Главная » Книги

Шмелев Иван Сергеевич - Лето Господне, Страница 2

Шмелев Иван Сергеевич - Лето Господне


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

воды снежок, часами стоят на лапке. А невидные ручейки сочатся. Смотрю и я: скоро на плотике кататься. Стоит и Василь-Василич, смотрит и думает, как с ней быть. Говорит Горкину:
  - Ругаться опять будет, а куда ее, шельму, денешь! Совсюду в ее текет, так уж устроилось. И на самом-то на ходу... передки вязнут, досок не вывезешь. Опять, лешая, набирается!..
  - И не трожь ее лучше, Вася... - советует и Горкин. - Спокон веку она живет. Так уж тут ей положено. Кто ее знает... может, так, ко двору прилажена!.. И глядеть привычно, и уточкам разгулка...
  Я рад. Я люблю нашу лужу, как и Горкин. Бывало, сидит на бревнышках, смотрит, как утки плещутся, плавают чурбачки.
  - И до нас была, Господь с ней... оставь.
  А Василь-Василич все думает. Ходит в крякает, выдумать ничего не может: совсюду стек! Подкрякивают ему и утки: так-так... так-так... Пахнет от них весной, весеннею теплой кислотцою... Потягивает из-под навесов дегтем: мажут там оси и колеса, готовят выезд. И от согревшихся штабелей сосновых острою кислотцою пахнет, и от сараев старых, и от лужи, - от спокойного старого двора.
  - Была как - пущай и будет так! - решает Василь-Василич. - Так и скажу хозяину.
  - Понятно: так и скажи: пущай ее остается так.
  Подкрякивают и утки, радостные,- так-так... так-так... И капельки с сараев радостно тараторят наперебой - кап-кап-кап... И во всем, что ни вижу я, что глядит на меня любовно, слышится мне - так-так. И безмятежно отстукивает сердце - так-так...
   ПОСТНЫЙ РЫНОК
  Велено запрягать Кривую, едем па Постный Рынок. Кривую запрягают редко, она уже на спокое, и ее очень уважают. Кучер Антипушка, которого тоже уважают, и которой теперь - "только для хлебушка", рассказывал мне, как уважают Кривую лошади: "ведешь мимо ее денника, всегда посуются-фыркнут! поклончик скажут... а расшумятся если, она стукнет ногой - тише, мол! и все и затихнут". Антип все знает. У него борода, как у святого, а на глазу бельмо: смотрит все на кого-то, а никого не видно.
  Кривая очень стара. Возила еще прабабушку Устинью, а теперь только нас катает, или по особенному делу - на Болото за яблочками на Спаса, или по первопутке - снежком порадовать, или - на Постный Рынок. Антип не соглашается отпускать, говорит - тяжела дорога, подседы еще набьет от грязи, да чего она там не видала... Но Горкин уговаривает, что для хорошего дела надо, в всякий уж год ездит на Постный Рынок, приладилась и умеет с народом обходиться, а Чалого закладать нельзя - закидываться начнет от гомона, с ним беда. Криую выводят под попонкой, густо мажут копытца и надевают суконные ногавки. Закладывают в лубяные санки и дугу выбирают тонкую и легкую сбрую, на фланелье. Кривая стоит и дремлет. Она широкая, темно-гнедая с проседью; по раздутому брюху - толстые, как веревки, жилы. Горкин дает ей мякиша с горкой соли, а то не сдвинется, прабабушка так набаловала. Антип сам выводит за ворота и ставит головой так, куда нам ехать. Мы сидим с Горкиным, как в гнезде, на сене. Отец кричит в форточку: "там его Антон на руки возьмет, встретит... а то еще задавят!" Меня, конечно. Весело провожают, кричат - "теперь, рысаки, держись!". А Антип все не отпускает:
  - Ты, Михаила Панкратыч, уж не неволь ее, она знает. Где пристанет - уж не неволь, оглядится - сама пойдет, не неволь уж. Ну, час вам добрый.
  Едем, постукивая на зарубках, - трах-трах. Кривая идет ходко, даже хвостом играет. Хвост у ней реденький, в крупу пушится звездочкой. Горкин меня учил: "и в зубы не гляди, а гляди в хвост: коли репица ежом - не вытянет гужом, за два-десять годков клади!" Лавочники кричат - "станция-Петушки!". Как раз Кривая и останавливается, у самого Митриева трактира: уж так привыкла. Оглядится - сама пойдет, нельзя неволить. Дорога течет, едем, как по густой ботвинье. Яркое солнце, журчат канавки, кладут переходы-доски. Дворники, в пиджаках, тукают в лед ломами. Скидывают с крыш снег. Ползут сияющие возки со льдом. Тихая Якиманка снежком белеет, Кривая идет ходчей. Горкин доволен - денек-то Господь послал! - и припевает даже:
  Едет Ваня из Рязани,
  Полтораста рублей сани,
  Семисотельный конь,
  С позолоченной дугой!
  На Кривую подмигивает, смеется.
  Кабы мне таку дугу,
  Да купить-то невмогу,
  Кину-брошу вожжи врозь -
  Э-коя досада!
  У Канавы опять станция - Петушки: Антип махорочку покупал, бывало. Потом у Николая-Чудотворца, у Каменного Моста: прабабушка свечку ставила. На Москва-реке лед берут, видно лошадок, саночки и зеленые куски льда, - будто постный лимонный сахар. Сидят вороны на сахаре, ходят у полыньи, полощутся. Налево, с моста, обставленный лесами, еще бескрестный, - великий Храм: купол Христа Спасителя сумрачно золотится в щели; скоро его раскроют.
  - Стропила наши, под кумполом-то, - говорит к Храму Горкин, - нашей работки ту-ут..! Государю Александре Миколаичу, дай ему Бог поцарствовать, генерал-губернатор папашеньку приставлял, со всей ортелью! Я те расскажу потом, чего наш Мартын-плотник уделал, себя Государю доказал... до самой до смерти, покойник, помнил. Во всех мы дворцах работали, и по Кремлю. Гляди, Кремль-то наш, нигде
  такого нет. Все соборы собрались, Святители-Чудотворцы... Спас-на-Бору, Иван-Великий, Золота Решетка... А башни-то каки, с орлами! И татары жгли, и поляки жгли, и француз жег, а наш Кремль все стоит. И довеку будет. Крестись.
  На середине моста Кривая опять становится.
  - Это прабабушка твоя Устинья все тут приказывала пристать, на Кремль глядела. Сколько годов, а Кривая все помнит! Поглядим и мы. Высота-то кака, всю оттоль Москву видать. Я те на Пасхе свожу, дам все понятие... все соборы покажу, и Честное-Древо, и Христов Гвоздь, все будешь разуметь. И на колокольню свожу, и Царя-Колокола покажу, и Крест Харсунской, исхрустальной, сам Царь-Град прислал. Самое наше святое место, святыня самая.
  Весь Кремль - золотисто-розовый, над снежной Москва-рекой. Кажется мне, что там - Святое, и нет никого людей. Стены с башнями - чтобы не смели войти враги. Святые сидят в Соборах. И спят Цари. И потому так тихо.
  Окна розового дворца сияют. Белый собор сияет. Золотые кресты сияют - священным светом. Все - в золотистом воздухе, в дымном-голубоватом свете: будто кадят там ладаном. ...
  Что во мне бьется так, наплывает в глазах туманом? Это - мое, я знаю. И стены, и башни, и соборы... и дынные облачка за ними, и эта моя река, и черные полыньи, в воронах, и лошадки, и заречная даль посадов... - были во мне всегда. И все я знаю. Там, за стенами, церковка под бугром, - я знаю. И щели в стенах - знаю. Я глядел из-за стен... когда?.. И дым пожаров, и крики, и набат... - вср помню! Бунты, и топоры, и плахи, и молебны... - все мнится былью, моей былью... - будто во сне забытом.
  Мы смотрим с моста. И Кривая смотрит - или дремлет? Я слышу окрик, - "ай примерзли?" - узнаю Чалого, новые наши сани и молодого кучера Гаврилу. Обогнали нас. И вон уже где, под самым Кремлем несутся, по ухабам! Мне стыдно, что мы примерзли. Да что же, Горкин?.. Будочник кричит - вчего заснули?" - знакомый Горкину. Он старый, добрый. Спрашивает-шутит:
  - Годков сто будет? Где вы такую раскопали, старей Москва-реки? Горкин просит:
  - И не маши лучше, а то и до вечера не стронет! Подходят люди: чего случилось? Смеются: "помирать, было, собралась, да бутошника боится!" Кривую гладят, подпирают санки, но она только головой мотает - не Желает. Говорят - "за польцимейстером надо посылать!".
  - Ладно, смейся... - начинает сердиться Горкин, - она поумней тебя, себя знает.
  Кривая трогается. Смеются: "гляди, воскресла!.."
  - Ладно, смейся. Зато за ней никакой заботы... поставим, где хотим, уйдем, никто и не угонит. А гляди-домой помчит... ветру не угнаться!
  Едем под Кремлем, крепкой еще дорогой, зимней. Зубцы и щели... и выбоины стен говорят мне о давнем-давнем. Это не кирпичи, а древний камень, и на нем кровь, святая. От стен и посейчас пожаром пахнет. Ходили по ним Святители, Москву хранили. Старые Цари в Архангельском Соборе почивают, в подгробницах, Писано в старых книгах - "воздвижется Крест Харсунский, из Кремля выйдет в пламени", - рассказывал мне Горкин.
  - А это - Башня Тайницкая, с подкопом. С нее пушки палят, в Крещенье, когда на Ердань ходят.
  Народу гуще. Несут вязки сухих грибов, баранки, мешки с горохом. Везут на салазках редьку и кислую капусту. Кремль уже позади, уже чернеет торгом. Доносит гул. Черно, - до Устьинского Моста, дальше.
  Горкин ставит Кривую, закатывает на тумбу вожжи. Стоят рядами лошадки, мотают торбами. Пахнет сенцом на солнышке, стоянкой. От голубков вся улица - живая, голубая. С казенных домов слетаются, сидят на санках. Под санками в канавке плывут овсинки, наерзывают льдышки. На припеке яснеют камушки. Нас уже поджидает Антон Кудрявый, совсем великан, в белом, широком полушубке.
  - На руки тебя приму, а то задавят, - говорит Антон, садясь на корточки, - папашенька распорядился. Легкой же ты, как муравейчик! Возьмись за шею... Лучше всех увидишь.
  Я теперь выше торга, кружится подо мной народ. Пахнет от Антона полушубком, баней и... пробками. Он напирает, и все дают дорогу; за нами Горкин. Кричат; "ты, махонький, потише! колокольне деверь!" А Антон шагает - эй, подайся!
  Какой же великий торг!
  Широкие плетушки на санях, - все клюква, клюква, все красное. Ссылают в щепные короба и. в ведра, тащат на головах.
  - Самопервеющая клюква! Архангельская клюкыва!..
  - Клю-ква... - говорит Антон, - а по-нашему и вовсе журавиха.
  И синяя морошка, и черника - на постные пироги и кисели. А вон брусника, в ней яблочки. Сколько же брусники!
  - Вот он, горох, гляди... хороший горох, мытый. Розовый, желтый, в санях, мешками. Горошники - народ веселый, свои, ростовцы. У Горкина тут знакомцы. "А, наше вашим... за пуколкой?" - "Пост, надоть повеселить робят-то... Серячок почем положишь?" - "Почем почемкую - потом и потомкаешь!" - "Что больно несговорчив, боготеешь?" Горкин прикидывает в горсти, кидает в рот. - "Ссыпай три меры". Белые мешки, с зеленым, - для ветчины, на Пасху. - "В Англию торгуем... с тебя дешевше".
  А вот капуста. Широкие кади на санях, кислый я вонький дух. Золотится от солнышка, сочнеет. Валят ее в ведерки и в ушаты, гребут горстями, похрустывают - не горчит ли? Мы пробуем капустку, хоть нам не надо.
  Огородник с Крымка сует мне беленькую кочерыжку, зимницу, - "как сахар!". Откусишь - щелкнет.
  А вот и огурцами потянуло, крепким и свежим духом, укропным, хренным. Играют золотые огурцы в рассоле, пляшут. Вылавливают их ковшами, с палками укропа, с листом смородинным, с дубовым, с хренком. Антон дает мне тонкий, крепкий, с пупырками; хрустит мне в ухо, дышит огурцом.
  - Весело у нас, постом-то? а? Как ярмонка. Значит, чтобы не грустили. Так, что ль?.. - жмет он меня под ножкой.
  А вот вороха морковки - на пироги с лучком, и лук, и репа, и свекла, кроваво-сахарная, как арбуз. Кадки соленого арбуза, под капусткой поблескивает зеленой плешкой.
  - Редька-то, гляди, Панкратыч... чисто боровки! Хлебца с такой умнешь!
  - И две умнешь, - смеется Горкин, забирая редьки. А вон - соленье; антоновка, морошка, крыжовник, румяная брусничка с белью, слива в кадках... Квас всякий - хлебный, кислощейный, солодовый, бражный, давний - с имбирем...
  - Сбитню кому, горячего сбитню, угощу?..
  - А сбитню хочешь? А, пропьем с тобой семитку. Ну-ка, нацеди.
  Пьем сбитень, обжигает.
  - Постные блинки, с лучком! Грещ-щневые-ллуковые блинки!
  Дымятся луком на дощечках, в стопках.
  - Великопостные самые... сах-харные пышки, пышки!..
  - Грешники-черепенники горря-чи, Горрячи греш-нички..!
  Противни киселей - ломоть копейка. Трещат баранки. Сайки, баранки, сушки... калужские, боровские, жиздринские, - сахарные, розовые, горчичные, с анисом - с тмином, с сольцой и маком... переславские бублики, витушки, подковки, жавороночки... хлеб лимонный, маковый, с шафраном, ситный весовой с изюмцем, пеклеванный...
  Везде - баранка. Высоко, в бунтах. Манит с шестов на солнце, висит подборами, гроздями. Роются голуби в баранках, выклевывают серединки, склевывают мачок. Мы видим нашего Мурашу, борода в лопату, в мучной поддевке. На шее ожерелка из баранок. Высоко, в баранках, сидит его сынишка, ногой болтает.
  - Во, пост-то!.. - весело кричит Мураша, - пошла бараночка, семой возок гоню!
  - Сбитню, с бараночками... сбитню, угощу кого...
  Ходят в хомутах-баранках, пощелкивают сушкой, потрескивают вязки. Пахнет тепло мочалой.
  - Ешь, Москва, не жалко!..
  А вот и медовый ряд. Пахнет церковно, воском. Малиновый, золотистый,- показывает Горкин, - этот называется печатный, энтот - стеклый, спускной... а который темный - с гречишки, а то господский светлый, липнячок-подсед. Липонки, корыта, кадки. Мы пробуем от всех сортов. На бороде Антона липко, с усов стекает, губы у меня залипли. Будочник гребет баранкой, диакон - сайкой. Пробуй, не жалко! Пахнет от Антона медом, огурцом.
  Черпают черпаками, с восковиной, проливают на грязь, на шубы. А вот - варенье. А там - стопками ледяных тарелок - великопостный сахар, похожий на лед зеленый, и розовый, и красный, и лимонный. А вон, чернослив моченый, россыпи шепталы, изюмов, и мушмала, и винная ягода на вязках, и бурачки абрикоса с листиком, сахарная кунжутка, обсахаренная малинка и рябинка, синий изюм кувшинный, самонастояще постный, бруски помадки с елочками в желе, масляная халва, калужское тесто кулебякой, белевская пастила... и пряники, пряники - нет конца.
  - На тебе постную овечку, - сует мне беленький пряник Горкин.
  А вот и масло. На солнце бутыли - золотые: маковое, горчишное, орешное, подсолнечное... Всхлипывают насосы, сопят-бултыхают в бочках.
  Я слышу всякие имена, всякие города России. Кружится подо мной народ, кружится голова от гула. А внизу тихая белая река, крохотные лошадки, санки, ледок зеленый, черные мужики, как куколки. А за рекой, над темными садами, - солнечный туманец тонкий, в нем колокольни-тени, с крестами в искрах, - милое мое Замоскворечье.
  - А вот, лесная наша говядинка, грыб пошел! Пахнет соленым, крепким. Как знамя великого торга постного, на высоких шестах подвешены вязки сушеного белого гриба. Проходим в гомоне.
  Лопаснинские, белей снегу, чище хрусталю! Грыбной елараш, винегретные... Похлебный грыб сборный, ест прнтоиии соборный! Рыжики соленые-смоленые, монастырские, закусочные... Боровички можайские! Архиерейские грузди, нет сопливей!.. Лопаснинскне отборные, в медовом уксусу, дамская прихоть, с мушиную головку, на зуб неловко, мельчен мелких!..
  Горы гриба сушеного, всех сортов. Стоят водопойные корыта, плавает белый триб, темный и красношляпный, в пятак и в блюдечко. Висят на жердях стенами. Шатаются парни, завешанные вязанками, пошумливают грибами, хлопают по доскам до звона: какая сушка! Завалены грибами сани, кули, корзины...
  - Теперь до Устьинского пойдет, - грыб и грыб! Грыбами весь свет завалим. Домой вора.
  Кривая идет ходчей. Солнце плывет, к закату, снег на реке синее, холоднее.
  - Благовестят, к стоянию торопиться надо, - прислушивается Горкин, сдерживая Кривую, - в Кремлю ударили?..
  Я слышу благовест, слабый, постный.
  - Под горкой, у Константина-Елены. Колоколишко у них ста-ренький... ишь, как плачет!
  Слышится мне призывно - по-мни... по-мни... и жалуется как будто.
  Стоим на мосту, Кривая опять застряла. От Кремля благовест, вперебой, - другие колокола вступают. И с розоватой церковки, с мелкими главками на тонких шейках, у Храма Христа Спасителя, и по реке, подальше, где Малюта Скуратов жил, от Замоскворечья, - благовест: все зовут. Я оглядываюсь на Кремль; золотится Иван Великий, внизу темнее, и глухой - не его ли - колокол томительно позывает - по-мни!..
  Кривая идет ровным, надежным ходом, я звоны плывут над нами.
  Помню.
   БЛАГОВЕЩЕНЬЕ
  А какой-то завтра денечек будет?.. Красный денечек будет - такой и на Пасху будет. Смотрю на небо - ни звездочки не видно.
  Мы идем от всенощной, и Горкин все напевает любимую молитвочку - ..."благодатная Мария, Господь с Тобо-ю...". Светло у меня на душе, покойно. Завтра праздник таков великий, что никто ничего не должен делать, а только радоваться, потому что если бы не было Благовещенья, никаких бы праздников не было Христовых, а как у турок. Завтра и поста нет: уже был "перелом поста - щука ходит без хвоста". Спрашиваю у Горкина: "а почему без хвоста?"
  - А лед хвостом разбивала и поломала, теперь без хвоста ходит. Воды на Москва-реке на два аршина прибыло, вот-вот ледоход пойдет. А денек завтра ясный будет! Это ты не гляди, что замолаживает... это снега дышут-тают, а ветерок-то на ясную погоду.
  Горкин всегда узнает, по дощечке: дощечка плотнику всякую погоду скажет. Постукает горбушкой пальца, звонко если - хорошая погода. Сегодня стукал: поет дощечка! Благовещенье... и каждый должен обрадовать кого-то, а то праздник не в праздник будет. Кого ж обрадовать? А простит ли отец Дениса, который пропил всю выручку? Денис живет на реке, на портомойне, собирает копейки в сумку, - и эти копейки пропил. Сколько дней сидит у ворот на лавочке и молчит. Когда проходит отец, он вскакивает и кричит по-солдатски - здравия желаю! А отец все не отвечает, и мне за него стыдно. Денис солдат, какой-то "гвардеец", с серебряной серьгой в ухе. Сегодня что-то шептался с Горкиным и моргал. Горкин сказал - "попробуй, ладно... живой рыбки-то не забудь!". Денис знаменитый рыболов, приносит всегда лещей, налимов, - только как же теперь достать?
  - Завтра с тобой и голубков, может, погоняем... первый им выгон сделаем. Завтра и голубиный праздничек, Дух-Свят в голубке сошел. То на Крещенье, а то на Благовещенье. Богородица голубков в церковь носила, по Ее так и повелось.
  И ни одной-то не видно звездочки!
  Отец зовет Горкина в кабинет. Тут Василь-Василич и "водяной" десятник. Говорят о воде: большая вода, беречься надо.
  - По-нятно надо, о-пасливо... - поокивает Горкин, трясет бородкой. - Нонче будет из вод вода, кока весна-то! Под Ильинским барочки наши с матерьяльцем, с балочками. Упаси Бог, льдом по-режет... да под Роздорами как разгонит на заверти да в поленовские, с кирпичом, долбанет... - тогда и Краснохолмские наши, и под Симоновом, - все побьет-покорежит!..
  Интересно, до страху, слушать.
  - В ночь чтобы якорей добавить, дать депешу ильинскому старшине, он на воду пошлет, и якоря у него найдутся... - озабоченно говорит отец. - Самому бы надо скакать, да праздник такой, Благовещенье... Как, Василь-Василич, скажешь? Не попридержит?..
  - Сорвать - ране трех день, не должно бы никак сорвать, глядя по воде. Будь-п-койны-с, морозцем прихватит ночью, посдержит-с, пообождет для праздника. Уж отдохните. Как говорится, завтра птица гнезда не вьет, красна девка косы не плетет! Наказал Павлуше-десятнику там, в случае угрожать станет, - скакал чтобы во всю мочь, днем ли, ночью, чтобы нас вовремя упредил. А мы тут переймем тогда, с мостов забросными якорьками схватим... нам не впервой-с.
  - Не должно бы сорвать-с... - говорит и водяной десятник, поглядывая на Василь-Василича. - Канаты свежие, причалы крепкие...
  Горкин задумчив что-то, седенькую бородку перебирает-тянет. Отец спрашивает его: а? как?..
  - Снега, большие. Будет напор - сорвет. Барочки наши свежие... коль на бык у Крымского не потрафят - тогда заметными якорьками можно поперенять, ежели как задастся. Силу надо страшенную, в разгоне... Без сноровки никакие канаты не удержат, порвет, как гнилую нитку! Надо ее до мосту захватить, да поворот на быка, потерлась чтобы, а тут и перехватить на причал. Дениса бы надо, ловчей его нет... на воду шибко дерзкий.
  - Дениса-то бы на что лучше! - говорит Василь-Василич и водяной десятник. - Он на дощанике подойдет сбочку, с молодцами, с дороги ее пособьет в разрез воды, к бережку скотит, а тут уж мы...
  - Пьяницу-вора?! Лучше я барки растеряю... матерьял на цепях, не расшвыряет... а его, сукинова-сына, не допущу! - стучит кулаком отец.
  - Уж как каится-то, Сергей Иваныч... - пробует заступиться Горкин, - ночей не спит. Для праздника такого...
  - И Богу воров не надо. Ребят со двора не отпускать. Семен на реке ночует, - тычет отец в десятника, - на всех мостах чтобы якоря новые канаты. Причалы глубоко врыты, крепкие?..
  Долго они толкуют, а отец все не замечает, что пришел я прощаться - ложиться спать. И вдруг зажурчало под потолком, словно гривеннички посыпались.
  - Тсс! - погрозил отец, и все поглядели кверху.
  Жавороночек запел!
  В круглой высокой клетке, затянутой до половины зеленым коленкором, с голубоватым "небом", чтобы не разбил головку о прутики, неслышно проживал жавороночек. Он висел больше года и все не начинал петь. Продал его отцу знаменитый птичник Солодовкнн, который ставит нам соловьев и канареек. И вот, жавороночек запел, запел-зажурчал, чуть слышно.
  Отец привстает и поднимает палец; лицо его сияет.
  - Запел!.. А, шельма - Солодовкин, не обманул! Больше года не пел.
  - Да явственно как поет-с, самый наш, настоящий! - всплескивает руками Василь-Василич. - Уж это, прямо, к благополучию. Значит, под самый под праздник, обрадовал-с. К благополучию-с.
  - Под самое под Благовещенье... точно что обрадовал. Надо бы к благополучию, - говорит Горкин и крестится.
  Отец замечает, что и я здесь, и поднимает к жавороночку, но я ничего не вижу. Слышится только трепыханье да нежное-нежное журчанье, как в ручейке.
  - Выиграл заклад, мошенник! На четвертной со мной побился, - весело говорит отец, - через год к весне запоет. Запел!..
  - У Солодовкина без обману, на всю Москву гремит, - радостно говорит и Горкин. - Посулился завтра секрет принесть.
  - Ну, что Бог даст, а пока ступайте.
  Уходят. Жавороночек умолк. Отец становится на стул, заглядывает в клетку и начинает подсвистывать. Но жавороночек, должно быть, спит.
  - Слыхал, чижик? - говорит отец, теребя меня за щеку. - Соловей - это не в диковинку, а вот жавороночка заставить петь, да еще ночью... Ну, удружил, мошенник!
  Я просыпаюсь рано, а солнце уже гуляет в комнате. Благовещение сегодня! В передней, рядом, гремит ведерко, и слышится плеск воды! "Погоди... держи его так, еще убьется..." - слышу я, говорит отец. - "Носик-то ему прижмите, не захлебнулся бы..." - слышится голос Горкина. А. соловьев купают, и я торопливо одеваюсь.
  Пришла весна, и соловьев купают, а то и не будут петь. Птицы у нас везде. В передней чижик, в спальной канарейки, в проходной комнате - скворчик, в спальне отца канарейка и черный дроздик, в зале два соловья, в кабинете жавороночек, и даже в кухне у Марьюшки живет на покое, весь лысый, чижик, который пищит - "чулки-чулки-паголенки", когда застучат посудой. В чуланах у нас множество всяких клеток с костяными шишечками, от прежних птиц. Отец любит возиться с птичками и зажигать лампадки, когда он дома.
  Я выхожу в переднюю. Отец еще не одет, в рубашке, - так он мне еще больше нравится. Засучив рукава на белых руках с синеватыми жилками, он берет соловья в ладонь, зажимает соловью носик и окунает три раза в ведро с водой. Потом осторожно встряхивает и ловко пускает в клетку. Соловей очень смешно топорщится, садится на крылышки и смотрит, как огорошенный. Мы смеемся. Потом отец запускает руку в стеклянную банку от варенья, где шустро бегают черные тараканы и со стенок срываются на спинки, вылавливает - не боится, и всовывает в прутья клетки. Соловей будто и не видит, таракан водит усиками, и... тюк! - таракана нет. Но я лучше люблю смотреть, как бегают тараканы в банке. С пузика они буренькие и в складочках, а сверху черные, как сапог, и с блеском. На кончиках у них что-то белое, будто сальце, и сами они ужасно жирные. Пахнут как будто ваксой или сухим горошком. У нас их много, к прибыли - говорят. Проснешься ночью, и видно при лампадке - ползает чернослив как будто. Ловят их в таз на хлеб, а старая Домнушка жалеет. Увидит - и скажет ласково, как цыпляткам: "ну, ну... шши!" И они тихо уползают.
  Соловьев выкупали и накормили. Насыпали яичек муравьиных, дали по таракашке скворцу и дроздику, и Горкин вытряхивает из банки в форточку: свежие приползут. И вот, я вижу - по лестнице подымается Денис, из кухни. Отец слушает, как трещит скворец, видит Дениса и поднимает зачем-то руку. А Денис идет и идет, доходит, - и ставит у ног ведро.
  - Имею честь поздравить с праздником? - кричит он по-солдатски, храбро. - Живой рыбки принес, налим отборный, подлещики, ерши, пескарье, ельцы... всю ночь надрывал наметкой, самая первосортная для ухи, по водополью. Прикажете на кухню?
  Отец не находит слова, потом кричит, что Денис мошенник, потом запускает руку в ведро с ледышками и вытягивает черного налима. Налим вьется, словно хвостом виляет, синеватое его брюхо лоснится.
  - Фунтика на полтора налимчик, за редкость накрыть такого... - дивится Горкин и сам запускает руку. - Да каки подлещики-то, гляди-ты, и рака захватил!..
  - Цельная тройка впуталась, таких в трактире не подадут! - говорит Денис. - На дощанике между льду все ползал, где потише. И еще там ведерко, с белью больше, есть и налимчишки на подвар, щуренки, головлишки...
  Лицо у Дениса вздутое, глаза красные, - видно, всю ночь ловил.
  - Ладно, снеси... - говорит отец: ерзая по привычке у кармашка, а жилеточного кармашка нет. - А за то, помни, вычту! Выдай ему, Панкратыч, на чай целковый. Ну, марш, лешая голова, мошенник! Постой, как с водой?
  - Идет льдинка, а главного не видать, можайского, но только понос большой. В прибыли шибко, за ночь вершков осьмнадцать. А так весело, ничего.. Теперь не беспокойтесь, уж доглядим.
  - Смотри у меня, сегодня не настарайся! - грозит отец.
  - Рад стараться, лишь бы не... надорваться! - вскрикивает Денис и словно проваливается в кухню.
  А я дергаю Горкина и шепчу: "это ты сказал, я слышал, про рыбку! Тебя Бог в рай возьмет!" Он меня тоже дергает, чтобы я не кричал так громко, а сам смеется. И отец смеется. А налим - прыг из оставленного ведра, и запрыгал по лестнице, - держи его!
  Мы идем от обедни. Горкин идет важно, осторожно: медаль у него на шее, из Синода! Сегодня пришла с бумагой, и батюшка преподнес, при всем приходе, - "за доброусердие при ктиторе". Горкин растрогался, поцеловал обе руки у батюшки, и с отцом крепко расцеловался, и с многими. Стоял за свечным ящиком и тыкал в глаза платочком. Отец смеется: "и в ошейнике ходит, а не лает!" Медаль серебряная, "в три пуда". Третья уже медаль, а две - "за хоругви присланы". Но эта - дороже всех: "за доброусердие ко Храму Божию". Лавочники завидуют, разглядывают медаль. Горкин показывает охотно, осторожно, и все целует, как показать. Ему говорят: "скоро и почетное тебе гражданство выйдет!" А он посмеивается: "вот почетное-то, оно".
  У лавки стоит низенький Трифоныч, в сереньком армячке, седой. Я вижу одним глазком: прячет он что-то сзади. Я знаю что: сейчас поднесет мне кругленькую коробочку из жести, фруктовое монпансье "ландрин". Я даже слышу - новенькой жестью пахнет и даже краской. И почему-то стыдно идти к нему. А он все манит меня, присаживается на корточки и говорит так часто:
  - Имею честь поздравить с высокорадостным днем Благовещения, и пожалуйте пальчик, - он цепляет мизинчик за мизинчик, подергает и всегда что-нибудь смешное скажет: - От Трифоныча-Юрцова, господина Скворцова, ото всего сердца, зато без перца... - и сунет в руку коробочку.
  А во дворе сидит на крылечке Солодовкин с вязанкой клеток под черным коленкором. Он в отрепанном пальтеце, кажется - очень бедный. Но говорит, как важный, и здоровается с отцом за руку.
  - Поздравь Горку нашу, - говорит отец, - дали ему медаль в три пуда!
  Солодовкин жмет руку Горкину, смотрит медаль и хвалит. "Только не возгордился бы", - говорит.
  - У моих соловьев и золотые имеются, а нос задирают, только когда поют. Принес тебе, Сергей Иваныч, тенора-певца-Усатова, из Большого Театра прямо. Слыхал ты его у Егорова в Охотном, облюбовал. Сделаем ему лепетицию.
  - Идем чай пить с постными пирогами, - говорит отец. - А принес мелочи... записку тебе писал?
  Солодовкин запускает руку под коленкор, там начинается трепыхня, и в руке Солодовкина я вижу птичку.
  - Бери в руку. Держи - не мни... - говорит он строго. - Погоди, а знаешь стих - "Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда"? Так, молодец. А - "Вчера я растворил темницу воздушной пленницы моей"? Надо обязательно знать, как можно! Теперь сам будешь, на практике. В небо гляди, как она запоет, улетая. Пускай!..
  Я до того рад, что даже не вижу птичку, - серенькое и тепленькое у меня в руках. Я разжимаю пальцы и слышу - пырхх... - но ничего не вижу. Вторую я уже вижу, на воробья похожа. Я даже ее целую и слышу, как пахнет курочкой. И вот, она упорхнула вкось, вымахнула к сараю, села... - и нет ее! Мне дают и еще, еще. Это такая радость! Пускают и отец, и Горкин. А Солодовкин все еще достаºт под коленкором. Старый кучер Антип подходит, и ему дают выпустить. В сторонке Денис покуривает трубку и сплевывает в лужу. Отец зовет: "иди, садовая голова!" Денис подскакивает, берет птичку, как камушек, и запускает в небо, совсем необыкновенно. Въезжает наша новая пролетка, вылезают наши и тоже выпускают. Проходит Василь-Василич, очень парадный, в сияющих сапогах - в калошах, грызет подсолнушки. Достает серебряный гривенник и дает Солодовкину - "ну-ка, продай для воли!". Солодовкин швыряет гривенник, говорит: "для общего удовольствия пускай!" Василь-Василич по-своему пускает - из пригоршни.
  - Все. Одни теперь тенора остались, - говорит Солодовкин, - пойдем к тебе чай пить с пирогами. Господина Усатова посмотрим.
  Какого - "господина Усатова"? Отец говорит, что есть такой в театре певец. Усатов, как соловей. Кричат на крыше. Это Горкин. Он машет шестиком с тряпкой и кричит - шиш!.. шиш!.. Гоняет голубков, я знаю. С осени не гонял. Мы останавливаемся и смотрим. Белая стая забирает выше, делает круги шире... вертится турманок. Это - чистяки Горкина, его "слабость". Где-то он их меняет, прикупает и в свободное время любит возиться на чердаке, где голубятня. Часто зовет меня, - как праздник! У него есть "монашек", "галочка", "шилохвостый", "козырные", "дутики", "путы-ноги", "турманок", "паленый", "бронзовые", "трубачи", - всего и не упомнишь, но он хорошо всех знает. Сегодня радостный день, и он выпускает голубков - "по воле". Мы глядим, или, пожалуй, слышим, как "галочка-то забирает", как "турманок винтится". От стаи - белый, снежистый блеск, когда она начинает "накрываться" или "идти вертушкой". Нам объясняет Солодовкин. Он кричит Горкину - "галочку подопри, а то накроют!" Горкин кричит пронзительно, прыгает по крыше, как по земле. Отец удерживает - старик, сорвешься!". Я вижу и Василь-Василича на крыше, и Дениса, и кучера Гаврилу, который бросил распрягать лошадь в ползет по пожарной лестнице. Кричат - "с Конной пустили стаю, пушкинские-мясниковы накроют "галочку"!" - "И с Якиманки выпущены, Оконишников сам взялся, держись, Горкин!" Горкин едва уж машет. Василь-Василич хватает у него гонялку и так наяривает, что стая опять взмывает, забирает над "галочкой", турманок валится на нее, "головку ей крутит лихо", и "галочка" опять в стае - "освоилась". Мясникова стая пролетает на стороне - "утерлась"! Горкин грозит кулаком куда-то, начинает вытирать лысину. Поблескивая, стайка садится ниже, завинчивая полет. Горкин, я вижу, крестится: рад, что прибилась "галочка". Все чистяки на крыше, сидят рядком. Горкин цапается за гребешки, сползает задом.
  - Дурак старый... голову потерял, убьешься! - кричит отец.
  - ..."Га:лочкаааа"... - слышится мне невнятно. - ...нет другой... турманишка... себя не помнит... сменяю подлеца!..
  Лужи и слуховые окна пускают зайчиков: кажется, что и солнце играет с нами, веселое, .как на Пасху. Такая и Пасха будет!
  Пахнет рыбными пирогами с луком. Кулебяка с вязигой - называется "благовещенская", на четыре угла: с грибами, с семгой, с налимьей печенкой и с судачьей икрой, под рисом, - положена к обеду, а пока - первые пироги. Звенят вперебойку канарейки, нащелкивает скворец, но соловьи что-то не распеваются, - может быть, перекормлены? И "Усатов" не хочет петь: "стыдится, пока не обвисится". Юркий и востроносый Солодовкин, похожий на синичку, - так говорит отец, - пьет чай вприкуску, с миндальным молоком и пирогами, и все говорит о соловьях. У него их за сотню, по всем трактирам первой руки. висят "на прослух" гостям и могут на всякое коленце. Наезжают из Санкт-Петербурга даже, всякие - и поставленные, и графы, и... Зовут в Санкт-Петербург к министрам, да туда надобно в сюртуке-параде... А, не стоит!
  - Желают господа слушать настоящего соловья, есть и с пятнадцатью коленцами... найдем и "глухариную уркотню", пожалуйте в Москву, к Солодовкину! А в Питере я всех охотников знаю - плень-плень да трень-трень, да фитьюканье, а россыпи тонкой или там перещелка и не проси. Четыре медали за моих да аттестаты. А у Бакастова в Таганке висит мой полноголосый, протодьяконом его кличут... так - скажешь - с ворону будет, а ме-ленький, чисто кенарь. Охота моя, а барышей нет. А "Усатов", как Спасские часы, без пробоя. Вешайте со скворцами - не развратится. Сурьезный соловей сразу нипочем не распоется, знайте это за правило, как равно хорошая собака.
  Отец говорит ему, что жавороночек-то... запел! Солодовкин делает в себя, глухо, - ага! - но нисколько не удивляется и крепко прикусывает сахар. Отец вынимает за проспор, подвигает к Солодовкину беленькую бумажку, но тот, не глядя, отодвигает: "товар по цене, цена - по слову". До Николы бы не запел, деньги назад бы отдал, а жавороночка на волю выпустил, как из училища выгоняют, - только бы и всего. Потом показывает на дудочках, как поет самонастоящий жаворонок. И вот, мы слышим - звонко журчит из кабинета, будто звенят по стеклышкам. Все сидят очень тихо. Солодовкин слушает на руке, глаза у него закрыты. Канарейки мешают только...
  Вечер золотистый, тихий. Небо до того чистое, зеленовато-голубое, - самое Богородичкино небо. Отец с Горкиным и Василь-Василичем объезжали Москва-реку: порядок, везде - на месте. Мы только что вернулись из-под Новинского, где большой птичий рынок, купили белочку в колесе и чучелок. Вечернее солнце золотом заливает залу, и канарейки в столовой льются на все лады. Но соловьи что-то не распелись. Светлое Благовещенье отходит. Скоро и ужинать. Отец отдыхает в кабинете, я слоняюсь у белочки, кормлю орешками. В форточку у ворот слышно, как кто-то влетает вскачь. Кричат, бегут... Кричит Горкин, как дребезжит: "робят подымай-буди!" - "Топорики забирай!" - кричат голоса в рабочей. - "Срезало все, как ось!" В зал вбегает на цыпочках Василь-Василич, в красной рубахе без пояска, шипит: "не спят папашенъка?" Выбегает отец, в халате, взъерошенный, глаза навыкат, кричит небывалым голосом - "Черти!.. седлать Кавказку! всех забирай, что есть... сейчас выйду!.." Василь-Василич грохает с лестницы. На дворе крик стоит. Отец кричит в форточку из кабинета - "эй, запрягать полки, грузить еще якорей, канатов!" Из кабинета выскакивает испуганный, весь в грязи, водолив Аксен, только что прискакавший, бежит вместо коридора в залу, а за ним комья глины; - "Куда тебя понесло, черта?!" - кричит выбегающий отец, хватает Аксена за ворот, и оба бегут по лестнице. На отце высокие сапоги, кургузка, круглая шапочка, револьвер и плетка. Из верхних сеней я вижу, как бежит Горкин, на бегу надевая полушубок, стоят толпою рабочие, многие босиком; поужинали только, спать собирались лечь. Отец верхом, на взбрыкивающей под ним Кавказке, отдает приказания; одни - под Симонов, с Горкиным, другие - под Краснохолмский, с Васильем-Косым, третьи, самые крепыши и побойчей, пока с Денисом, под Крымский мост, а позже и он подъедет, забросные якоря метать - подтягивать. И отец проскакал за ворота.
  Я понимаю, что далеко где-то срезало наши барки, и теперь-то они плывут. Водолив с Ильинского проскакал пять часов, - такой-то везде разлив, чуть было не утоп под Сетунькой! - а срезало еще в обедни, и где теперь барки - неизвестно. Полный ледоход от верху, катится вода - за час по четверти. Орут - "эй, топорики-ломики забирай, айда!". Нагружают полки канатами и якорями, - и никого уже на дворе, как вымерло. Отец поскакал на Кунцево через Воробьевы Горы. Денис, уводя партию, окрикнул: "эй, по две пары чтобы рукавиц... сожгет!"
  Темно, но огня не зажигают. Все сбились в детскую, все в тревоге. Сидят и шепчутся. Слышу - жавороночек опять поет, иду на цыпочках к кабинету и слушаю. Думаю о большой реке, где теперь отец, о Горкине, - под Симоновом где-то...
  Едва светает, и меня пробуждают голоса. Веселые голоса, в передней! Я вспоминаю вчерашнее, выбегаю в одной рубашке. Отец, бледный, покрытый грязью до самых плеч, и Горкин, тоже весь грязный и зазябший, пьют чай в передней. Василь-Василич приткнулся к стене, ни на кого не похож, пьет из стакана стоя. Голова у него обвязана. У отца на руке повязка - ожгло канатом. Валит из самовара пар, валит и изо ртов, клубами: хлопают кипяток. Отец макает бараночку, Горкин потягивает с блюдца, почмокивает сладко.
  - Ты чего, чиж, не спишь? - хватает меня отец и вскидывает на мокрые колени, на холодные сапоги в грязи. - Поймали барочки! Денис-молодчик на все якорьки накинул и развернул... знаешь Дениса-разбойника, солдата? И Горка наш, старина, и Василь-Косой... все! Кланяйся им, да ниже!.. Порадовали, чер... молодчики! Сколько, скажешь, давать ребятам, а? И тормошит-тормошит меня.
  - А про себя ни словечка... как овечка... - смеется Горкин. - Денис уж сказывал: "кричит - не поймаете, лешие, всем по шеям накостыляю!" Как уж тут не поймать... Ночь, хорошо, ясная была, месячная.
  - Черта за рога вытащим, только бы поддержало было! - посмеивается Василь-Василич. - Не ко времени разговины, да тут уж... без закону. Ведра четыре робятам надо бы... Пя-ать?!. Ну, Господь сам видал чего было.
  Отец дает мне из своего стакана, Горкин сует бараночку. Уже совсем светло, и чижик постукивает в клетке, сейчас заведет про паголенки. Горкин спит на руке, похрапывает. Отец берет его за плечи и укладывает в столовой на диване. Василь-Василича уже нет. Отец потирает лоб, потягивается сладко и говорит, зевая:
  - А иди-ка ты, чижик, спать?..
   ПАСХА
  Пост уже на исходе, идет весна. Прошумели скворцы над садом, - слыхал их кучер, - а на Сорок Мучеников прилетели и жаворонки. Каждое утро вижу я их в столовой: глядят из сухарницы востроносые головки с изюминками в глазках, а румяные крылышки заплетены на спинке. Жалко их есть, так они хороши, и я начинаю с хвостика. Отпекли на Крестопоклонной маковые "кресты", - и вот уж опять она, огромная лужа на дворе. Бывало, отец увидит, как плаваю я по ней на двери, гоняюсь с палкой за утками, заморщится и крикнет:
  - Косого сюда позвать!..
  Василь-Василич бежит опасливо, стреляя по луже глазом. Я знаю, о чем он думает: "ну, ругайтесь... и в прошлом году ругались, а с ней все равно не справиться!"
  - Старший прикащик ты - или... что? Опять у тебя она? Барки по ней гонять?!.
  - Сколько разов засыпал-с!.. - оглядывает Василь-Василич лужу, словно впервые видит, - и навозом заваливал, и щебнем сколько транбовал, а ей ничего не делается! Всосет - и еще пуще станет. Из-под себя, что ли, напущает?.. Спокон веку она такая, топлая... Да оно ничего-с, к лету пообсохнет, и уткам природа есть...
  Отец поглядит на лужу, махнет рукой.
  Кончили возку льда. Зеленые его глыбы лежали у сараев, сияли на солнце радугой, синели к ночи. Веяло от них морозом. Ссаживая коленки, я взбирался по ним до крыши сгрызать сосульки. Ловкие молодцы, с обернутыми в мешок ногами, - а то сапоги изгадишь! - скатили лед с грохотом в погреба, завалили чистым снежком из сада и прихлопнули накрепко творила.
  - Похоронили ледок, шабаш! До самой весны не встанет.
  Им поднесли по шкалику, они покрякали:
  - Хороша-а... Крепше ледок скипится.
  Прошел квартальный, велел: мостовую к Пасхе сколоть, под пыль! Тукают в лед кирками, долбят ломами - до камушка. А вот уж и первая пролетка. Бережливо пошатываясь на ледяной канавке, сияя лаком, съезжает она на мостовую. Щеголь-извозчик крестится под новинку, поправляет свою поярку и бойко катит по камушкам с первым веселым стуком.
  В кухне под лестницей сидит гусыня-злюка. Когда я пробегаю, она шипит по-змеиному и изгибает шею - хочет меня уклюнуть. Скоро Пасха! Принесли из амбара "паука", круглую щетку на шестике, - обметать потолки для Пасхи. У Егорова в магазине сняли с окна коробки и поставили карусель с яичками. Я подолгу любуюсь ими: кружатся тихо-тихо, одно за другим, как сон. На золотых колечках, на алых ленточках. Сахарные, атласные...
  В булочных - белые колпачки на окнах с буковками - X. В. Даже и наш Воронин, у которого "крысы в квашне ночуют", и тот выставил грязную картонку: "принимаются заказы на куличи и пасхи и греческие бабы"! Бабы?.. И почему-то греческие! Василь-Василич принес целое ведро живой рыбы - пескариков, налимов, - сам наловил наметкой. Отец на реке с народом. Как-то пришел веселый, поднял меня за плечи до соловьиной клетки и покачал.
  - Ну, брат, прошла Москва-река наша. Плоты погнали!..
  И покрутил за щечку.
  Василь-Василич стоит в кабинете на порожке. На нем сапоги в грязи. Говорит хриплым голосом, глаза заплыли.
  - Будь-

Другие авторы
  • Киреевский Иван Васильевич
  • Эмин Николай Федорович
  • Водовозова Елизавета Николаевна
  • Мазуркевич Владимир Александрович
  • Иванчин-Писарев Николай Дмитриевич
  • Гердер Иоган Готфрид
  • Полевой Петр Николаевич
  • Клюев Николай Алексеевич
  • Фуллье Альфред
  • Денисов Адриан Карпович
  • Другие произведения
  • Неизвестные Авторы - Лечебник
  • Горький Максим - История деревни
  • Толстой Лев Николаевич - Закон насилия и закон любви
  • Вяземский Петр Андреевич - История русского народа. Критики на нее Вестника Европы и других журналов. Один том налицо, одиннадцать будущих томов в воле Божией
  • Балтрушайтис Юргис Казимирович - Балтрушайтис Ю. К.: Биографическая справка
  • Коринфский Аполлон Аполлонович - Старый моряк
  • Горький Максим - Об искусстве
  • Дрожжин Спиридон Дмитриевич - Стихотворения
  • Короленко Владимир Галактионович - Софья Короленко. Книга об отце
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - О двух новых видах Macropus с южного берега Новой Гвинеи
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 207 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа