Главная » Книги

Стендаль - Красное и черное, Страница 19

Стендаль - Красное и черное


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

пы не отважатся даже на эти две кампании.
   Четвертый пункт, который я осмеливаюсь вам предложить как несомненный:
   В_о Ф_р_а_н_ц_и_и н_е_в_о_з_м_о_ж_н_о с_ф_о_р_м_и_р_о_в_а_т_ь в_о_о_р_у_ж_е_н_н_у_ю п_а_р_т_и_ю б_е_з п_о_м_о_щ_и д_у_х_о_в_е_н_с_т_в_а. Говорю вам это смело, ибо я сейчас вам докажу, господа. Следует все предоставить духовенству.
   Занимаясь денно и нощно делами, духовенство, управляемое высокоспособными людьми, проживающими вдали от бурь, в трехстах лье от ваших границ...
   - Ах! Рим, Рим! - воскликнул хозяин дома.
   - Да, сударь, Рим, Рим! - возразил кардинал горделиво. - Несмотря на все более или менее остроумные анекдоты, бывшие в моде в дни вашей молодости, я скажу во всеуслышание в тысяча восемьсот тридцатом году, что духовенство, руководимое Римом, одно еще способно воздействовать на простой народ.
   Пятьдесят тысяч священников проповедуют одно и то же в день, указанный их вождями, и народ, в конце концов поставляющий солдат, скорее отзовется на голоса этих священников, чем на краснобайство мирян...
   Этот личный намек возбудил ропот.
   - Духовенство обладает гением, превосходящим ваш, - продолжал кардинал, возвышая голос. - Все шаги, которые вы совершали для главной цели - с_о_з_д_а_т_ь в_о Ф_р_а_н_ц_и_и в_о_о_р_у_ж_е_н_н_у_ю п_а_р_т_и_ю, уже испробованы нами. Мы говорим о фактах... Кто роздал восемьдесят тысяч ружей в Вандее?.. и так далее.
   Пока духовенство не получит свои леса, оно ничего не значит. При первой войне министр финансов пишет своим агентам, что денег хватает только на священника. В сущности, Франция не верит в Бога и любит войну. Кто бы ни заставил ее воевать, будет вдвойне популярен, так как воевать - значит заставить голодать иезуитов, выражаясь вульгарно. Воевать - значит избавить этих чудовищных гордецов, французов, от угрозы иностранного вмешательства.
   Кардинала слушали благосклонно.
   - Необходимо, - сказал он, - чтобы господин де Нерваль оставил министерство: его имя возбуждает ненужное раздражение.
   При этих словах все поднялись с мест и заговорили сразу. "Меня опять ушлют",- подумал Жюльен, но даже благоразумный председатель забыл о присутствии и существовании Жюльена.
   Взоры всех обратились на господина, которого Жюльен узнал. Это был господин де Нерваль, первый министр которого он видел на балу у герцога де Реца.
   Б_е_с_п_о_р_я_д_о_к д_о_ш_е_л д_о а_п_о_г_е_я, как выражаются газеты о парламентских заседаниях. И только через добрую четверть часа постепенно восстановилась тишина.
   Тогда поднялся господин де Нерваль и заговорил тоном проповедника.
   - Я не стану уверять вас, - сказал он странным голосом,- что я не дорожу своим постом. Господа, мне доказали, что мое имя увеличивает силы якобинцев, увлекая против нас многих умеренных. Итак, я добровольно удаляюсь; но пути Господни ясны для немногих. Но, - прибавил он, глядя пристально на кардинала, - у меня есть миссия. Небесный голос сказал мне: ты сложишь голову на эшафоте или восстановишь во Франции монархию и сведешь роль палат к тому, чем был парламент при Людовике Пятнадцатом, и, господа, я э_т_о с_д_е_л_а_ю.
   Он замолк, сел на свое место. Воцарилось глубокое молчание.
   "Вот отличный актер", - подумал Жюльен. Он, по обыкновению, ошибался, предполагая в людях слишком много ума. Оживленные дебаты этого вечера, и в особенности искренность спорящих, придали господину де Нервалю веру в свою миссию. Обладая большим мужеством, этот человек был совершенно лишен ума.
   Полночь пробила во время молчания, воцарившегося после отважных слов "я э_т_о с_д_е_л_а_ю"; Жюльен нашел, что в звуке часов было что-то внушительное и мрачное. Он был растроган.
   Вскоре прения возобновились с возраставшей энергией и невероятной наивностью. "Эти господа непременно отравят меня, - думал Жюльен в иные моменты. - Как можно говорить подобные вещи в присутствии плебея?"
   Беседа еще продолжалась, когда часы пробили два. Хозяин дома уже давно спал; господин де Ла Моль принужден был позвонить, чтобы спросить новые свечи. Господин де Нерваль, министр, удалился без четверти два, внимательно вглядываясь перед уходом в лицо Жюльена, отражавшееся в зеркале, вблизи министра. После его ухода присутствующим стало легче.
   - Бог знает, что этот человек наговорит еще королю! - шепнул человек в жилетах своему соседу, пока вставляли новые свечи. - Он может выставить нас в смешном свете и испортить нам будущее.
   Надо сознаться, что он выказал редкую самоуверенность и даже наглость, явившись сюда. Он бывал здесь до своего поступления в министерство; но портфель меняет все, поглощает все интересы человека, он должен был это чувствовать.
   Едва министр вышел, как бонапартистский генерал закрыл глаза; затем заговорил о своем здоровье, о своих ранах, посмотрел на часы и удалился.
   - Держу пари, - сказал человек в жилетах, - что генерал побежал за министром; будет извиняться, что очутился здесь, и уверять, что он нами руководит.
   Полусонные лакеи зажгли новые свечи.
   - Решим наконец, господа, - сказал президент, - не стоит больше стараться убеждать друг друга. Подумаем о содержании ноты, которую через сорок восемь часов будут читать наши заграничные друзья. Здесь шла речь о министре. Мы можем сказать теперь, когда господина де Нерваля нет больше с нами: что нам за дело до министров, мы заставим их слушаться.
   Кардинал одобрил его мысль тонкой улыбкой.
   - Мне кажется, нет ничего легче, как резюмировать наше положение, - сказал молодой епископ Агды со сдержанным пламенем самого ярого фанатизма.
   До сих пор он хранил молчание; его взгляд, который, по наблюдениям Жюльена, был сначала кроток и спокоен, загорелся при начале спора. Теперь все внутри него бушевало, подобно лаве Везувия.
   - С тысяча восемьсот шестого по четырнадцатый год Англия провинилась лишь в одном, - говорил он. - Она не предпринимала ничего прямо и лично против особы Наполеона. Когда этот человек натворил герцогов и камергеров, когда он восстановил престол, миссия, возложенная на него Богом, была окончена. Оставалось только его сокрушить. Священное Писание учит нас во многих местах, как надо кончать с тиранами.
   Здесь он привел несколько латинских цитат.
   - В настоящее время, господа, надо уничтожить уже не одного человека, а целый Париж. Вся Франция подражает Парижу. К чему вооружать ваших пятьсот человек на департамент? Предприятие рискованное, которое этим не окончится. К чему мешать Францию в дело, которое касается одного Парижа? Париж один со своими газетами и салонами натворил зло, - пусть же погибнет новый Вавилон. Надо покончить борьбу между алтарем и Парижем. Эта катастрофа будет даже на пользу светским интересам трона. Почему Париж не смел дышать при Бонапарте? Спросите-ка это у пушек Святого Рока...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Только в три часа утра Жюльен вышел вместе с господином де Ла Молем.
   У маркиза был сконфуженный и утомленный вид. Впервые в разговоре с Жюльеном в его тоне слышалась просьба. Он просил его дать слово никогда не говорить никому о чрезмерности усердия - это было его выражение,- случайным свидетелем которого ему пришлось быть.
   - Даже нашему заграничному другу расскажите только, если он будет серьезно настаивать на желании узнать наших молодых безумцев. Что им за дело, если государство будет ниспровергнуто? Они сделаются кардиналами и спасутся в Риме. А мы в наших замках будем все перерезаны крестьянами.
   Секретная нота, составленная маркизом из протокола в двадцать шесть страниц, написанных Жюльеном, была готова только без четверти пять.
   - Я смертельно устал, - сказал маркиз, - это отразилось и на ноте, которой в конце недостает ясности. Я ею более недоволен, чем каким-либо делом в моей жизни. Слушайте, мой друг, - прибавил он, - отдохните несколько часов, а чтобы вас не похитили, я сам запру вас на ключ в вашей комнате.
   На следующее утро маркиз отвез Жюльена в уединенный замок, довольно удаленный от Парижа. Там Жюльен встретил странных людей, которых принял за священников. Ему передали паспорт с вымышленным именем, и там наконец указано было место, цель его путешествия, о котором он до сих пор якобы не знает. Он сел в коляску один.
   Маркиз нисколько не тревожился насчет его памяти. Жюльен несколько раз ответил ему наизусть секретную ноту, но он боялся, чтобы его не перехватили в пути.
   - В особенности постарайтесь казаться фатом, путешествующим ради собственного удовольствия, - сказал маркиз ему дружелюбно, прощаясь с ним на пороге салона. - На вчерашнем нашем собрании, наверное, присутствовал не один мнимый собрат.
   Путешествие было коротко и скучно. Едва Жюльен скрылся из глаз маркиза, как позабыл и о секретной ноте, и о своей миссии и стал думать о насмешках Матильды.
   В одной деревушке за Мецем начальник станции объявил ему, что нет лошадей. Было десять часов вечера; Жюльен, сильно раздосадованный, спросил себе ужин. Прогуливаясь возле двери, он машинально вышел на двор к конюшням. Лошадей не было видно.
   "А между тем вид у этого человека был странный, - подумал Жюльен, - он слишком бесцеремонно разглядывал меня".
   Как видно, он начинал не доверять тому, что ему говорили. Намереваясь ускользнуть после ужина и желая разузнать на всякий случай кое-что о местности, он отправился в кухню, чтобы погреться у очага. Какова же была его радость, когда он нашел там синьора Джеронимо, знаменитого певца!
   Усевшись в кресло возле самого огня, неаполитанец громко вздыхал и говорил больше, чем все двадцать немецких крестьян, в изумлении окруживших его.
   - Эти люди хотят меня разорить, - громко повествовал он Жюльену. - Я обещал завтра петь в Майнце. Семь владетельных князей съехались туда, чтобы меня послушать. Выйдем-ка подышать свежим воздухом, - прибавил он многозначительно.
   Они отошли на сто шагов, никто не мог их слышать.
   - Знаете, в чем дело? - сказал он Жюльену. - Начальник станции мошенник. Разгуливая здесь, я дал двадцать су мальчишке, который мне все поведал. Двенадцать лошадей стоят в конюшне на другом конце деревни. Здесь хотят задержать какого-то курьера.
   - Правда? - сказал Жюльен с наивным видом.
   Открыть плутовство еще не все, надо было отсюда уехать, но это не удавалось ни Джеронимо, ни его другу.
   - Подождем до утра, - сказал наконец певец, - нас в чем-то подозревают. Быть может, они подстерегают вас или меня. Завтра утром мы закажем хороший завтрак и, пока его будут готовить, отправимся гулять, улизнем, наймем лошадей и доскачем до следующей станции.
   - А ваши пожитки? - сказал Жюльен, подумав, что, быть может, самому Джеронимо поручено его перехватить.
   Пришлось ужинать и ложиться спать. Жюльен только что начал засыпать, когда его вдруг разбудили голоса двух людей, разговаривавших в его комнате без особого стеснения.
   В одном из них он узнал начальника станции с потайным фонарем в руках. Он направлял его на чемодан Жюльена, который тот велел перенести из коляски в свою комнату. Рядом с ним какой-то человек преспокойно рылся в раскрытом чемодане. Жюльен мог рассмотреть только рукава его одежды, черные и узкие.
   "Это сутана",- сказал он себе и тихонько взялся за пистолеты, положенные им под подушку.
   - Не бойтесь, что он проснется, батюшка, - говорил начальник станции. - Их угостили винцом, которое вы сами изволили приготовить.
   - Я не нахожу никаких бумаг, - ответил священник. - Много белья, духов, помады, безделушек; это светский молодой человек, преданный своим удовольствиям. Эмиссар скорее тот, который притворяется, что говорит с итальянским акцентом.
   Оба человека приблизились к Жюльену, чтобы обшарить карманы его дорожного платья. Ему очень хотелось убить их как воров, тем более что это не имело бы для него последствий. Соблазн был велик. "Я окажусь дураком, - подумал он, - и скомпрометирую свою миссию". Обшарив его платье, священник сказал:
   - Это не дипломат, - и благоразумно отошел от него.
   "Если он дотронется до меня лично, горе ему, - подумал Жюльен. - Он еще может ударить меня кинжалом, но я этого не допущу".
   Когда священник повернул голову, Жюльен чуть-чуть приоткрыл глаза. Каково было его изумление! Это был аббат Кастанед. И в самом деле, хотя оба человека старались говорить очень тихо, ему показался с самого начала один из голосов знакомым. Жюльену безумно захотелось освободить землю от одного из самых подлых негодяев...
   "Но моя миссия!" - подумал он.
   Священник и его помощник вышли. Четверть часа спустя Жюльен притворился будто только что проснулся. Он начал кричать и разбудил весь дом.
   - Меня отравили! - восклицал он. - Как я страдаю!
   Ему хотелось найти предлог, чтобы помочь Джеронимо. Он нашел его полузадохнувшимся от опия, подмешанного к вину.
   Жюльен, ожидая подобной шутки, поужинал шоколадом, захваченным из Парижа. Он не сумел окончательно разбудить Джеронимо и уговорить его уехать.
   - За все Неаполитанское королевство, - бормотал певец, - я не откажусь от наслаждения сном именно сейчас.
   - А семь владетельных князей!
   - Подождут.
   Жюльен уехал один и без всяких новых приключений добрался до важной особы. Целое утро он напрасно потерял, чтобы добиться аудиенции. На его счастье, около четырех часов герцог пожелал прогуляться. Жюльен увидел, как он вышел пешком, и решился просить у него милостыню. Подойдя шага на два к герцогу, он вынул часы маркиза де Ла Моля и нарочито показал их.
   - С_л_е_д_у_й_т_е з_а м_н_о_й, п_о_о_д_а_л_ь, - сказали ему, не взглянув на него.
   Пройдя четверть лье, герцог внезапно вошел в кофейню. В этой дрянной таверне, в жалкой комнатушке, Жюльен имел честь ответить герцогу свои четыре страницы. Когда он закончил, ему сказали:
   - П_о_в_т_о_р_и_т_е м_е_д_л_е_н_н_е_е, с н_а_ч_а_л_а.
   Герцог пометил себе кое-что. И_д_и_т_е п_е_ш_к_о_м д_о с_л_е_д_у_ю_щ_е_й с_т_а_н_ц_и_и. О_с_т_а_в_ь_т_е з_д_е_с_ь в_а_ш_и в_е_щ_и и э_к_и_п_а_ж. Д_о_б_е_р_и_т_е_с_ь д_о С_т_р_а_с_б_у_р_г_а, к_а_к у_м_е_е_т_е, а 2_2-г_о э_т_о_г_о м_е_с_я_ц_а (т_о_г_д_а б_ы_л_о 10-е) б_у_д_ь_т_е в п_о_л_о_в_и_н_е п_е_р_в_о_г_о в э_т_о_й с_а_м_о_й к_о_ф_е_й_н_е. В_ы_й_д_и_т_е о_т_с_ю_д_а ч_е_р_е_з п_о_л_ч_а_с_а.
   - М_о_л_ч_а_н_и_е!
   Это были единственные слова, сказанные Жюльену. Этого было, однако, достаточно, чтобы он проникся истинным уважением. "Вот как делаются дела, - подумал он. - Что сказал бы этот великий государственный муж, если бы услыхал пылких болтунов третьего дня?"
   Жюльену понадобилось два дня на дорогу до Страсбурга; ему казалось, что там нечего делать. Он сделал большой крюк. "Если этот дьявол аббат Кастанед узнал меня, то он не таков, чтобы легко потерять мои следы... Какая радость для него будет посмеяться надо мной и помешать моей миссии!"
   Аббат Кастанед, начальник полиции конгрегации по всей северной границе, к счастью, не узнал Жюльена. А страсбургским иезуитам, хотя и очень рьяным, совершенно не пришло в голову наблюдать за ним, тем более что Жюльен, в своем синем сюртуке с крестом, имел вид молодого военного, сильно занятого своей особой.
  

XXIV

Страсбург

Fascination! tu as de l'amour toute son énergie, toute sa puissance d'éprouver le malheur. Ses plaisirs enchanteurs, ses douces jouissances sont seuls au delа de ta sphère, je ne pouvais pas dire en la voyant dormir: elle est toute à moi, avec sa beauté d'ange et ses douces faiblesses! La voilа livrée à ma puissance, telle que le ciel la fit dans sa miséricorde pour enchanter un coeur d'homme.

Ode de Schiller1

1 Ослепление! Тебе дана вся пылкость любви, вся сила ее предаваться отчаянию. Ее пленительные радости, ее сладостные утехи - лишь это одно не в твоей власти. Я не мог сказать, глядя на нее спящую: вот она, вся моя, во всей своей ангельской красе, со всеми своими милыми слабостями. Она сейчас в моей власти вся как есть, как создал ее Господь Бог в своем милосердии, на радость и счастье мужскому сердцу.

Ода Шиллера.

   Вынужденный провести целую неделю в Страсбурге, Жюльен старался развлекаться, мечтая о военной славе и преданности родине. Был ли он влюблен? Он этого не знал, но находил, что в душе его безраздельно царит Матильда над всеми помыслами и желаниями. Ему приходилось напрягать всю свою душевную энергию, чтобы не поддаться окончательно отчаянию. Думать о чем-нибудь, не имевшем никакого отношения к мадемуазель де Ла Моль, было для него совершенно невозможно. Прежде честолюбие, успехи тщеславия заставляли его позабыть о чувствах к госпоже де Реналь. Но Матильда заполонила все его существо; будущее он не мог себе представить без нее.
   В этом будущем со всех сторон Жюльен видел одни неудачи. Такой высокомерный и требовательный в Верьере, теперь он впал в крайнюю, доходящую до смешного скромность.
   Три дня назад он с удовольствием убил бы аббата Кастанеда, а если бы в Страсбурге ребенок нагрубил ему, он считал бы его правым. Перебирая в памяти неприятелей и соперников, встреченных им в жизни, он постоянно находил теперь себя кругом виноватым.
   Теперь самым неумолимым врагом его сделалось яркое воображение, рисовавшее ему прежде непрерывные картины будущих блестящих успехов.
   Полное одиночество - удел путешественника - еще увеличивало над ним власть этого мрачного воображения. Каким сокровищем явился бы для него друг! "Но,- думал Жюльен, - существует ли сердце, которое билось бы для меня? И даже если бы у меня был друг, разве честь не обязывает меня к вечному молчанию?"
   В печальном настроении катался он верхом по окрестностям Келя; это местечко на берегу Рейна увековечено Дезе и Гувьоном Сен-Сиром. Немецкий крестьянин показывал ему ручейки, дороги, островки Рейна, прославленные подвигами этих двух великих генералов. Жюльен, ведя лошадь левой рукой, правой придерживал великолепную карту, украшающую "Мемуары" маршала Сен-Сира. Внезапно веселое восклицание заставило его поднять голову.
   Это был князь Коразов, его лондонский приятель, обучавший его несколько месяцев назад основным приемам высшей светскости. Верный этому великому искусству, Коразов, прибывший в Страсбург и всего час назад в Кель, никогда в жизни не читавший ни одной строки об осаде 1796 года, принялся все объяснять Жюльену. Немец крестьянин смотрел на него с удивлением; он знал французский язык настолько, чтобы понимать, какие ужасные нелепости говорил князь. Жюльен, однако, был далек от мыслей крестьянина, он с удивлением смотрел на молодого щеголя, любовался его искусством ездить верхом.
   "Счастливый характер, - думал он. - Как хорошо сидят на нем брюки, как изящно подстрижены его волосы! Увы! если бы я был таким, как он, вероятно, она не почувствовала бы ко мне отвращения после трехдневной любви".
   Покончив с осадой Келя, князь обратился к Жюльену:
   - У вас вид трапписта, вы чересчур воспользовались теми уроками серьезности, которые я вам давал в Лондоне. Печальный вид не соответствует хорошему тону; надо иметь вид скучающий. Если вы грустны, значит, вам чего-то не хватает, в чем-то потерпели неудачу.
   П_о_к_а_з_ы_в_а_т_ь ж_е с_е_б_я т_а_к_и_м н_е_в_ы_г_о_д_н_о. Если же вы, наоборот, скучаете, то в невыгодном свете оказывается тот, кто напрасно старался вам понравиться. Поймите же, мой милый, как значителен этот промах.
   Жюльен швырнул экю крестьянину, слушавшему их, разинув рот.
   - Чудесно, - сказал князь, - в этом есть грация, благородство, презрение! Отлично!
   И он пустил свою лошадь в галоп. Жюльен последовал за ним, преисполненный самого нелепого восхищения.
   "Ах! если бы я был таков, она бы не могла мне предпочесть де Круазнуа!" Чем более его ум поражался нелепостями князя, тем более он презирал себя за восхищение ими и чувствовал себя несчастным оттого, что он не таков. Отвращение к самому себе дошло у него до крайней степени.
   Князь, заметив его глубокую грусть, сказал ему по дороге в Страсбург:
   - Э-э, любезный друг, уж вы не проигрались ли или не влюбились ли в какую-нибудь актрису?
   Русские копируют французские нравы, впрочем, с опозданием на пятьдесят лет. Они еще теперь увлекаются веком Людовика Пятнадцатого.
   Эти шутки насчет любви вызвали слезы на глазах Жюльена. "Почему бы не посоветоваться мне с этим столь любезным человеком?" - подумал он вдруг.
   - Ну да, мой друг, - сказал он князю, - вы застаете меня в Страсбурге безумно влюбленным и к тому же покинутым. Очаровательная женщина в одном из соседних городов выставила меня после трех дней страстной любви, и эта перемена убивает меня.
   Он обрисовал князю поступки и характер Матильды под вымышленными именами.
   - Довольно, - сказал Коразов, - не стоит продолжать: чтобы внушить доверие к вашему исцелителю, я докончу за вас остальное. Муж этой молодой женщины страшно богат, и, вероятно, она принадлежит к самому знатному обществу. Она должна чем-то особенно гордиться.
   Жюльен кивнул, у него не хватало мужества говорить.
   - Отлично, - продолжал князь, - вот три довольно горькие пилюли, которые вы начнете принимать не откладывая:
   Первое. Видеть ежедневно госпожу... как вы ее называете?
   - Госпожа де Дюбуа.
   - Что за имя! - сказал князь, покатываясь со смеху.- Впрочем, извините, оно для вас священно. Значит, дело в том, чтобы видеться ежедневно с госпожой де Дюбуа: не кажитесь ей холодным или обиженным; помните великий принцип вашего века: будьте противоположны тому, чего от вас ожидают. Кажитесь ей точно таким, каким вы были за неделю до того, как она удостоила вас своей благосклонностью.
   - Ах! тогда-то я был спокоен,- воскликнул Жюльен с отчаянием, - я воображал, что здесь играет роль жалость...
   - Бабочка обжигается о свечку,- продолжал князь, - сравнение старое как мир.
   Во-первых, вы будете ежедневно ее видеть.
   Во-вторых, вы начнете ухаживать за одной из дам ее круга, но без всяких проявлений страсти, понимаете? Я не скрываю от вас, ваша роль трудна; вы играете комедию, и если догадаются, что вы ее играете, вы пропали.
   - Она так умна, а я так глуп! Я пропал, - сказал Жюльен грустно.
   - Нет, вы только более влюблены, чем я полагал. Госпожа де Дюбуа чрезвычайно занята собою, как все женщины, которым небо послало или слишком знатное происхождение, или слишком большое состояние. Она сосредоточивается на себе, вместо того чтобы сосредоточиться на вас, следовательно, она вас не знает. Во время этих приступов любви, когда она отдалась вам, она видела в вас героя своих грез, а не то, что вы есть в самом деле...
   Но к черту, это ведь всё азбучные истины, мой дорогой Сорель, разве вы школьник?
   Зайдем-ка в этот магазин; вот очаровательный черный галстух, он точно работы Джона Андерсона из Лондона, Сделайте мне одолжение, возьмите его и бросьте эту гнусную черную веревку, которая у вас на шее.
   - Ах да, - продолжал князь, выходя из магазина первого страсбургского галантерейщика, - из кого состоит общество мадам де Дюбуа? Боже! Что за фамилия? Не сердитесь, мой милый Сорель, это сильнее меня... За кем же вы начнете ухаживать?
   - За одной страшной ханжой, дочерью чулочного фабриканта, страшно богатого. У нее чудесные глаза, они мне безумно нравятся. Без сомнения, она занимает особое место в городе, но среди своего величия она краснеет и теряется, когда при ней говорят о торговле и лавках. К несчастью, ее отец был одним из самых известных купцов в Страсбурге.
   - Итак, если заговорят о п_р_о_м_ы_ш_л_е_н_н_о_с_т_и,- сказал князь со смехом, - вы уверены, что ваша красавица станет думать о себе, а не о вас. Эта черта прелестна и очень полезна, она помешает вам забыться, любуясь ее прекрасными глазами; успех обеспечен.
   Жюльен подумал о госпоже де Фервак, часто посещавшей особняк де Ла Моля. Это была красивая иностранка, вышедшая замуж за маршала де Фервака за год до его смерти. По-видимому, целью ее жизни было заставить забыть, что она дочь п_р_о_м_ы_ш_л_е_н_н_и_к_а, и, чтобы обратить на себя внимание хоть чем-нибудь в Париже, она напустила на себя добродетель.
   Жюльен искренне восхищался князем; чего бы он ни дал, чтобы обладать его насмешливостью. Разговор между двумя друзьями длился бесконечно; Коразов был в восхищении: никогда еще ни один француз не слушал его так долго. "Итак, я дошел наконец до того, - говорил себе князь в восторге, - что меня слушают, когда я читаю моим учителям наставления!"
   - Мы с вами условились, - говорил он Жюльену в десятый раз,- ни тени страсти, когда вы будете говорить с молодой красавицей, дочерью чулочного торговца, в присутствии госпожи де Дюбуа. Напротив, в письмах выражайте самую пламенную страсть. Читать хорошо написанное любовное письмо - высочайшее наслаждение для ханжи; это для нее минута передышки. Здесь она не играет комедию, она слушает свое сердце. Итак, пишите по два письма в день.
   - Никогда, никогда! - воскликнул Жюльен в отчаянии. - Я скорее готов дать себя истолочь в ступке, чем сочинить три фразы. Я превратился в труп, мой милый, ничего путного не ждите от меня. Предоставьте мне умереть на краю дороги.
   - А кто вам говорит о сочинении фраз? В моем дорожном несессере находятся шесть томов образцовых любовных писем. Здесь есть на всякий женский нрав и для самых высоких добродетелей. Разве Калиский не ухаживал в Ричмонд-Террасе, знаете, в трех лье от Лондона, за самой хорошенькой квакершей в Англии?
   Жюльен чувствовал себя менее несчастным, когда он в два часа ночи простился со своим другом.
   На следующий день князь позвал переписчика. Два дня спустя Жюльен обладал пятьюдесятью тремя любовными письмами, тщательно пронумерованными и предназначавшимися для самой суровой и мрачной добродетели.
   - Пятьдесят четвертого письма нет, - сказал князь, - ибо Калиского выставили. Но не все ли вам равно, если дочь чулочного фабриканта прогонит вас, раз вы хотите подействовать только на сердце госпожи де Дюбуа?
   Друзья ежедневно катались верхом: князь был в восторге от Жюльена. Не зная, чем выразить ему свою внезапную симпатию, он в конце концов предложил ему посватать одну из своих кузин, богатую московскую наследницу.
   - Женившись, - прибавил он, - вы благодаря моим связям и вашему ордену через два года будете уже полковником.
   - Но ведь этот орден пожалован мне не Наполеоном, - сказал Жюльен.
   - Что ж такое, - возразил князь, - разве не Наполеон создал его? Он еще считается первым орденом в Европе.
   Жюльен чуть не согласился на его предложение, но он должен был еще вернуться к знатной особе. Расставаясь с Коразовым, он обещал ему писать. Получив ответ на секретную ноту, он поспешно направился в Париж. Пробыв в одиночестве два дня, он понял, что оставить Францию и Матильду показалось бы ему горше смерти. "Я не женюсь на миллионах, которые мне предлагает Коразов, - сказал он себе, - но послушаюсь его советов. В конце концов, искусство обольщать - его ремесло; с пятнадцати лет он занимается исключительно этим - теперь ему тридцать. Нельзя назвать его глупым, он хитер и пронырлив. Энтузиазм, поэзия не совместимы с его характером: это настоящий прокурор. Тем более он не должен ошибаться.
   Итак решено, я начну ухаживать за госпожой де Фервак. Быть может, она надоест мне очень скоро, но я буду смотреть в ее прекрасные глаза, столь напоминающие мне те, которые меня любили больше всего на свете. Она иностранка; мне придется наблюдать новый нрав.
   Я безумец, я гублю себя. Я должен следовать советам друга и не полагаться на самого себя".
  

XXV

Ведомство добродетели

Mais si je prends de ce plaisir avec tant de prudence et de circonspection, ce ne sera plus unиplaisir pour moi.

Lope de Vega1

1 Но если я буду вкушать это наслаждение столь рассудительно и осторожно, оно уже не будет для меня наслаждением.

Лопе де Вега.

   Едва вернувшись в Париж и передав бумаги маркизу де Ла Молю, который принял их с разочарованным видом, наш герой поспешил к графу Альтамире. Этот прекрасный иностранец отличался, кроме того что был приговорен к смерти, серьезностью и религиозностью; эти два достоинства, а еще больше - знатное происхождение графа, вполне отвечали вкусам госпожи де Фервак, часто видавшейся с ним.
   Жюльен признался ему очень серьезно, что без ума влюблен в последнюю.
   - Это женщина чрезвычайно возвышенная и добродетельная, - отвечал Альтамира, - лишь слегка напыщенная и лицемерная. Бывает, что я понимаю каждое из ее слов, но не понимаю всей фразы целиком. Часто она заставляет меня думать, что я не так хорошо знаю французский язык, как думаю. Знакомство с нею заставит говорить о вас; это придаст вам вес в обществе. Но давайте поедем к Бюстосу, - продолжал граф Альтамира, любивший делать все систематически, - он ухаживал за маршальшей.
   Дон Диего Бюстос заставил пространно изложить себе дело, не произнося ни слова, точно адвокат, выслушивающий клиента. У него было полное лицо монаха с черными усами, непроницаемо серьезное; впрочем, это был добрый карбонарий.
   - Я понимаю, - сказал он наконец Жюльену. - Были у маршальши де Фервак возлюбленные или нет? Есть ли у вас какая-либо надежда на успех? Вот в чем вопрос. Я должен вам сказать: что касается меня, то я потерпел поражение. Теперь, когда мои раны зажили, скажу вам следующее: часто она бывает капризна и, как вы скоро узнаете, довольно мстительна.
   Я не нахожу у нее желчного темперамента, свойственного талантливым натурам и бросающего на все поступки отблеск страсти. Наоборот, своему спокойствию и чисто голландской флегматичности она обязана тем, что сохранила свою редкую красоту и столь свежие краски.
   Жюльена раздражали медлительность и непоколебимое спокойствие испанца; время от времени у него невольно вырывались односложные восклицания.
   - Угодно ли вам меня выслушать? - сказал ему серьезно дон Диего Бюстос.
   - Простите мою furia francese {Французская горячность (ит.).}; я весь превращаюсь в слух, - сказал Жюльен.
   - Итак, госпожа де Фервак очень склонна к ненависти; она беспощадно преследует людей, которых никогда не видала - адвокатов, бедняков-писателей, сочиняющих песни, например Колле, знаете?
  
   J'ai la marotte
   D'aimer Marote, etc.
  
   И Жюльен должен был выслушать всю песенку до конца. Испанец, казалось, был очень доволен возможностью петь по-французски.
   Эта дивная песенка никогда еще не выслушивалась с большим нетерпением. Окончив, дон Диего сказал:
   - Маршальша заставила сместить автора этой песенки:
  
   Un jour l'amour au cabaret.
  
   Жюльен испугался, как бы он не вздумал пропеть и эту. Но он ограничился ее разбором. На самом деле, она была весьма непристойна.
   - Когда маршальша вознегодовала против этой песенки, - сказал дон Диего, - я заметил ей, что женщина в ее положении не должна читать всех печатающихся глупостей. Какие бы успехи ни совершали набожность и серьезность, во Франции всегда будет существовать литература для кабачков. Когда госпожа де Фервак добилась, что у бедного автора на полупенсии отняли его место в тысячу восемьсот франков, я сказал ей: берегитесь, вы атаковали этого рифмоплета вашим оружием, он может вам ответить своими стихами: сочинит песенку, высмеивающую добродетель. Раззолоченные салоны будут на вашей стороне, но люди, любящие посмеяться, будут повторять его эпиграммы. Знаете, что маршальша ответила мне? Ради Господа Бога я готова на глазах всего Парижа пойти на пытку; это явилось бы новым зрелищем во Франции. Народ научился бы уважать высокие качества. Это был бы лучший день в моей жизни. Говоря это, она была прекрасна как никогда.
   - А глаза у нее просто великолепны! - воскликнул Жюльен.
   - Я вижу, что вы влюблены... Итак,- продолжал разглагольствовать дон Диего Бюстос, - у нее не желчный темперамент, располагающий к мстительности. И если все-таки она любит наносить вред, то это потому, что она сама несчастна, я подозреваю у нее какое-нибудь т_а_й_н_о_е г_о_р_е. Уж не утомила ли ее взятая на себя добродетельная роль?
   Испанец довольно долго смотрел на него молча.
   - Вот в чем вопрос, - прибавил он серьезно, - и вот что может внушить вам некоторую надежду. Я много думал об этом в продолжение двух лет, когда состоял ее покорным слугой. Все ваше будущее, господин влюбленный, зависит от этой проблемы. Не надоела ли ей роль ханжи и не несчастье ли причина ее злости?
   - Или же, - проговорил Альтамира, выходя из своего глубокого молчания, - это то, что я повторял тебе двадцать раз. Это просто французское тщеславие: воспоминание об отце, пресловутом суконщике, отравляет жизнь этой мрачной и угрюмой по природе натуры. Единственным счастьем для нее было бы жить в Толедо и находиться в тисках духовника, постоянно угрожающего ей муками разверстого ада.
   Когда Жюльен уходил, дон Диего сказал ему все с той же важностью.
   - Альтамира сообщил мне, что вы из наших. Настанет день, когда вы нам поможете возвратить свободу, и потому я хочу помочь вам в этой маленькой забаве. Вам следует ознакомиться со стилем маршальши; вот четыре письма, написанных ее рукой.
   - Я велю их списать, - воскликнул Жюльен, - и верну их вам.
   - И никогда никто не узнает ни слова из нашего разговора.
   - Никогда, даю слово! - воскликнул Жюльен.
   - В таком случае да поможет вам Бог! - прибавил испанец и молча проводил до лестницы Альтамиру и Жюльена.
   Эта сцена слетка позабавила нашего героя; он готов был улыбаться. "Вот вам и набожный Альтамира, - подумал он, - помогающий мне в попытке обольщения".
   В течение этого важного разговора с дон Диего Бюстосом Жюльен внимательно прислушивался к бою стенных часов.
   Приближался час обеда. Он сейчас увидит Матильду! Вернувшись, он занялся своим туалетом весьма тщательно.
   "Первая глупость, - подумал он, спускаясь с лестницы. - Надо следовать буквально предписаниям князя".
   Он вернулся к себе и переоделся в простой дорожный костюм. "Теперь,- подумал он,- надо следить за своим взглядом". Было еще только половина шестого, а обед начинался в шесть. Он прошел в гостиную, где никого не было. При виде голубого диванчика он растрогался до слез; вскоре его щеки запылали. "Надо покончить с этой дурацкой сентиментальностью, - сказал он себе с гневом, - она меня выдаст". Он взял газету и три или четыре раза прошел из гостиной в сад и обратно.
   Спрятавшись за большим дубом, весь дрожа, он решился наконец поднять глаза на окно мадемуазель де Ла Моль. Оно было герметически закрыто; он чуть не упал и долго стоял, прислонясь к дубу; затем, шатаясь, пошел взглянуть на лестницу садовника.
   Цепь, вырванная им при обстоятельствах - увы! - тогда все было иначе, не была починена. В порыве безумия Жюльен поднес ее к губам.
   Долго бродид он, переходя из гостиной в сад, и наконец почувствовал себя страшно утомленным; это был первый достигнутый им успех, очень его обрадовавший. "Мой взгляд будет казаться потухшим и не выдаст меня!" Постепенно все начали собираться в салон; никогда еще сердце Жюльена не замирало так мучительно всякий раз, как открывалась дверь.
   Сели за стол. Наконец появилась мадемуазель де Ла Моль, верная своей привычке заставлять себя ждать. Она сильно покраснела, увидав Жюльена; ей не сообщили о его приезде. По совету Коразова Жюльен взглянул на ее руки; они дрожали. Чрезвычайно взволнованный этим открытием, он был до того счастлив, что казался лишь утомленным.
   Господин де Ла Моль рассыпался ему в похвалах. Маркиза заговорила с ним и обратила внимание на его усталый вид. Жюльен повторял себе ежеминутно: "Я не должен много смотреть на мадемуазель де Ла Моль, но мой взгляд не должен также ее избегать. Надо казаться таким, каким я был за неделю до моего несчастья..." Он представился очень довольным своим успехом и остался в гостиной. В первый раз он выказывал внимание хозяйке дома и употреблял все усилия, чтобы вовлечь в разговор присутствующих и поддержать оживленную беседу.
   Его учтивость не осталась без награды; в восемь часов возвестили появление маршальши де Фервак. Жюльен исчез и вновь появился, одетый с чрезвычайным старанием. Госпожа де Ла Моль была бесконечно благодарна ему за такой знак почтения и, желая выразить ему свое удовольствие, заговорила с госпожой де Фервак о его поездке. Жюльен поместился возле маршальши так, чтобы Матильда не могла видеть его лица. Усевшись таким образом по всем правилам искусства, он начал самым неумеренным образом восхищаться госпожой де Фервак. Одно из пятидесяти трех писем, подаренных ему князем Коразовым, начиналось как раз тирадой восхищения.
   Маршальша объявила, что едет в Оперу. Жюльен последовал за ней; он нашел там кавалера де Бовуази, который провел его в ложу камер-юнкеров, находившуюся рядом с ложей госпожи де Фервак. Жюльен не спускал с нее глаз. "Мне следует, - сказал он себе, - вернувшись домой, вести журнал своей атаки; иначе я перезабуду все мои маневры". Он заставил себя написать две или три страницы об этом скучном предмете, и таким образом - о удивление! - ему удалось почти не думать о мадемуазель де Ла Моль.
   Во время его отсутствия Матильда почти позабыла о нем. "В конце концов, это самый заурядный человек, - думала она, - его имя будет мне постоянно напоминать о величайшей глупости в моей жизни. Надо вернуться к обыденным понятиям благоразумия и чести; забывая их, женщина гибнет". Она выразила намерение наконец заняться устройством брака с маркизом де Круазнуа, так долго подготовлявшимся. Последний был вне себя от радости и весьма удивился бы, если б услыхал, что Матильда поступала так единственно из покорности судьбе.
   Все намерения мадемуазель де Ла Моль изменились при виде Жюльена. "Вот мой муж, - подумала она, - и если я хочу поступать благоразумно, то, разумеется, должна выйти замуж только за него".
   Она ожидала, что Жюльен начнет ей надоедать своим несчастным видом, и приготовила ему ответ, ибо была уверена, что по выходе из-за стола он постарается сказать ей несколько слов. Но он и не думал этого делать, оставался все время в гостиной, не обращая даже взгляда по направлению к саду, одному богу известно, с каким трудом! "Лучше всего сейчас же с ним объясниться",- подумала мадемуазель де Ла Моль. Она одна сошла в сад; Жюльен не появлялся. Матильда начала прогуливаться мимо дверей гостиной. Она увидела, что он оживленно описывает госпоже де Фервак развалины старых замков, украшающих холмистые берега Рейна и придающих им такую поэтичность. Он уже начинал привыкать к обращению с сентиментальными и вычурными фразами, которые принимаются в некоторых салонах за живость ума.
   Князь Коразов мог бы вполне возгордиться, если бы очутился в Париже: этот вечер прошел вполне по его программе. Поведение Жюльена в следующие дни также заслужило бы его одобрение.
   Члены тайного правительства получили возможность вследствие интриг располагать несколькими синими лентами; маршальша де Фервак требовала, чтобы дядю ее отца наградили орденом Почетного легиона. Маркиз де Ла Моль требовал того же для своего тестя; они объединились в этом стремлении, и маршальша почти ежедневно появлялась в особняке де Ла Моля. От нее-то Жюльен узнал, что маркиз скоро будет министром: он предложил К_а_м_а_р_и_л_ь_е весьма остроумный план уничтожения Хартли без всяких потрясений в течение трех лет.
   Если бы господин де Ла Моль сделался министром, то Жюльен мог рассчитывать на епископство. Но теперь для него все эти важные соображения словно подернулись туманом. Его воображение различало их только смутно и отдаленно. Несчастная любовь, превратившая его в маньяка, заставила его смотреть на все исключительно с точки зрения близости к мадемуазель де Ла Моль. Он рассчитывал, что через пять или шесть лет усилий ему удастся заставить ее снова полюбить себя.
   Как видно, эта столь рассудительная голова дошла до состояния полного безумия. Изо всех его прежних качеств у него оставалась только некоторая настойчивость. Решившись твердо следовать советам князя Коразова, он каждый вечер усаживался возле кресла госпожи де Фервак, но не мог выдавить из себя ни слова.
   Усилия, которые он делал над собой, чтобы показаться Матильде излеченным от любви, поглощали все его душевные силы, он казался даже подле маршальши каким-то полуживым существом; даже глаза

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 208 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа