Главная » Книги

Гончаров Иван Александрович - Обрыв, Страница 5

Гончаров Иван Александрович - Обрыв



  И повести тоже... - сказал Райский.
  - И повести можно: конечно, у вас есть талант. Но ведь это впоследствии, когда талант выработается. А звание... звание, я спрашиваю?
  - Сначала я пойду на военную службу, в гвардию, а потом в статскую, в прокуроры... в губернаторы... - отвечал Райский.
  Декан улыбнулся.
  - Стало быть, прежде в юнкера - вот это понятно! - сказал он. - Вы да Леонтий Козлов только не имеете ничего в виду, а прочие все имеют назначение.
  Когда Козлова спрашивали, куда он хочет, он отвечал: "В учителя куда-нибудь в губернию", - и на том уперся.

    XIII

  В Петербурге Райский поступил в юнкера: он с одушевлением скакал во фронте, млея и горя, с бегающими по спине мурашками, при звуках полковой музыки, вытягивался, стуча саблей и шпорами, при встрече с генералами, а по вечерам в удалой компании на тройках уносился за город, на веселые пикники, или брал уроки жизни и любви у столичных русских и не русских "Армад", в том волшебном царстве, где "гаснет вера в лучший край".
  В самом деле, у него чуть не погасла вера в честь, честность, вообще в человека. Он, не желая, не стараясь, часто бегая прочь, изведал этот "чудесный мир" - силою своей впечатлительной натуры, вбиравшей в себя, как губка, все задевавшие его явления.
  Женщины того мира казались ему особой породой. Как пар и машины заменили живую силу рук, так там целая механика жизни и страстей заменила природную жизнь и страсти. Этот мир - без привязанностей, без детей, без колыбелей, без братьев и сестер, без мужей и без жен, а только с мужчинами и женщинами.
  Мужчины, одни, среди дел и забот, по лени, по грубости, часто бросая теплый огонь, тихие симпатии семьи, бросаются в этот мир всегда готовых романов и драм, как в игорный дом, чтоб осмелеть в чаду притворных чувств и дорого купленной неги. Других молодость и пыл влекут туда, в царство поддельной любви, со всей утонченной ее игрой, как гастронома влечет от домашнего простого обеда изысканный обед искусного повара.
  Там царствует бесконечно разнообразный расчет: расчет роскоши, расчет честолюбия, расчет зависти, редко - самолюбия и никогда - сердца, то есть чувства. Красавицы приносят все в жертву расчету: самую страсть, если постигает их страсть, даже темперамент, когда потребует того роль, выгода положения.
  Они - не жертвы общественного темперамента, как те несчастные создания, которые, за кусок хлеба, за одежду, за обувь и кров, служат животному голоду. Нет: там жрицы сильных, хотя искусственных страстей, тонкие актрисы, играют в любовь и жизнь, как игрок в карты.
  Там нет глубоких целей, нет прочных конечных намерений и надежд. Бурная жизнь не манит к тихому порту. У жрицы этого культа, у "матери наслаждений" - нет в виду, как и у истинного игрока по страсти, выиграть фортуну и кончить, оставить все, успокоиться и жить другой жизнью.
  Если бы явилась в том круге такая, она потеряла бы свой характер, свою прелесть: ее, как игрока, увлекут от прочного и доброго пути, или она утратит цену в глазах поклонников, потеряв свободу понятий и нравов.
  Жизнь ее - вечная игра в страсти, цель - нескончаемое наслаждение, переходящее в привычку, когда она устанет, пресытится. У ней один ужас впереди - это состариться и стать ненужной.
  Больше она ничего не боится. Играя в страсти, она принимает все виды, все лица, все характеры, нужные для роли, заимствуя их, как маскарадные платья, напрокат. Она робка, скромна или горда, неприступна или нежна, послушна - смотря по роли, по моменту.
  Но, сбросив маску, она часто зла, груба и даже страшна. Испугать и оскорбить ее нельзя, а она не задумается, для мщения или для забавы, разрушить семейное счастие, спокойствие человека, не говоря о фортуне: разрушать экономическое благосостояние - ее призвание.
  Ее должна окружать бесконтрольная роскошь. Желаний она не должна успевать иметь.
  Квартира у нее - храм, но походящий на выставку мебели, дорогих безделиц. Вкус в убранстве принадлежит не хозяйке, а мебельщику и обойщику.
  Печати тонкой, артистической жизни нет: та, у кого бы она была, не могла бы жить этой жизнью: она задохнулась бы. Там вкус - в сервизах, экипажах, лошадях, лакеях, горничных, одетых, как балетные феи.
  Если случайно попадет туда высокой кисти картина, дорогая статуя - они ценятся не удивлением кисти и резцу, а заплаченной суммой.
  Ни хозяина, ни хозяйки, ни детей, ни старых преданных слуг - нет в ее квартире.
  Она живет - как будто на станции, в дороге, готовая ежеминутно выехать. Нет у нее друзей - ни мужчин, ни женщин, а только множество знакомых.
  Жизнь красавицы этого мира или "тряпичного царства", как называл его Райский, - мелкий, пестрый, вечно движущийся узор: визиты в своем кругу, театр, катанье, роскошные до безобразия завтраки и обеды до утра, и ночи, продолжающиеся до обеда. Забота одна - чтоб не было остановок от пестроты.
  Пустой, не наполненный день, вечер - без суеты, выездов, театра, свиданий - страшен. Тогда проснулась бы мысль, с какими-нибудь докучливыми вопросами, пожалуй, чувство, совесть, встал бы призрак будущего,..
  Она со страхом отряхнется от непривычной задумчивости, гонит вопросы - и ей опять легко. Это бывает редко и у немногих. Мысль у ней большею частию нетронута, сердце отсутствует, знания никакого.
  Накупать брильянтов, конечно, не самой - (это все, что есть неподдельного в ее жизни), - нарядов, непременно больше, чем нужно, делая фортуну поставщиков, - вот главный пункт ее тщеславия.
  Широкая затея - это вояж: прикинуться графиней в Париже, занять палаццо в Италии, сверкнуть золотом и красотой, покоряя мимоходом того, другого, смотря по рангу, положению, фортуне.
  Идеал мужчины у нее - прежде всего homme genereux, liberal {Человек щедрый, снисходительный (франц.).}, который "благородно" сыплет золото, потом compte prince {Граф, князь (франц.).} и т. п. Понятия об уме, чести, нравах - свои, особенные.
  Уродство в мужчине - это экономия, сдержанность, порядок. Скупой в ее глазах - изверг.
  Райский, кружась в свете петербургской "золотой молодежи", бывший молодым офицером, потом молодым бюрократом, заплатил обильную дань поклонения этой красоте и, уходя, унес глубокую грусть надолго и много опытов, без которых мог обойтись.
  Напрасно упрямился он оставаться офицером, ему неотступно снились то Волга и берега ее, тенистый сад и роща с обрывом, то видел он дикие глаза и исступленное лицо Васюкова и слышал звуки скрипки.
  Снилась ему широкая арена искусства: академия или консерватория, любил он воображать себя тружеником искусства.
  Ему рисовалась темная, запыленная мастерская, с завешенным светом, с кусками мрамора, с начатыми картинами, с манекеном, - и сам он, в изящной блузе, с длинными волосами, с негой и счастьем смотрит на свое произведение: под кистью у него рождается чья-то голова.
  Она еще неодушевлена, в глазах нет жизни, огня. Но вот он посадит в них две магические точки, проведет два таких-то резких штриха, и вдруг голова ожила, заговорила, она смотрит так открыто, в ней горят мысль, чувство, красота...
  В комнату заглядывают робко посетители, шепчутся...
  Наконец вот выставка. Он из угла смотрит на свою картину, но ее не видать, перед ней толпа, там произносят его имя. Кто-то изменил ему, назвал его, и толпа от картины обратилась к нему.
  Он сконфузился и очнулся.
  Он подал просьбу к переводу в статскую службу и был посажен к Аянову в стол. Но читатель уже знает, что и статская служба удалась ему не лучше военной. Он оставил ее и стал ходить в академию.
  Он робко пришел туда и осмотрелся кругом. Все сидят молча и рисуют с бюстов. Он начал тоже рисовать, но через два часа ушел и стал рисовать с бюста дома.
  Но дома то сигару закурит, то сядет с ногами на диван, почитает или замечтается, и в голове раздадутся звуки. Он за фортепиано - и забудется.
  Недели через три он опять пошел в академию: там опять все молчат и рисуют с бюстов.
  Он кое с кем из товарищей познакомился, зазвал к себе и показал свою работу.
  - У вас есть талант, где вы учились? - сказали ему,только... вон эта рука длинна... да и спина не так... рисунок не верен!
  Между тем затеяли пирушку, пригласили Райского, и он слышал одно: то о колорите, то о бюстах, о руках, о ногах, о "правде" в искусстве, об академии, а в перспективе - Дюссельдорф, Париж, Рим. Отмеривали при нем года своей практики, ученичества, или "мученичества", прибавлял Райский. Семь, восемь лет - страшные цифры. И все уже взрослые.
  Он не ходил месяцев шесть, потом пошел, и те же самые товарищи рисовали... с бюстов.
  Он взглянул в другой класс: там стоял натурщик, и толпа молча рисовала с натуры торс.
  Райский иришел через месяц - и то же углубление в торс и в свой рисунок. То же молчание, то же напряженное внимание.
  Он пошел в мастерскую профессора и увидел снившуюся ему картину: запыленную комнату, завешенный свет, картины, маски, руки, ноги, манекен... все.
  Только художник представился ему не в изящной блузе, а в испачканном пальто, не с длинными волосами, а гладко остриженный; не нега у него на лице, а мука внутренней работы и беспокойство, усталость. Он вперяет мучительный взгляд в свою картину, то подходит к ней, то отойдет от нее, задумывается...
  Потом вдруг опять, как будто утонет, замрет, онемеет, только глаза блестят, да рука, как бешеная, стирает, заглаживает прежнее и торопится бросать новую, только что пойманную, вымученную черту, как будто боясь, что она забудется...
  Робко ушел к себе Райский, натянул на рамку холст и начал чертить мелом. Три дня чертил он, стирал, опять чертил и, бросив бюсты, рисунки, взял кисть.
  Три полотна переменил он и на четвертом нарисовал ту голову, которая снилась ему, голову Гектора и лицо Андромахи и ребенка. Но рук не доделал: "Это последнее дело, руки!" - думал он. Костюмы выбросал наобум, кое-как, что наскоро прочел у Гомера: других источников под рукой не было, а где их искать и скоро ли найдешь?
  Полгода он писал картину. Лица Гектора и Андромахи поглотили все его творчество, аксессуарами он не занимался: "Это после, когда-нибудь".
  Ребенка нарисовал тоже кое-как, и то нарисовал потому, что без него не верна была бы сцена прощания.
  Он хотел показать картину товарищам, но они сами красками еще не писали, а все копировали с бюстов, нужды нет, что у самих бороды поросли.
  Он решился показать профессору: профессор не заносчив, снисходителен и, вероятно, оценит труд по достоинству. С замирающим сердцем принес он картину и оставил в коридоре.
  Профессор велел внести ее в мастерскую, посмотрел.
  - Что это за блин? - сказал он, скользнув взглядом по картине, но, взглянув мельком в другой раз, вдруг быстро схватил ее, поставил на мольберт и вонзил в нее испытующий взгляд, сильно сдвинув брови.
  - Это вы делали? - спросил он, указав на голову Гектора.
  - Я-с.
  - И это вы? - профессор указал на Андромаху.
  - Тоже я-с.
  - А это? - спрашивал тот, указывая на ребенка.
  - Я же.
  - Не может быть: это двое делали, - отрывисто отвечал профессор и, отворив дверь в другую комнату, закричал: - Иван Иванович!
  Пришел Иван Иванович, какой-то художник.
  - Посмотри!
  Он показал ему на головы двух фигур и ребенка. Тот молча и пристально рассматривал. Райский дрожал.
  - Что ты видишь? - спросил профессор.
  - Что? - сказал тот, - это не из наших. Кто же приделал голову к этой мазне?.. Да, голова... мм, а убо не на месте. Кто это?
  Профессор спросил Райского, где он учился, подтвердил, что у него талант, и разразился сильной бранью, узнав, что Райский только раз десять был в академии и с бюстов не рисует.
  - Посмотрите: ни одной черты нет верной. Эта нога короче, у Андромахи плечо не на месте; если Гектор вьшрямится, так она ему будет только по брюхо. А эти мускулы, посмотрите...
  Он обнажил и показал колено, потом руку.
  - Вы не умеете рисовать, - сказал он, - вам года три надо учиться с бюстов да анатомии... А голова Гектора, глаза... Да вы ли делали?
  - Я, - сказал Райский.
  Профессор пожал плечами. s109 И Иван Иванович сделал: "Гм! У вас есть талант, это видно. Учитесь; со временем..."
  "Все учитесь: со временем!" - думал Райский. А ему бы хотелось - не учась - и сейчас.
  Он в раздумье воротился домой: там нашел письма. Бабушка бранила его, что он вышел из военной службы, а опекун советовал определиться в сенат. Он прислал ему рекомендательные письма.
  Но Райский в сенат не поступил, в академии с бюстов не рисовал, между тем много читал, много писал стихов и прозы, танцевал, ездил в свет, ходил в театр и к "Армидам" и в это время сочинил три вальса и нарисовал несколько женских портретов. Потом, после бешеной масленицы, вдруг очнулся, вспомнил о своей артистической карьере и бросился в академию: там ученики молча, углубленно рисовали с бюста, в другой студии писали с торса...
  В назначенный вечер Райский и Беловодова опять сошлись у ней в кабинете. Она была одета, чтобы ехать в спектакль: отец хотел заехать за ней с обеда, но не заезжал, хотя было уже половина восьмого.
  - Я все думаю о нашем разговоре, кузина: а вы? - спросил он.
  - Я, cousin... виновата: не думала о нем. Что такое мы говорили?.. Ах, да! - припомнила она. - Вы что-то меня спрашивали.
  - И вы что-то мне обещали.
  - Что же?
  - Рассказать... какую-то "глупость", ребячество и потом вашу законную любовь...
  - Все это так просто, cousin, что я даже не сумею рассказать: спросите у всякой замужней женщины. Вот хоть у Catherine...
  - Ах, нет, кузина, только не у Catherine: наряды и выезды, выезды и наряды...
  - Что мне вам рассказывать? Я не знаю, с чего начать. Paul сделал через княгиню предложение, та сказала maman, maman теткам; позвали родных, потом объявили папа... Как все делают.
  - Ему после всех! - весело заметил Райский. - А вы когда узнали?
  - В тот же вечер, разумеется. Какой вопрос! Не думаете ли вы, что меня принуждали?..
  - Нет, нет, кузина: не так рассказываете. Начните, пожалуйста, с воспитания. Как, где вы воспитывались? Прежде расскажите ту "глупость"...
  - Дома воспитывалась, вы знаете... Maman была строга и серьезна, никогда не шутила, почти не смеялась, ласкала мало, все ее слушались в доме: няньки, девушки, гувернантки делали все, что она приказывала, и папа тоже. В детскую она не ходила, но порядок был такой, как будто она там жила. Когда мне было лет семь, за мной, помню, ходила немка Маргарита: она причесывала и одевала меня, потом будили мисс Дредсон и шли к maman. Maman, прежде нежели поздоровается, пристально поглядит мне в лицо, обернет меня раза три, посмотрит, все ли хорошо, даже ноги посмотрит, потом глядит, как я делаю кникс, и тогда поцелует в лоб и отпустит. После завтрака меня водили гулять или в дурную погоду ездили в коляске...
  - Как вы шалили, резвились? расскажите...
  - Я не шалила: мисс Дредсон шла рядом и дальше трех шагов от себя не пускала. Однажды мальчик бросил мячик, и он покатился мне в ноги, я поймала его и побежала отдать ему, мисс сказала maman, и меня три дня не пускали гулять. Впрочем, я мало помню, что было, помню только, что ездил танцмейстер и учил: chasse en avant, chasse a gauche, tenez-vous droit, pas de grimaces... {Шаг вперед, шаг налево, держитесь прямей, не гримасничайте... (фр.).} После обеда мне позволяли в большой зале играть час в мячик, прыгать через веревочку, но тихонько, чтоб не разбить зеркал и не топать ногами. Maman не любила, когда у меня раскраснеются щеки и уши, и потому мне не велено было слишком бегать. Еще уверяли, что будто я... - она засмеялась, - язык показывала, когда рисую и пишу, и даже танцую, - и оттого pas de grimaces раздавалось чаще всего.
  - Chasse en avant, chasse a gauche и pas de grimaces: да, это хороший курс воспитания: все равно, что военная выправка. Что же дальше?
  - Дальше, приставили француженку, madame Clery {Мадам Клери (фр.).}, но... не знаю, почему-то скоро отпустили. Я помню, как папа защищал ее, но maman слышать не хотела.
  - Ну, теперь я вижу, что у вас не было детства: это кое-что объясняет мне... Учили вас чему-нибудь? - спросил он.
  - Без сомнения: histoire, geographie, calligraphie, l'orthographe {История, география, каллиграфия, орфография (фр.).}, еще по-русски...
  Здесь Софья Николаевна немного остановилась.
  - Я уверен, что мы подходим к катастрофе и что герой ее - русский учитель, - сказал Райский. - Это наши jeunes premiers {Сердцееды... (фр.)}...
  - Да... вы угадали! - засмеявшись, отвечала Беловодова. - Я все уроки учила одинаково, то естъ все дурно. В истории знала только двенадцатый год, потому что mon oncle, prince Serge {Мой дядя, князь Серж (фр.)}, служил в то время и делал кампанию, он рассказывал часто о нем; помнила, что была Екатерина II, еще революция, от которой бежал m-r de Querney {Господин де Керней (фр.).}, а остальное все... там эти войны, греческие, римские, что-то про Фридриха Великого - все это у меня путалось. Но по-русски, у m-r Ельнина, я выучивала почти все, что он задавал.
  - До сих пор все идет прекрасно. Что же вы делали еще?
  - Читали. Он прекрасно читал, приносил книги...
  - Какие же книги?
  - Я теперь забыла...
  - Что же дальше, кузина?
  - Потом, когда мне было шестнадцать лет, мне дали особые комнаты и поселили со мной ma tante Анну Васильевну, а мисс Дредсон уехала в Англию. Я занималась музыкой, и мне оставили французского профессора и учителя по-русски, потому что тогда в свете заговорили, что надо знать по-русски почти так же хорошо, как по-французски...
  - M-r Ельнин был очень... очень... мил, хорош и... comme il faut {Благовоспитан?...(фр.).}?... - спросил Райский.
  - Oui, il etait tout-a-fait bien {Да, вполне (фр.).}, - сказала, покраснев немного, Беловодова, - я привыкла к нему... и когда он манкировал, мне было досадно, а однажды он заболел и недели три не приходил...
  - Вы были в отчаянии? - перебил Райский, - плакали, не спали ночей и молились за него? Да? Вам было...
  - Мне было жаль его, - и я даже просила папа послать узнать о его здоровье...
  - Даже! Ну, что ж папа?
  - Сам съездил, нашел его convalescent {Выздоравливающим (фр.).} и привез к нам обедать. Maman сначала было рассердилась и начала сцену с папа, но Ельнин был так приличен, скромен, что и она пригласила его на наши soirees musicales и dansantes {Музыкальные вечера и балы (фр.).}. Он был хорошо воспитан, играл на скрипке...
  - Что же дальше? - с нетерпением спросил Райский.
  - Когда папа привез его в первый раз после болезни, он был бледен, молчалив... глаза такие томные... Мне стало очень жаль его, и я спросила за столом, чем он был болен?.. Он взглянул на меня с благодарностью, почти нежно... Но maman после обеда отвела меня в сторону и сказала, что это ни на что не похоже - девице спрашивать о здоровье постороннего молодого человека, еще учителя, и "и бог знает, кто он такой!" - прибавила она. Мне стало стыдно, я ушла и плакала в своей комнате, потом уж никогда ни о чем его не спрашивала...
  - Дело! - иронически заметил Райский, - чуть было с Олимпа спустились одной ногой к людям - и досталось.
  - Не перебивайте меня: я забуду, - сказала она. - Ельнин продолжал читать со мной, заставлял и меня сочинять, но maman велела больше сочинять по-французски.
  - Что ж Ельнин, все читал?
  - Да, читал и аккомпанировал мне на скрипке: он был странен, иногда задумается и молчит полчаса, так что вздрогнет, когда я назову его по имени, смотрит на меня очень странно... как иногда вы смотрите, или сядет так близко, что испугает меня. Но мне не было... досадно на него... Я привыкла к этим странностям; он раз положил свою руку на мою: мне было очень неловко. Но он не замечал сам, что делает, - и я не отняла руки. Даже однажды... когда он не пришел на музыку, на другой день я встретила его очень холодно...
  - Браво! а предки ничего?
  - Смейтесь, coisin, оно в самом деле смешно...
  - Я радуюсь, кузена, а не смеюсь: не правда ли, вы жили тогда, были счастливы, веселы, - не так, как после, как теперь?..
  - Да, правда: мне, как глупой девочке, было весело смотреть, как он вдруг робел, боялся взглянуть на меня, а иногда, напротив, долго глядел, - иногда даже побледнеет. Может быть, я немного кокетничала с ним, по-детски, конечно, от скуки... У нас было иногда... очень скучно! Но он был, кажется, очень добр и несчастлив: у него не было родных никого. Я принимала большое участие в нем, и мне было с ним весело, это правда. Зато как я дорого заплатила за эту глупость!..
  - Ах, скорее! - сказал Райский, - жду драмы.
  - В день моих именин у нас был прием, меня уже вывозили. Я разучивала сонату Бетховена, ту, которою он восхищался и которую вы тоже любите...
  - Так вот откуда совершенство, с которым вы играете ее... Дальше, кузина: это интересно!
  - В свете уж обо мне тогда знали, что я люблю музыку, говорили, что я буду первоклассная артистка. Прежде maman хотела взять Гензельта, но, услыхавши это, отдумала.
  - Мудрость предков говорит, что неприлично артисткой быть! - заметил Райский.
  - Я ждала этого вечера с нетерпением, - продолжала Софья, - потому что Ельнин не знал, что я разучиваю ее для...
  Беловодова остановилась в смущении.
  - Понимаю! - подсказал Райский.
  - Все собрались, тут пели, играли другие, а его нет; maman два раза спрашивала, что ж я, сыграю ли сонату? Я отговаривалась, как могла, наконец она приказала играть: j'avais le coeur gros {На сердце у меня было тяжело (фр.).} - и села за фортепиано. Я думаю, я была бледна; но только я сыграла интродукцию, как вижу в зеркале - Ельнин стоит сзади меня... Мне потом сказали, что будто я вспыхнула: я думаю, это неправда, - стыдливо прибавила она. - Я просто рада была, потому что он понимал музыку...
  - Кузина! говорите сами, не заставляйте говорить предков.
  - Я играла, играла...
  - С одушевлением, горячо, со страстью... - подсказывал он.
  - Я думаю - да, потому что сначала все слушали молча, никто не говорил банальных похвал: "Charmant, bravo" {Прелестно, браво (фр.).}, а когда кончила - все закричали в один голос, окружили меня... Но я не обратила на это внимания, не слыхала поздравлений: я обернулась, только лишь кончила, к нему... Он протянул мне руку, и я...
  Софья остановилась в смущении...
  - Ну, вы бросились к нему...
  - Уж и бросилась! Нет, я протянула ему тоже руку, и он... пожал ее! и кажется, мы оба покраснели...
  - Только?
  - Я скоро опомнилась и стала отвечать на поздравления, на приветствия, хотела подойти к maman, но взглянула на нее, и... мне страшно стало: подошла к теткам, но обе они сказали что-то вскользь и отошли. Ельнин из угла следил за мной такими глазами, что я ушла в другую комнату. Maman, не простясь, ушла после гостей к себе. Надежда Васильевна, прощаясь, покачала головой, а у Анны Васильевны на глазах были слезы...
  - Помешательства бывают разные, - заметил Райский, - эти все рехнулись на приличии... Ну, что же наутро?
  - Наутро, - продолжала Софья со вздохом, - я ждала, пока позовут меня к maman, но меня долго не звали. Наконец за мной пришла ma tante, Надежда Васильевна, и сухо сказала, чтобы я шла к maman. У меня сердце сильно билось, и я сначала даже не разглядела, что было и кто был у maman в комнате. Там было темно, портьеры и сторы спущены, maman казалась утомлена; подле нее сидели тетушка, mon oncle, prince Serge, и папа...
  - Весь ареопаг - портреты тут!
  - Папа стоял у камина и грелся. Я досмотрела на него и думала, что он взглянет на меня ласково: мне бы легче было. Но он старался не глядеть на меня; бедняжка боялся maman, а я видела, что ему было жалко. Он все жевал губами: он это всегда делает в ажитации, вы знаете.
  - И что же они?
  - "Позвольте вас спросить, кто вы и что вы?" - тихо спросила maman. "Ваша дочь", - чуть-чуть внятно ответила я. "Не похоже. Как вы ведете себя?" Я молчала: отвечать было нечего.
  - Боже мой! нечего! - произнес Райский...
  - "Что это за сцену разыграли вы вчера: комедию, драму? Чье это сочинение, ваше или учителя этого... Ельнина?" - "Maman, я не играла сцены, я нечаянно.." - едва проговорила я, так мне было тяжело. "Тем хуже, - сказала она, - il y a donc du sentiment la dedans {Значит, тут замешано чувство? (фр.).}? Вот послушайте, - обратилась она к папа,что говорит ваша дочь... как вам нравится это признание?.." Он, бедный, был смущен и жалок больше меня и смотрел вниз; я знала, что он один не сердится, а мне хотелось бы умереть в эту минуту со стыда... "Знаете ли, кто он такой, ваш учитель? - сказала maman. - Вот князь Serge все узнал: он сын какого-то лекаря, бегает по урокам, сочиняет, пишет русским купцам французские письма за границу за деньги, и этим живет..." - "Какой срам!" - сказала ma tante. Я не дослушала дальше, мне сделалось дурно. Когда я опомнилась; подле меня сидели обе тетушки, а папа стоял со спиртом. Maman не было. Я не видала ее две недели. Потом, когда увиделись, я плакала, просила прощения. Maman говорила, как поразила ее эта сцена, как она чуть не занемогла, как это все заметила кузина Нелюбова и пересказала Михиловым, как те обвинили ее в недостатке внимания, бранили, зачем принимали бог знает кого. "Вот чему ты подвергла меня!" - заключила maman . Я просила простить и забыть эту глупость и дала слово вперед держать себя прилично.
  Райский расхохотался.
  - Я думал, бог знает, какая драма! - сказал он, - а вы мне рассказываете историю шестилетней девочки! Надеюсь, кузина, когда у вас будет дочь, вы поступите иначе...
  - Как же: отдать ее за учителя? - сказала она. - Вы не думаете сами серьезно, чтоб это было возможно!
  - Почему нет, если он честен, хорошо воспитан...
  - Никто не знает, честен ли Ельнин: напротив, ma tante и maman говорили, что будто у него были дурные намерения, что он хотел вскружить мне голову... из самолюбия, потому что серьезных намерений он иметь не смел...
  - Нет! - пылко возразил Райский, - вас обманули. Не бледнеют и не краснеют, когда хотят кружить головы ваши франты, кузены, prince Рierre, comte Serge {Князь Пьер, граф Серж (фр.).}: вот у кого дурное на уме! А у Ельнина не было никаких намерений, он, как я вижу из ваших слов, любил вас искренно. А эти, - он, не оборачиваясь, указал назад на портреты, - женятся на вас par convenance {Выгоды ради (фр.).} и потом меняют на танцовщицу...
  - Cousin - серьезно, почти с испугом, сказала она.
  - Да, кузина, вы сами знаете это...
  - Что же мне было делать? Сказать maman, что я выйду за m-r Ельнина.
  - Да, упасть в обморок не от того, от чего вы упали, а от того, что осмелились распоряжаться вашим сердцем, потом уйти из дома и сделаться его женой. "Сочиняет, пишет письма, дает уроки, получает деньги, и этим живет!" В самом деле, какой позор! А они, - он опять указал на предков, - получали, ничего не сочиняя, и проедали весь свой век чужое - какая слава!.. Что же сталось с Ельниным?
  - Не знаю, - равнодушно сказала она, - ему отказали от дома, и я не видала его никогда.
  - И вы - ничего?
  - Ничего...
  - Перед вами являлась лицом к лицу настоящая живая жизнь, счастье - и вы оттолкнули его от себя! из чего, для чего?
  - Но, cousin, вы знаете, что я была замужем и жила этой жизнью..
  - С ним? - спросил он, глядя на портрет ее мужа.
  - С ним! - сказала она, глядя с кроткой лаской тоже на портрет.
  - Как вы вышли замуж?
  - Очень просто. Он тогда только что воротился из-за границы и бывал у нас, рассказывал, что делается в Париже, говорил о королеве, о принцессах, иногда обедал у нас и через княгиню сделал предложение.
  - Ну, когда согласились и вы остались с ним в первый раз одни... что он...
  - Ничего! - сказала она с улыбкой удивления.
  - Но ведь... говорил же он вам, почему искал вашей руки, что его привлекло к вам... что не было никого прекраснее, блистательнее...
  - И "что он никогда не кончил бы, говоря обо мне, но боится быть сентиментальным..." - добавила она.
  - Потом?
  - Потом сел играть в карты, а я пошла одеваться; в этот вечер он был в нашей ложе и на другой день объявлен женихом.
  - В самом деле это очень просто! - заметил Райский. - Ну, потом, после свадьбы?..
  - Мы уехали за границу.
  - А! наконец не до света, не до родных: куда-нибудь в Италию, в Швейцарию, на Рейн, в уголок, и там сердце взяло свое...
  - Нет, нет, cousin - мы поехали в Париж: мужу дали поручение, и он представил меня ко двору.
  - Господи! - воскликнул Райский, - этого недоставало!
  - Я была очень счастлива, - сказала Беловодова, и улыбка и взгляд говорили, что она с удовольствием глядит в прошлое. Да, cousin, когда я в первый раз приехала на бал в Тюльери и вошла в круг, где был король, королева и принцы...
  - Все ахнули? - сказал Райский.
  Она кивнула головой, потом вздохнула, как будто жалея, что это прекрасное прошлое невозвратимо.
  - Мы принимали в Париже; потом уехали на воды; там муж устраивал праздники, балы: тогда писали в газетах.
  - И вы были счастливы?
  - Да, - сказала она, - счастлива: я никогда не видала недовольной мины у Paul, не слыхала...
  - Нежного, задушевного слова, не видали минуты увлечения?
  Она задумчиво и отрицательно покачала головой.
  - Не слыхала отказа в желаниях, даже в капризах...добавила она.
  - Будто у вас были и капризы?
  - Да: в Вене он за полгода велел приготовить отель, мы приехали, мне не понравилось, и...
  - Он нанял другой: какой нежный муж!
  - Какое внимание, egard {Предупредительность (фр.).}, - говорила она, - какое уважение в каждом слове!..
  - Еще бы: ведь вы Пахотина; шутка ли?
  - Да, я была счастлива, - решительно сказала она, - и уже так счастлива не буду!
  - И слава богу: аминь! - заключил он. - Канарейка тоже счастлива в клетке, и даже поет; но она счастлива канареечным, а не человеческим счастьем... Нет, кузина, над вами совершено систематически утонченное умерщвление свободы духа, свободы ума, свободы сердца! Вы - прекрасная пленница в светском серале и прозябаете в своем неведении.
  - И не хочу менять этого неведения на ваше опасное ведение.
  - Да, - перебил он, - и засидевшаяся канарейка, когда отворят клетку, не летит, а боязливо прячется в гнездо. Вы - тоже. Воскресните, кузина, от сна, бросьте ваших Catherine, m-me Basile {Катрин, мадам Базиль (фр.).}, эти выезды - и узнайте другую жизнь. Когда запросит сердце свободы, не справляйтесь, что скажет кузина...
  - А что скажет coisin - да?
  - Да, тогда вспомните кузена Райского и смело подите в жизнь страстей, в незнакомую вам сторону...
  - Но зачем же непременно страсти, - возражала она,разве в них счастье?..
  - Зачем гроза в природе?.. Страсть - гроза жизни... О, если б испытать эту сильную грозу! - с увлечением сказал он и задумался.
  - Вот видите, cousin: все прочее, кроме вас, велит бежать страстей, а вы меня хотите толкнуть, чтобы потом всю жизнь раскаиваться...
  - Нет, не к раскаянию поведет вас страсть: она очистит воздух, прогонит миазмы, предрассудки и даст вам дохнуть настоящей жизнью... Вы не упадете, вы слишком чисты, светлы; порочны вы быть не можете. Страсть не исказит вас, а только поднимет высоко. Вы черпнете познания добра и зла, упьетесь счастьем и потом задумаетесь на всю жизнь, - не этой красивой, сонной задумчивостью. В вашем покое будет биться пульс, будет жить сознание счастья; вы будете прекраснее во сто раз, будете нежны, грустны, перед вами откроется глубина собственного сердца, и тогда весь мир упадет перед вами на колени, как падаю я...
  Он в самом деле опускался на колени, но она сделала движение ужаса, и он остановился.
  - И когда я вас встречу потом, может быть, измученную горем, но богатую и счастьем, и опытом, вы скажете, что вы недаром жили, и не будете отговариваться неведением жизни. Вот тогда. выглянете и туда, на улицу, захотите узнать, что делают ваши мужики, захотите кормить, учить, лечить их...
  Она слушала задумчиво. Сомнения, тени, воспоминания проходили по лицу.
  - Не все мужчины - Беловодовы, - продолжал он, - не побоится друг ваш дать волю сердцу и языку, а услыхавши раз голос сердца, пожив в тишине, наедине - где-нибудь в чухонской деревне, вы ужаснетесь вашего света. Париж и Вена побледнеют перед той деревней. Прочь prince Pierre, comte Serge, тетушки, эти портьеры, драпри, с глаз долой портреты: все это мешает только счастью. Вы возненавидите и Пашу с Дашей, и швейцара, все выезды - все вам опротивеет тогда. Положение ваше будет душить вас, вам покажется здесь тесно, скучно без того, кого полюбите, кто научит вас жить. Когда он придет, вы будете неловки, вздрогнете от его голоса, покраснеете, побледнеете, а когда уйдет, сердце у вас вскрикнет и помчится за ним, будет ждать томительно завтра, послезавтра... Вы не будете обедать, не уснете и просидите ночь вот тут в кресле, без сна, без покоя. Но если увидите его завтра, даже почтете надежду увидеть, вы будете свежее этого цветка, и будете счастливы, и он счастлив этим блестящим взглядом - не только он, но и чужой, кто вас увидит в этих лучах красоты...
  - Что это, видно, папа не будет? - сказала она, оглядываясь вокруг себя. - Это невозможно, что вы говорите! - тихо прибавила потом.
  - Почему? - спросил он, впиваясь в нее глазами.
  У него воображение было раздражено: он невольно ставил на месте героя себя; он глядел на нее то смело, то стоял мысленно на коленях и млел, лицо тоже млело. Она взглянула на него раза два и потом боялась или не хотела глядеть.
  - Почему невозможно? - повторил он.
  - Ведь я - канарейка!
  - О, тогда эта портьера упадет, и вы выпорхнете из клетки; тогда вы возненавидите и теток, и этих полинявших господ, а на этот портрет (он указал на портрет мужа) взглянете с враждой.
  - Ах, cousin... - с упреком остановила она.
  - Да, кузина, вы будете считать потерянною всякую минуту, прожитую, как вы жили и как живете теперь... Пропадет этот величавый, стройный вид, будете задумываться, забудете одеться в это несгибающееся платье... с досадой бросите массивный браслет, . и крестик на груди не будет лежать так правильно и покойно. Потом, когда преодолеете предков, тетушек, перейдете Рубикон - тогда начнется жизнь... мимо вас будут мелькать дни, часы, ночи...
  Он сел близко подле нее, она не замечала, погруженная в эадумчивость.
  - Вы не будете замечать их, - шептал он, - вы будете только наслаждаться, не оторвете вашей мечты от него, не сладите с сердцем, вам все будет чудиться, чего с вами никогда не было.
  Он взял ее за руку, она вздрогнула.
  - Одна, дома, вы вдруг заплачете от счастья: около вас будет кто-то невидимо ходить, смотреть на вас... И если в эту минуту явится он, вы закричите от радости, вскочите и... и... броситесь к нему...
  Оба они вдруг встали.
  - И отдадите все... всех.. - шептал он, держа ее за руку.
  - Assez, cousin, assez {довольно, кузен, довольно!(фр.).}! - говорила она в волнении, с нетерпением, почти с досадой отнимая руку.
  - И будете еще жалеть, - все шептал он, - что нечего больше отдать, что нет жертвы! Тогда пойдете и на улицу, в темную ночь, одни... если...
  - Mon Dieu, mon Dieu {О боже, боже!(фр.).}! - говорила она, глядя на дверь,что вы говорите?.. вы знаете сами, что это невозможно!
  - Все возможно, - шептал он, - вы станете на колени, страстно прильнете губами к его руке и будете плакать от наслаждения...
  Она села на кресло, откинула голову и вздохнула тяжело.
  - Je vous demande une grace, cousin {Я прошу вас о милости, кузен (фр.).}, - сказала она.
  - Требуйте, приказывайте! - говорил он восторженно.
  - Laissez moi {Оставьте меня (фр.).}!
  Он пошел к двери и оглянулся. Она сидит неподвижно: на лице тольки нетерпение, чтоб он ушел. Едва он вышел, она налила из графина в стакан воды, медленно выпила его и потом велела отложить карету. Она села в кресло и задумалась, не шевелясь.
  Через несколько минут послышались шаги, портьера распахнулась . Софья вздрогнула, мельком взглянула в зеркало и встала. Вошел ее отец, с ним какой-то гость, мужчина средних лет, высокий, брюнет, с задумчивым лицом. Физиономия не русская. Отец представил его Софье.
  - Граф Милари, ma chere amie, - сказал он, - grand musicien et le plus aimable garcon du monde {Моя милая... превосходный музыкант и любезнейший молодой человек (фр.).}. Две недели здесь: ты видела его на бале у княгини? Извини, душа моя, я был у графа: он не пустил в театр.
  - Я велела отложить карету, папа; мне тоже не хочется, - отвечала она.
  Софья попросила гостя сесть. Они стали говорить о музыке, а Николай Васильевич, пожевав губами, ушел в гостиную.

    XV

  Райский вернулся домой в чаду, едва замечая дорогу, улицы, проходящих и проезжающих. Он видел все одно - Софью, как картину в рамке из бархата, кружев, всю в шелку, в брильянтах, но уже не прежнюю покойную и недоступную чувству Софью.
  На лице у ней он успел прочесть первые, робкие лучи жизни, мимолетные проблески нетерпения, потом тревоги, страха и, наконец, добился вызвать какое-то волнение, может быть бессознательную жажду любви.
  Он бросил сомнение в нее, вопросы, может быть сожаление о даром потерянном прошлом, словом, взволновал ее. Ему снилась в перспективе страсть, драма, превращение статуи в женщину.
  Пока он гордился про себя и тем крошечным успехом своей пропаганды, что, кажется, предки сошли в ее глазах с высокого пьедестала.
  "Еще два-три вечера, - думал он, - еще приподнимет он ей уголок завесы, она взглянет в лучистую даль и вдруг поймет жизнь и счастье. Потом дальше, когда-нибудь, взгляд ее остановится на ком-то в изумлении, потом опустится, взглянет широко опять и онемеет - и она мгновенно преобразится".
  - Но кто же будет этот "кто-то"? - спросил он ревниво.Не тот ли, кто первый вызвал в ней сознание о чувстве? Не он ли вправе бросить ей в сердце и самое чувство?
  Он поглядел в зеркало и задумался, подошел к форточке, отворил ее, дохнул свежим воздухом: до него донеслись звуки виолончели.
  - Ах, опять этот пилит! - с досадой сказал он, глядя на противоположное окно флигеля. - И опять то же! - прибавил он, захлопывая форточку.
  Звуки хотя глухо, но все доносились до него. Каждое утро и каждый вечер видел он в окно человека, нагнувшегося над инструментом, и слышал повторение, по целым неделям, почти неисполнимых пассажей, по пятидесяти, по сто раз. И месяцы проходили так.
  - Осел! - сказал Райский и лег на диван, хотел заснуть, но звуки не давали, как он ни прижимал ухо к подушке, чтоб заглушить их. - Нет, так и режут.
  - Право, осел! - повторил он и сам сел за фортепиано и начал брать сильные аккорды, чтоб заглушить виолончель. Потом залился веселою трелью, перебрал мотивы из нескольких опер, чтоб не слыхать несносного мычанья, и насилу забылся за импровизацией.
  Перед ним была Софья: играя, он видел все ее, уже с пробудившимися страстями, страдающую и любящую - и только дошло до вопроса: "кого?" - звуки у него будто

Другие авторы
  • Пущин Иван Иванович
  • Кропотов Петр Андреевич
  • Кирхейзен Фридрих Макс
  • Альфьери Витторио
  • Аристов Николай Яковлевич
  • Оленин Алексей Николаевич
  • Герцык Евгения Казимировна
  • Покровский Михаил Николаевич
  • Фирсов Николай Николаевич
  • Усова Софья Ермолаевна
  • Другие произведения
  • Лагарп Фредерик Сезар - Казотово предсказание
  • Михайлов Михаил Ларионович - Изгоев
  • Одоевский Владимир Федорович - Необойдённый дом
  • Зубова Мария Воиновна - Зубова М. В.: Биографическая справка
  • Мольер Жан-Батист - Сицилиец
  • Желиховская Вера Петровна - Святолесские певцы
  • Чернов Виктор Михайлович - Переписка Горького с В. М. Черновым
  • Измайлов Александр Ефимович - Руслан и Людмила. Поэма в шести песнях. Соч. А. Пушкина
  • Кони Анатолий Федорович - Федор Михайлович Достоевский
  • Фукс Георг - Революция театра: История Мюнхенского Художественного театра
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 207 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа