личностью, оскорбившей его накануне.
   Жюльену очень не хотелось уйти ни с чем; он затягивал объяснение и наблюдал за самонадеянностью кавалера де Бовуази, как он сам назвал себя в разговоре, будучи обижен тем, что Жюльен обращался к нему, называя просто "господин".
   Жюльен удивлялся его важности, смешанной с некоторым оттенком скромного фатовства, которое не покидало его ни на минуту. Он был изумлен его особой манерой шевелить языком, произнося слова... Но, однако, во всем этом не было ни малейшего повода для ссоры.
   Молодой дипломат с большой готовностью предлагал ему дуэль, но отставной лейтенант 96-го полка, сидевший более часа расставив ноги, положив руки, на ляжки и вывернув локти, возразил, что его друг господин Сорель вовсе не намерен искать пустой ссоры с человеком только из-за того, что у него украли его визитные карточки.
   Жюльен выходил в мерзейшем настроении. Карета кавалера де Бовуази ожидала его во дворе, перед подъездом. Случайно Жюльен поднял глаза и в кучере узнал человека, его оскорбившего.
   Увидеть его, стащить за длинную ливрею, свалить с козел и осыпать ударами хлыста было делом одной минуты. Два лакея хотели было защитить своего коллегу, но Жюльен, получив удар кулаком, мгновенно вытащил свой маленький пистолет и выстрелил в них; они обратились в бегство. Все это продолжалось не долее минуты.
   Кавалер де Бовуази спускался по лестнице с притворной серьезностью, повторяя тоном важной особы: "Что такое? Что такое?" Он, очевидно, был сильно заинтересован, но важность дипломата не позволяла ему обнаружить любопытство. Когда он узнал, в чем дело, надменность на его физиономии сменилась выражением слегка шутливого хладнокровия, которое никогда не должно покидать лица дипломата.
   Лейтенант 96-го полка понял, что господину де Бовуази самому хочется драться; но решил дипломатическим путем сохранить за своим другом все выгоды инициативы.
   - Да, здесь, - вскричал он, - есть повод к дуэли!
   - Я полагаю, даже вполне достаточный, - сказал дипломат.- Выгнать этого негодяя,- велел де Бовуази своим лакеям, - пусть кто-нибудь другой сядет на его место.
   Открыли дверцы кареты; кавалер хотел обязательно усадить в нее Жюльена с его секундантом. Отправились искать друга, господин де Бовуази, который указал удобное для дуэли место. Разговор во время поездки был оживленный. Необычен был только дипломат в домашнем халате.
   "Хотя эти господа и очень знатные, - думал Жюльен, - все же они не так скучны, как те особы, что являются на обеды в особняк де Ла Моля; и я понимаю почему, - прибавил он минуту спустя, - они позволяют себе быть неприличными". Разговор шел о танцовщицах, на которых обратила внимание публика в балете, дававшемся накануне. Эти господа намекали на пикантные анекдоты, которых ни Жюльен, ни его секундант совсем не знали. Жюльен был настолько умен, что не скрыл своего незнания и с любезной улыбкой сознался, что их не слышал. Эта откровенность понравилась другу кавалера, и он рассказал эти анекдоты во всех подробностях и очень хорошо.
   Одна вещь чрезвычайно удивила Жюльена. Их карету на минуту задержал алтарь, сооружаемый среди улицы для процессии в день праздника Тела Господня. Спутники Жюльена позволили себе по этому поводу несколько шуток; священник, по их словам, был сын одного архиепископа. Никогда в доме маркиза де Ла Моля, который собирался быть герцогом, никто не осмелился бы произнести такие слова.
   Дуэль закончилась в одно мгновение. Жюльену пуля попала в руку; ее перевязали платками, смоченными в воде, и кавалер де Бовуази очень вежливо попросил разрешения Жюльена довезти его домой в той же карете, которая их доставила сюда. Когда Жюльен назвал особняк де Ла Моля, молодой дипломат и его друг обменялись взглядами. Фиакр Жюльена был тут же, но он находил разговор этих молодых людей бесконечно более интересным, чем беседу с добрым лейтенантом 96-го полка.
   "Боже мой, неужели дуэль такой пустяк! - думал Жюльен. - Как же я счастлив, что нашел этого кучера. Было бы совсем плохо, если бы мне пришлось перенести еще и это оскорбление в кафе!"
   Занятный разговор почти не прерывался. Жюльен понял тогда, что дипломатическое притворство очень уместно в некоторых случаях.
   Оказывается, скука отнюдь не всегда присуща разговорам людей высокого происхождения. Эти, например смеются над процессией в день Тела Господня, осмеливаются рассказывать скабрезные анекдоты, даже с картинными подробностями. Им только недостает рассуждений на политические темы, но и это более чем вознаграждается легкостью их тона и замечательной меткостью их выражений. Жюльен почувствовал живую привязанность к ним. "Как был бы я счастлив видеться с ними часто!"
   Как только они расстались, кавалер де Бовуази поспешил навести справки: они оказались не блестящи.
   Ему было очень любопытно узнать, кто был его противником: прилично ли нанести ему визит. Немногие полученные им сведения были не обнадеживающими.
   - Все это ужасно,- говорил он своему секунданту. - Немыслимо признаться, что я дрался на дуэли с простым секретарем господина де Ла Моля, и еще по той причине что мой кучер украл у меня визитные карточки.
   - Наверное, инцидент этот даст пищу для насмешек.
   В тот же вечер кавалер де Бовуази и его друг распространили повсюду слух, что господин Сорель, к слову сказать, очень милый молодой человек, был побочным сыном близкого друга маркиза де Ла Моля. Этот слух прошел без затруднений. После того как это было установлено, молодой дипломат и его друг удостоили Жюльена несколькими визитами в продолжение тех двух недель, которые он провел в своей комнате. Жюльен им признался, что он всего один раз за всю жизнь был в Опере.
   - Это невероятно, - сказали ему. - Только туда ведь и можно ходить; обязательно ваш первый выход должен быть на "Графа Ори".
   В Опере кавалер де Бовуази представил его знаменитому певцу Джеронимо, пользовавшемуся тогда значительным успехом.
   Жюльен был почти в полном восхищении от кавалера; его пленяла в молодом человеке эта смесь уважения к самому себе с загадочной внушительностью и оттенком фатовства. Например, кавалер несколько заикался только потому, что имел честь часто видеться с одним знатным вельможей, обладавшим таким недостатком. Жюльен никогда не встречал в одном существе подобного сочетания поистине смешных сторон с таким совершенством манер, подражать которым должен стараться всякий бедный провинциал.
   Его видели в Опере с кавалером де Бовуази; эта дружба заставила называть его имя.
   - Итак, - сказал ему однажды господин де Ла Моль, - вы, оказывается, побочный сын богатого дворянина из Франш-Конте, моего близкого друга?
   Маркиз прервал слова Жюльена, пытавшегося было заявить, что он не причастен к распространению этого слуха.
   - Господин де Бовуази не захотел бы признаться, что дрался на дуэли с сыном плотника.
   - Я это знаю, отлично знаю, - сказал маркиз де Ла Моль.- Мне остается только подтверждать этот рассказ, который для меня удобен. Но я вас попрошу об одном, это отнимет у вас не более получаса вашего времени: во все дни Оперы присутствуйте в вестибюле при разъезде высшего общества. Я иногда замечаю у вас провинциальные манеры, от которых вам надо бы избавиться; помимо этого, вам не мешало бы познакомиться, хотя бы по виду, кое с кем из высшего общества, к кому я могу дать иной раз поручение. Пройдите в бюро театральных мест, чтобы вас там знали; вам там выдадут проходной билет.
  

VII

Приступ подагры

Et j'eus de l'avancement, non pour mon mérit mais parce que mon maître avait la goutte.

Bertolott1

1 И я получил повышение не потому, что заслужил его, потому, что у патрона разыгралась подагра.

Бертолотти.

   Читатель, пожалуй, будет удивлен этим свободным и почти дружеским тоном. Мы забыли сказать, что маркиз уже шесть недель не выходил из дому из-за подагры.
   Мадемуазель де Ла Моль и ее мать уехали в Гиер, матери маркизы. Граф Норбер заходил к отцу только на минуту; они очень хорошо относились друг к другу, и говорить между собой им было не о чем. Маркиз де Ла Моль, довольствуясь обществом Жюльена, был удивлен, обнаружив у него мысли. Он заставлял его читать газеты. Вскоре молодой секретарь был в состоянии самостоятельно выбирать наиболее интересные места. Маркиз не выносил одной новой газеты; он клялся никогда ее нн читать и каждый день говорил о ней. Жюльена это смешило. Раздраженный современной печатью, маркиз заставлял читать себе Тита Ливия; его занимал перевод экспромтом латинского текста.
   Однажды маркиз обратился к нему с той чрезмерной вежливостью, которая часто раздражала Жюльена:
   - Позвольте, мой милый Сорель, поднести вам подарок синий фрак: когда вам заблагорассудится его надеть и прийти в нем ко мне, вы будете, в моих глаза младшим братом графа де Реца, иначе говоря, сыном моего друга, старого герцога.
   Жюльен не вполне понимал, к чему маркиз ведет; тот же вечер он поспешил к нему в синем фраке. Maркиз держал себя с ним как с равным. Жюльен имел возможность оценить истинную вежливость, оттенков же он не схватывал. До этой фантазии маркиза он готов был уверять, что большей любезности немыслимо проявить. "Какой удивительный талант!" - говорил себе Жюльен. Когда поднялся, чтобы уйти, а маркиз извинился, что не может его проводить из-за своей подагры.
   Эта странная выдумка заняла его. "Не насмехается ли он надо мной?" - думал Жюльен. Он пошел спросить совета у аббата Пирара; последний, сам по себе не такой вежливый, как маркиз, в ответ ему только свистнул и перевел разговор на другое. На следующий день утром Жюльен явился к маркизу в черном фраке, с портфелем и письмами к подписи. Он был принят по-старому. Вечером в синем одеянии, - тон был совсем иной и, безусловно, такой же учтивый, как и накануне.
   - Если вы не очень скучаете, навещая по своей доброте бедного больного старика, - сказал ему маркиз, - то следовало бы рассказать ему все маленькие приключения вашей жизни, но с полной откровенностью и не помышляя ни о чем другом, как только о ясности и забавной форме. Ибо надо себя развлекать, - продолжал маркиз, - это самое существенное в жизни. Человек не может спасать мне жизнь на войне каждый день или дарить мне ежедневно по миллиону, но если бы здесь, около моей кушетки, был Ривароль, то он всякий день избавлял бы меня, хотя на час, от моих страданий и скуки. Я часто с ним виделся в Гамбурге во время эмиграции.
   И маркиз рассказал приключения Ривароля среди гамбуржцев, которые вчетвером совещались, чтобы понять одну его остроту.
   Маркиз де Ла Моль, вынужденный проводить время в обществе этого маленького аббата, хотел расшевелить его и потому старался затронуть его гордость. Так как от него просили только искренности, то Жюльен решил говорить все, умалчивая лишь о двух вещах: о своем фанатическом преклонении перед одним именем, которое раздражало маркиза, и о полнейшем неверии, не вполне гармонировавшем с его будущей ролью священника. Его маленькое приключение с кавалером де Бовуази случилось очень кстати. Маркиз смеялся до слез над сценой на улице Сент-Оноре с кучером, который осыпал его грубой бранью. Это было время полной искренности в отношениях между хозяином и его протеже.
   Маркиз де Ла Моль заинтересовался этим особенным характером. Вначале он поощрял забавные выходки Жюльена в целях развлечения; вскоре же он нашел более выгодным осторожно исправлять ложные взгляды этого молодого человека. "Другие провинциалы, приезжая в Париж, всем восхищаются, - думал маркиз, - этот же все ненавидит. У тех слишком много восторженности, а у него ее слишком мало, поэтому глупцы принимают его за глупца".
   Жестокие зимние холода затянули приступ подагры и он продолжался несколько месяцев.
   "Привязываются же к красивой болонке, - говорил себе маркиз. - Почему же мне стыдиться моей склонности к этому юному аббату? Он оригинален. Я oбхожусь с ним как с сыном, так что же, что тут неприличного? Если эта фантазия продолжится, то она обойдется мне, по завещанию в его пользу, в один бриллиант стоимостью в пятьсот луидоров".
   После того как маркиз распознал твердый характер Жюльена, он ежедневно поручал ему какое-нибудь новое дело.
   Жюльен с ужасом заметил, что ему приходится получать от этого знатного вельможи по одному и тому же поводу решения, часто совершенно противоположные.
   Чувствуя, что это может его сильно скомпрометировать, Жюльен, приходя на работу, обязательно приносил с собой книгу, в которую заносил получаемые и указания, а маркиз их подписывал. Затем Жюльен нанял писца, чтобы вносить в особую книгу все решения по каждому делу и туда же снимать копии со всех писем.
   Такая система казалась маркизу сначала до крайности смешной и скучной, но менее чем через два месяца он признал ее преимущества. Жюльен предложил взять служащего из банкирской конторы для ведения счетов по двойной бухгалтерии по всем имениям, управление которыми лежало на Жюльене.
   Эти мероприятия настолько разъяснили маркизу его денежные дела, что он мог позволить себе удовольствие принять участие в двух-трех новых спекуляциях без помощи подставного лица, бессовестно обкрадывавшего маркиза.
   - Возьмите себе три тысячи франков, - сказал он однажды своему молодому министру.
   - Это может навлечь на меня клевету.
   - Что же вам, однако, нужно? - спросил маркиз с раздражением.
   - Чтобы вы соблаговолили хорошо обдумать это решение и записать его собственноручно в книге, тогда оно мне даст сумму в три тысячи франков.
   Между прочим, мысль обо всем этом счетоводстве подал аббат Пирар. Маркиз со скучающей миной маркиза де Монкада, выслушивающего отчеты своего управляющего господина де Пуассона, записал свое решение.
   По вечерам, когда Жюльен приходил в синем фраке, о делах речь не заходила. Бесконечная доброта маркиза так льстила вечно страждущему самолюбию нашего героя, что вскоре он невольно почувствовал нечто вроде привязанности к этому любезному старику. Это нельзя было объяснить чувствительностью, как понимают это слово в Париже; просто он не был извергом, и, кроме того, никто после смерти старого полкового врача не говорил с ним с такой добротой. Он с удивлением замечал, что маркиз в своей любезности более щадил его самолюбие, чем старый хирург, из чего он вывел заключение, что лекарь более гордился своим орденом, чем маркиз своей синей лентой. Отец маркиза был знатным сановником.
   Однажды под конец утренней аудиенции, в черном фраке и деловой, Жюльен развеселил маркиза, который продержал его часа два лишних и непременно хотел вручить ему несколько банковских билетов, которые только принес ему с биржи его представитель.
   - Надеюсь, господин маркиз, я не выйду за пределы моего глубокого к вам уважения, если попрошу позволения сказать два слова.
   - Говорите, мой друг.
   - Соблаговолите, господин маркиз, разрешить м отказаться от этого подарка. Он предназначается не человеку в черном фраке, а потому только испортил бы обращение, которое с такой добротой вами установлено к человеку в синем фраке.
   Он поклонился с глубоким почтением и, не взглянув на маркиза, вышел из комнаты.
   Этот поступок позабавил маркиза. Вечером он рассказал его аббату Пирару.
   - Надо вам признаться наконец в одном, мой дорогой аббат. Я знаю происхождение Жюльена и разрешаю вам не хранить это в тайне.
   "Его поступок сегодня утром был благороден, - думал маркиз, - и я, в свою очередь, облагораживаю его.
   Несколько времени спустя маркиз наконец смог выйти из дому.
   - Поезжайте пожить месяца на два в Лондон, - сказал он Жюльену. - Нарочные и курьеры будут досталять вам получаемые письма с моими пометками, вы по ним составляйте ответы и посылайте их мне, вкладывая каждое письмо в ответное. Я рассчитал, что задержка будет не более пяти дней.
   Проезжая на почтовых по дороге в Кале, Жюльен удивлялся ничтожности мнимых дел, для которых его посылал маркиз.
   Не будем ничего говорить, с каким чувством отвращения и почти что ужаса Жюльен вступил на английскую территорию. Читателю уже известно его безумное увлечение Бонапартом. В каждом офицере он видел сэра Хадсона Лоу, в каждом вельможе - лорда Батхерс распоряжавшегося всеми подлостями на острове Святой Елены и получившего в награду за это десятилетнее министерство.
   В Лондоне он познал верх фатовства. Он познакомился с молодыми русскими сановниками, которые поучали.
   - Вы предопределены самой судьбой, мой милый Сорель, - говорили они ему. - От природы вы одарены лицом холодным, и в_ы с_л_о_в_н_о в т_ы_с_я_ч_е л_ь_е о_т н_а_с_т_о_я_щ_е_г_о о_щ_у_щ_е_н_и_я, то есть именно то, что мы так стараемся приобрести.
   - Вы не поняли своего века, - сказал ему князь Коразов. - П_о_с_т_у_п_а_й_т_е в_с_е_г_д_а п_р_о_т_и_в_о_п_о_л_о_ж_н_о т_о_м_у, ч_т_о о_т в_а_с о_ж_и_д_а_ю_т. Честное слово, это единственное правило нашей эпохи. Не будьте ни глупцом, ни притворщиком, так как тогда от вас будут ждать безумств или притворства, и правило это было бы нарушено.
   Жюльен покрыл себя славой в салоне герцога Фитц-Фолька, куда он был приглашен к обеду, так же как и князь Коразов. Обеда ожидали почти час. Жюльен среди двух десятков собравшихся держался так, что молодые секретари посольства в Лондоне вспоминают об этом и поныне. Его выражение лица было бесподобно.
   Несмотря на протесты его друзей-денди, ему захотелось повидать знаменитого Филиппа Вена, единственного философа, бывшего в Англии после Локка. Он нашел его за решеткой, отбывающим седьмой год тюремного заключения. "Однако аристократия не шутит в этой стране, - думал Жюльен. - Мало того, что Вен в заключении, он опозорен, унижен".
   Жюльен нашел его веселым; он потешался над яростью аристократии.
   "Вот единственный веселый человек, которого я видел в Англии",- сказал себе Жюльен, выходя из тюрьмы.
   - С_а_м_а_я п_о_л_е_з_н_а_я д_л_я т_и_р_а_н_о_в и_д_е_я - э_т_о и_д_е_я Б_о_г_а, - сказал ему Вен.
   Об остальной его системе умалчиваем, находя ее ц_и_н_и_ч_н_о_й.
   По его возвращении маркиз де Ла Моль спросил:
   - Какую забавную мысль привезли вы мне из Англии?..
   Жюльен молчал.
   - Какую же мысль привезли вы, забавную или нет? - с живостью спросил маркиз.
   - Во-первых, - сказал Жюльен, - самый умный англичанин сходит с ума на один час ежедневно; его навещает демон самоубийства, бог всей страны. Во-вторых, ум и гений теряют двадцать пять процентов своей ценности, высаживаясь у берегов Англии. В-третьих, нет ничего в мире красивее, удивительнее и трогательнее, чем английский ландшафт.
   - Теперь моя очередь, - сказал маркиз. - Во-первых, зачем вы сказали на балу у русского посланника что во Франции есть триста тысяч молодых людей в возрасте двадцати пяти лет, которые страстно желают войны? Думаете, что это учтиво по отношению к королям?
   - Прямо не знаешь, как говорить с нашими великими дипломатами, - сказал Жюльен. - У них мания начинать серьезные споры, и если придерживаться избитых газетных мыслей, то прослывешь глупцом если же позволишь себе что-нибудь искреннее и новое, то они будут удивлены, не найдут, что ответить, а на другой день, в семь часов утра, через первого секретаря посольства вам передадут, что вы были не приличны.
   - Недурно, - сказал, смеясь, маркиз. - Впрочем, я держу пари, что вы, глубокомысленный человек, не догадались, для какого дела вы ездили в Англию.
   - Извините, - ответил Жюльен, - я там был, чтобы раз в неделю обедать у нашего королевского посланника, самого вежливого человека в мире.
   - Вы ездили вот за этим орденом, - сказал ему маркиз. - Я не могу вас заставить бросить черный фрак, не я привык к более занятному тону, который у меня установился с человеком в синем фраке. Впредь до изменений помните хорошенько следующее: когда я буду видеть на вас этот орден, вы будете для меня младшим сыном моегго друга, герцога де Реца, служащим уже в течение шести месяцев, сам об этом не догадываясь, по дипломатической части. Заметьте,- добавил маркиз с серьезным видом и прерывая выражения благодарности, - я вовсе не хочу выводить вас из вашего положения. Это всегдашняя ошибка и несчастие как для покровителя, так и для его протеже. Когда мои тяжбы вам наскучат или вы не будете подходить мне более, я попрошу для вас хороший приход вроде того, как у нашего друга аббата Пирара, и н_и_ч_е_г_о б_о_л_е_е,- добавил маркиз сухо.
   Этот орден ублаготворил самолюбие Жюльена; он стал более разговорчив, не так часто считал себя обиженным и реже принимал на свой счет те намеки, которые могли вырваться у всякого при оживленном разговоре, но

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 186 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа