Главная » Книги

Гончаров Иван Александрович - Обрыв, Страница 35

Гончаров Иван Александрович - Обрыв



не заглядывал.
  Райский зашел к нему и с удивлением услышал эту новость. Обратился к бабушке, та сказала, что у него в деревне что-то непокойно.
  Вера была грустнее, нежели когда-нибудь. Она больше лежала небрежно на диване и смотрела в пол или ходила взад и вперед по комнатам старого дома, бледная, с желтыми пятнами около глаз.
  На лбу у ней в эти минуты ложилась резкая линия - намек на будущую морщину. Она грустно улыбалась, глядя на себя в зеркало. Иногда подходила к столу, где лежало нераспечатанное письмо на синей бумаге, бралась за ключ и с ужасом отходила прочь.
  "Куда уйти? где спрятаться от целого мира?" - думала она.
  Нынешний день протянулся до вечера, как вчерашний, как, вероятно, протянется завтрашний. Настал вечер, ночь. Вера легла и загасила свечу, глядя открытыми глазами в темноту. Ей хотелось забыться, уснуть, но сон не приходил.
  В темноте рисовались ей какие-то пятна, чернее самой темноты. Пробегали, волнуясь, какие-то тени по слабому свету окон. Но она не пугалась; нервы были убиты, и она не замерла бы от ужаса, если б из угла встало перед ней привидение, или вкрался бы вор или убийца в комнату, не смутилась бы, если б ей сказали, что она не встанет более.
  И она продолжала глядеть в темноту, на проносившиеся волнистые тени, на черные пятна, сгущавшиеся в темноте, на какие-то вертящиеся, как в калейдоскопе, кружки...
  Вдруг ей показалось, что дверь ее начинает понемногу отворяться, вот скрипнула...
  Она оперлась на локоть и устремила глаза в дверь.
  Показался свет и рука, загородившая огонь. Вера перестала смотреть, положила голову на подушку и притворилась спящею. Она видели, что это была Татьяна Марковна, входившая осторожно с ручной лампой. Она спустила с плеча на стул салоп и шла тихо к постели, в белом капоте, без чепца, как привидение.
  Поставив лампу на столик, за изголовьем Веры, она сама села напротив, на кушетку, так тихо, что не стукнула лампа у ней, когда она ставила ее на столик, не заскрипела кушетка, когда она садилась.
  Она пристально смотрела на Веру; та лежала с закрытыми глазами. Татьяна Марковна, опершись щекой на руку, не спускала с нее глаз и изредка, удерживая вздохи, тихо облегчала ими грудь.
  Прошло больше часа. Вера вдруг открыла глаза. Татьяна Марковна смотрит на нее пристально.
  - Тебе не спится, Верочка?
  - Не спится.
  - Отчего?
  Молчание. Вера глядела в лицо Татьяны Марковны и заметила, что она бледна.
  "Не может перенести удара, - думала Вера, - а притворства недостает, правда рвется наружу..."
  - - Зачем вы казните меня и по ночам, бабушка? - сказала она тихо.
  Бабушка молча смотрела на нее.
  Вера отвечала ей таким же продолжительным взглядом. Обе женщины говорили глазами и, казалось, понимали друг друга.
  - Не смотрите так, ваша жалость убьет меня. Лучше сгоните меня со двора, а не изливайте по капле презрение... Бабушка! мне невыносимо тяжело! простите, а если нельзя, схороните меня куда-нибудь живую! Я бы утопилась...
  - Зачем, Вера, не то говорит у тебя язык, что думает голова?
  - А зачем вы молчите? что у вас на уме? Я не понимаю вашего молчания и мучаюсь. Вы хотите что-то сказать и не говорите...
  - Тяжело, Вера, говорить. Молись - и пойми бабушку без разговора... если можно...
  - Пробовала молиться, да не могу. О чем? чтоб умереть скорей?
  - О чем ты тоскуешь, когда все забыто? - сказала Татьяна Марковна, пытаясь еще раз успокоить Веру, и пересела с кушетки к ней на постель.
  - Нет, не забыто! Моя вина написана у вас в глазах... Они все говорят...
  - Что они говорят?
  - Что нельзя жить больше, что... все погибло.
  - Не умеешь ты читать бабушкиных взглядов!
  - Я умру, я знаю! только бы скорей, ах, скорей! - говорила Вера, ворочая лицо к стене.
  Татьяна Марковна тихо покачала головой.
  - Нельзя жить! - с унылой уверенностью повторила Вера.
  - Можно! - с глубоким вздохом сказала Татьяна Марковна.
  - После... того?.. - обернувшись к ней, спросила Вера.
  - После того.
  Теперь Вера вздохнула безнадежно.
  - Вы не знаете, бабушка... вы не такая!..
  - Такая!.. - чуть слышно, наклоняясь к ней, прошептала Татьяна Марковна.
  Вера быстро взглянула на нее с жадностью раза два, три, потом печально опустилась на подушки.
  - Вы святая! Вы никогда не были в моем положении... - говорила она, как будто про себя. - Вы праведница!
  - Грешница! - чуть слышно прошептала Татьяна Марковна.
  - Все грешны... но не такая грешная, как я...
  - Такая же...
  - Что?! - вдруг приподнявшись на локоть, в ужасом в глазах и в голосе, спросила Вера.
  - Такая же грешница, как и ты...
  Вера обеими руками вцепилась ей в кофту и прижалась лицом к ее лицу.
  - Зачем клевещешь на себя? - почти шипела она, дрожа, - чтоб успокоить, спасти бедную Веру? Бабушка, бабушка, не лги!
  - Я не лгу никогда, - шептала, едва осиливая себя, старуха, ты это знаешь. Солгу ли я теперь? Я грешница... грешница... - говорила она, сползая на колени перед Верой и клоня седую голову ей на грудь. - Прости и ты меня!..
  Вера замерла от ужаса.
  - Бабушка... - шептала она и в изумлении широко открыла глаза, точно воскресая, - может ли это быть?
  И вдруг с силой прижала голову старухи к груди.
  - Что ты делаешь? зачем говоришь мне это?.. Молчи! Возьми назад свои слова! Я не слыхала, я их забуду, сочту своим бредом... не казни себя для меня!
  - Нельзя, бог велит! - говорила старуха, стоя на коленях у постели и склонив голову.
  - Встань, бабушка!.. Поди ко мне сюда!..
  Бабушка плакала у ней на груди.
  И Вера зарыдала, как ребенок.
  - Зачем сказала ты...
  - Надо! Он велит смириться, - говорила старуха, указывая на небо, - просить у внучки прощения. Прости меня, Вера, прежде ты. Тогда и я могу простить тебя... Напрасно я хотела обойти тайну, умереть с ней... Я погубила тебя своим грехом...
  - Ты спасаешь меня, бабушка... от отчаяния...
  - И себя тоже, Вера. Бог простит нас, но он требует очищения! Я думала, грех мой забыт, прощен. Я молчала и казалась праведной людям: неправда! Я была - как "окрашенный гроб" среди вас, а внутри таился неомытый грех! Вот он где вышел наружу - в твоем грехе! Бог покарал меня в нем... Прости же меня от сердца...
  - Бабушка! разве можно прощать свою мать? Ты святая женщина! Нет другой такой матери... Если б я тебя знала... вышла ли бы я из твоей воли?..
  - Это мой другой страшный грех! - перебила ее Татьяна Марковна, - я молчала и не отвела тебя... от обрыва! Мать твоя из гроба достает меня за это; я чувствую - она все снится мне... Она теперь тут, между нас... Прости меня и ты, покойница! - говорила старуха, дико озираясь вокруг и простирая руку к небу. У Веры пробежала дрожь по телу. - Прости и ты, Вера, - простите обе!.. Будем молиться!..
  Вера силилась поднять ее.
  Татьяна Марковна тяжело встала на ноги и села на кушетку. Вера подала ей одеколон и воды, смочила ей виски, дала успокоительных капель и сама села на ковре, осыпая поцелуями ее руки.
  - Ты знаешь, нет ничего тайного, что не вышло бы наружу! - заговорила Татьяна Марковна, оправившись. - Сорок пять лет два человека только знали: он да Василиса, и я думала, что мы умрем все с тайной. А вот - она вышла наружу! Боже мой! - говорила как будто в помешательстве Татьяна Марковна, вставая, складывая руки и протягивая их к образу Спасителя, - если б я знала, что этот гром ударит когда-нибудь в другую... в мое дитя, - я бы тогда же на площади, перед собором, в толпе народа, исповедала свой грех!
  Вера слушала в изумлении, глядя большими глазами на бабушку, боялась верить, пытливо изучала каждый ее взгляд и движение, сомневаясь, не героический ли это поступок, не великодушный ли замысел - спасти ее, падшую, поднять? Но молитва, коленопреклонение, слезы старухи, обращение к умершей матери. Нет, никакая актриса не покусилась бы играть в такую игру, бабушка - вся правда и честность!
  Вере становилось тепло в груди, легче на сердце. Она внутренне вставала на ноги, будто пробуждалась от сна, чувствуя, что в нее льется волнами опять жизнь, что тихо, как друг, стучится мир в душу, что душу эту, как темный, запущенный храм, осветили огнями и наполнили опять молитвами и надеждами. Могила обращалась в цветник.
  Кровь у ней начала свободно переливаться в жилах; даль мало-помалу принимала свой утерянный ход, как испорченные и исправленные рукою мастера часы. Люди к ней дружелюбны, природа опять заблестит для нее красотой.
  Завтра она встанет бодрая, живая, покойная, увидит любимые лица, уверится, что Райский не притворялся, говоря, что она стала его лучшей, поэтической мечтой.
  Тушин по-прежнему будет горд и счастлив ее дружбой и станет "любить ее еще больше", он сам сказал.
  С бабушкой они теперь - не бабушка с внучкой, а две подруги, близкие, равные, неразлучные.
  Она даже нечаянно начала ей говорить ты, как и Райскому, когда заговорило прямо сердце, забывшее холодное вы, и она оставила за собой это право.
  Она теперь только поняла эту усилившуюся к ней, после признания, нежность и ласки бабушки. Да, бабушка взяла ее неудобоносимое горе на свои старые плечи, стерла своей виной ее вину и не сочла последнюю за "потерю чести". Потеря чести! Эта справедливая, мудрая, нежнейшая женщина в мире, всех любящая, исполняющая так свято все свои обязанности, никого никогда не обидевшая, никого не обманувшая, всю жизнь отдавшая другим, - эта всеми чтимая женщина "пала, потеряла честь"!
  Стало быть, ей, Вере, надо быть бабушкой в свою очередь, отдать всю жизнь другим, и путем долга, нескончаемых жертв и труда, начать "новую" жизнь, не похожую на ту, которая стащила ее на дно обрыва... любить людей, правду, добро...
  Все это вихрем неслось у ней в голове и будто уносило ее самое на каких-то облаках. Ей на душе становилось свободнее, как преступнику,которому расковали руки и ноги. Она вдруг встала...
  - Бабушка, - сказала она, - ты меня простила, ты любишь меня больше всех, больше Марфеньки - я это вижу! А видишь ли, знаешь ли ты, как я тебя люблю? Я не страдала бы так сильно, если б так же сильно не любила тебя! Как долго мы не знали с тобой друг друга!..
  - Сейчас узнаешь все, выслушай мою исповедь - и осуди строго, или прости - и бог простит нас...
  - Я не хочу, не должна, не смею! Зачем?..
  - Затем, чтоб и мне вытерпеть теперь то, что я должна была вытерпеть сорок пять лет тому назад. Я украла свой грех! Ты знаешь его, узнает и Борис. Пусть внук посмеется над сединами старой Кунигунды!..
  Бабушка прошла раза два в волнении по комнате, тряся с фанатической решимостью головой.
  Она опять походила на старый женский фамильный портрет в галерее, с суровой важностью, с величием и уверенностью в себе, с лицом, истерзанным пыткой, и с гордостью, осилившей пытку. Вера чувствовала себя жалкой девочкой перед ней и робко глядела ей в глаза, мысленно меряя свою молодую, только что вызванную на борьбу с жизнью силу - с этой старой, искушенной в долгой жизненной борьбе, но еще крепкой, по-видимому несокрушимой силой.
  "Я не понимала ее! Где была моя хваленая "мудрость" перед этой бездной!.." - думала она и бросилась на помощь бабушке - помешать исповеди, отвести ненужные и тяжелые страдания от ее измученной души. Она стала перед ней на колени и взяла ее за обе руки.
  - Ты сама чувствуешь, бабушка, - сказала она, - что ты сделала теперь для меня: всей моей жизни недостанет, чтоб заплатить тебе. Нейди далее; здесь конец твоей казни! Если ты непременно хочешь, я шепну слово брату о твоем прошлом - и пусть оно закроется навсегда! Я видела твою муку, зачем ты хочешь еще истязать себя исповедью? Суд совершился - я не приму ее. Не мне слушать и судить тебя - дай мне только обожать твои святые седины и благословлять всю жизнь! Я не стану слушать: это мое последнее слово!
  Татьяна Марковна вздохнула, потом обняла ее.
  - Да будет так! - сказала она, - я принимаю твое решение как божие прощение - и благодарю тебя за пощаду моей седины...
  - Пойдем теперь туда, к тебе, отдохнем обе, - говорила Вера.
  Татьяна Марковна почти на руках донесла ее до дому, уложила в свою постель и легла с ней рядом.
  Когда Вера, согретая в ее объятиях, тихо заснула, бабушка осторожно встала и, взяв ручную лампу, загородила рукой свет от глаз Веры и несколько минут освещала ее лицо, глядя с умилением на эту бледную, чистую красоту лба, закрытых глаз и на все, точно рукой великого мастера изваянные, чистые и тонкие черты белого мрамора, с глубоким, лежащим в них миром и покоем.
  Она поставила лампу, перекрестила спящую, дотронулась губами до ее лба и опустилась на колени у постели.
  - Милосердуй над ней! - молилась она почти в исступлении, - и если не исполнилась еще мера гнева твоего, отведи его от нее - и ударь опять в мою седую голову!..
  Долго после молитвы сидела она над спящей, потом тихо легла подле нее и окружила ее голову своими руками. Вера пробуждалась иногда, открывала глаза на бабушку, опять закрывала их и в полусне приникала все плотнее и плотнее лицом к ее груди, как будто хотела глубже зарыться в ее объятия.

    XI

  Проходили дни, и с ними опять тишина повисла над Малиновкой. Опять жизнь, задержанная катастрофой, как река порогами, прорвалась сквозь преграду и потекла дальше, ровнее.
  Но в этой тишине отсутствовала беспечность. Как на природу внешнюю, так и на людей легла будто осень. Все были задумчивы, сосредоточены, молчаливы, от всех отдавало холодом, слетели и с людей, как листья с деревьев, улыбки, смех, радости. Мучительные скорби миновали, но колорит и тоны прежней жизни изменились.
  У Веры с бабушкой установилась тесная, безмолвная связь. Они, со времени известного вечера, после взаимной исповеди, хотя и успокоили одна другую, но не вполне успокоились друг за друга, и обе вопросительно, отчасти недоверчиво, смотрели вдаль, опасаясь будущего.
  Переработает ли в себе бабушка всю эту внезапную тревогу, как землетрясение, всколыхавшую ее душевный мир? - спрашивала себя Вера и читала в глазах Татьяны Марковны, привыкает ли она к другой, не прежней Вере, и к ожидающей ее новой, неизвестной, а не той судьбе, какую она ей гадала? Не сетует ли бессознательно про себя на ее своевольное ниспровержение своей счастливой, старческой дремоты? Воротится ли к ней когда-нибудь ясность и покой в душу?
  А Татьяна Марковна старалась угадывать будущее Веры, боялась, вынесет ли она крест покорного смирения, какой судьба, по ее мнению, налагала, как искупление за "грех"? Не подточит ли сломленная гордость и униженное самолюбие ее нежных, молодых сил? Излечила ли ее тоска, не обратилась бы она в хроническую болезнь?
  Бабушка машинально приняла опять бразды правления над своим царством. Вера усердно ушла в домашние хлопоты, особенно заботилась о приданом Марфеньки, и принесла туда свой вкус и труд.
  В ожидании какого-нибудь серьезного труда, какой могла дать ей жизнь со временем, по ее уму и силам, она положила не избегать никакого дела, какое представится около нее, как бы оно просто и мелко ни было - находя, что, под презрением к мелкому, обыденному делу и под мнимым ожиданием или изобретением какого-то нового, еще небывалого труда и дела, кроется у большей части просто лень или неспособность, или, наконец, больное и смешное самолюбие - ставить самих себя выше своего ума и сил.
  Она решила, что "дела" изобретать нельзя, что оно само, силою обстоятельств, выдвигается на очередь в данный момент и что таким естественным путем рождающееся дело - только и важно, и нужно.
  Следовательно, надо зорко смотреть около, не лежит ли праздно несделанное дело, за которым явится на очередь следующее, по порядку, и не бросаться за каким-нибудь блуждающим огнем, или "миражем", как говорит Райский.
  Не надо пуще всего покладывать рук и коснеть "в блаженном успении", в постоянном "отдыхе", без всякого труда.
  Она была бледнее прежнего, в глазах ее было меньше блеска, в движениях меньше живости. Все это могло быть следствием болезни, скоро захваченной горячки; так все и полагали вокруг. При всех она держала себя обыкновенно, шила, порола, толковала со швеями, писала реестры, счеты, исполняла поручения бабушки.
  И никто ничего не замечал.
  - Поправляется барышня, - говорили люди.
  Райский замечал также благоприятную перемену в ней и по временам, видя ее задумчивою, улавливая иногда блеснувшие и пропадающие слезы, догадывался, что это были только следы удаляющейся грозы, страсти. Он был доволен, и его собственные волнения умолкали все более и более, по мере того как выживались из памяти все препятствия, раздражавшие страсть, все сомнения, соперничество, ревность.
  Вера, по настоянию бабушки (сама Татьяна Марковна не могла), передала Райскому только глухой намек о ее любви, предметом которой был Ватутин, не сказав ни слова о "грехе". Но этим полудоверием вовсе не решилась для Райского загадка - откуда бабушка, в его глазах старая девушка, могла почерпнуть силу, чтоб снести, не с девическою твердостью, мужественно, не только самой - тяжесть "беды", но успокоить и Веру, спасти ее окончательно от нравственной гибели, собственного отчаяния.
  А она очевидно сделала это. Как она приобрела власть над умом и доверием Веры? Он недоумевал - и только больше удивлялся бабушке, и это удивление выражалось у него невольно.
  Все обращение его с нею приняло характер глубокого, нежного почтения и сдержанной покорности. Возражения на ее слова, прежняя комическая война с ней - уступили место изысканному уважению к каждому ее слову, желанию и намерению. Даже в движениях его появилась сдержанность, почти до робости.
  Он не забирался при ней на диван прилечь, вставал, когда она подходила к нему, шел за ней послушно в деревню и поле, когда она шла гулять, терпеливо слушал ее объяснения по хозяйству. Во все, даже мелкие отношения его к бабушке, проникло то удивление, какое вызывает невольно женщина с сильной нравственной властью.
  А она, совершив подвиг, устояв там, где падают ничком мелкие натуры, вынесши и свое, и чужое бремя с разумом и величием, тут же, на его глазах, мало-помалу опять обращалась в простую женщину, уходила в мелочи жизни, как будто пряча свои силы и величие опять - до случая, даже не подозревая, как она вдруг выросла, стала героиней и какой подвиг совершила.
  В дворне, после пронесшейся какой-то необъяснимой для нее тучи, было недоумение, тяжесть. Люди притихли. Не слышно шума, брани, смеха, присмирели девки, отгоняя Егорку прочь.
  В особенно затруднительном положении очутилась Василиса. Она и Яков, как сказано, дали обет, если барыня придет в себя и выздоровеет, он - поставить большую вызолоченную свечу к местной иконе в приходской церкви, а она - сходит пешком в Киев.
  Яков исчез однажды рано утром со двора, взяв на свечу денег из лампадной суммы, отпускаемой ему на руки барыней. Он водрузил обещанную свечу перед иконой за ранней обедней.
  Но у него оказался излишек от взятой из дома суммы. Крестясь поминутно, он вышел из церкви и прошел в слободу, где оставил и излишек, и пришел домой "веселыми ногами", с легким румянцем на щеках и на носу.
  Его нечаянно встретила Татьяна Марковна. Она издали почуяла запах вина.
  - Что с тобой, Яков? - спросила она с удивлением. - Ради чего ты...
  - Сподобился, сударыня! - отвечал он, набожно склонив голову на сторону и сложив руки горстями на груди, одна на другую.
  Он объявил и Василисе, что "сподобился" выполнить обет. Василиса поглядела на него и вдруг стала сама не своя. Она тоже "обещалась" и до этой минуты, среди хлопот около барыни, с приготовлениями к свадьбе, не вспомнила об обете.
  И вдруг Яков уже исполнил, и притом в одно утро, и вон ходит, полный благочестивого веселья. А она обещалась в Киев сходить!
  - Как я пойду, силы нет, - говорила она, щупая себя.У меня и костей почти нет, все одни мякоти! Не дойду - господи помилуй!
  И точно у ней одни мякоти. Она насидела их у себя в своей комнате, сидя тридцать лет на стуле у окна, между бутылями с наливкой, не выходя на воздух, двигаясь тихо, только около барыни, да в кладовые. Питалась она одним кофе да чаем, хлебом, картофелем и огурцами, иногда рыбою, даже в мясоед.
  Она пошла к отцу Василью, прося решить ее сомнения. Она слыхала, что добрые "батюшки" даже разрешают от обета совсем, по немощи, или заменяют его другим. "Каким?" - спрашивала она себя на случай, если отец Василий допустит замен.
  Она сказала, по какому случаю обещалась, и спросила: "Идти ли ей?"
  - Коли обещалась, как же нейти? - сказал отец Василий. - Надо идти!
  - Да я с испуга обещалась, думала, барыня помрет. А она через три дня встала. Так за что ж я этакую даль пойду?
  - Да, это не ближний путь, в Киев! Вот то-то, обещать, а потом и назад! - журил он, - нехорошо. Не надо было обещать, коли охоты нет...
  - Есть, батюшка, да сил нет, мякоти одолели, до церкви дойду - одышка мучает. Мне седьмой десяток! Другое дело, кабы барыня маялась в постели месяца три, да причастили ее и особоровали бы маслом, а бог, по моей грешной молитве, поднял бы ее на ноги, так я бы хоть ползком поползла. А то она и недели не хворала!
  Отец Василий улыбнулся.
  - Как же быть? - сказал он.
  - Я бы другое что обещала. Нельзя ли переменить?
  - На что же другое?
  Василиса задумалась.
  - Я пост на себя наложила бы; мяса всю жизнь в рот не стану брать, так и умру.
  - А ты любишь его?
  - Нет, и смотреть-то тошно! отвыкла от него...
  Отец Василий опять улыбнулся.
  - Как же так, - сказал он, - ведь надо заменить трудное одинаково трудным или труднейшим, а ты полегче выбрала!
  Василиса вздохнула.
  - Нет ли чего-нибудь такого, чего бы тебе не хотелось исполнить - подумай!
  Василиса подумала и сказала, что нет.
  - Ну, так надо в Киев идти! - решил он.
  - Если б не мякоти, с радостью бы пошла, вот перед богом!
  Отец Василий задумался.
  - Как бы облегчить тебя? - думал он вслух. - Ты что любишь, какую пищу употребляешь?
  - Чай, кофий - да похлебку с грибами и картофелем...
  - Кофе любишь?
  - Охотница.
  - Ну так - воздержись от кофе, не пей!
  Она вздохнула.
  "Да, - подумалось ей, - и правду тяжело: это почти все равно, что в Киев идти!"
  - Чем же мне питаться, батюшка? - спросила она.
  - Мясом.
  Она взглянула на него, не смеется ли он.
  Он точно смеялся, глядя на нее.
  - Ведь ты не любишь его, ну, и принеси жертву.
  - Какая же польза: оно скоромное, батюшка.
  - Ты в скоромные дни и питайся им! А польза та, что мякотей меньше будет. Вот тебе полгода срок: выдержи - и обет исполнишь.
  Она ушла, очень озабоченная, и с другого дня послушно начала исполнять новое обещание, со вздохом отворачивая нос от кипящего кофейника, который носила по утрам барыне.
  Еще с Мариной что-то недоброе случилось. Она, еще до болезни барыни, ходила какой-то одичалой и задумчивой и валялась с неделю на лежанке, а потом слегла, объявив, что нездорова, встать не может.
  - Бог карает! - говорил Савелий, кряхтя и кутая ее в теплое одеяло.
  Василиса доложила барыне. Татьяна Марковна велела позвать Меланхолиху, ту самую бабу-лекарку, к которой отправляли дворовых и других простых людей, на вылечку.
  Меланхолиха, по тщательном освидетельствовании больной, шепотом объявила Василисе, что болезнь Марины превышает ее познания. Ее отправили в клинику, в соседний город, за двести верст.
  Сам Савелий отвез ее и по возвращении, на вопросы обступившей его дворни, хотел что-то сказать, но только поглядел на всех, поднял выше обыкновенного кожу на лбу, сделав складку в палец толщиной, потом плюнул, повернулся спиной и шагнул за порог своей клетушки.
  Недели через полторы Марфенька вернулась с женихом и с его матерью из-за Волги, еще веселее, счастливее и здоровее, нежели поехала. Оба успели пополнеть. Оба привезли было свой смех, живость, шум, беготню, веселые разговоры.
  Но едва пробыли часа два дома, как оробели и присмирели, не найдя ни в ком и ни в чем ответа и сочувствия своим шумным излияниям. От смеха и веселого говора раздавалось около них печальное эхо, как в пустом доме.
  На всем лежал какой-то туман. Даже птицы отвыкли летать к крыльцу, на котором кормила их Марфенька. Ласточки, скворцы и все летние обитатели рощи улетели, и журавлей не видно над Волгой. Котята все куда-то разбежались.
  Цветы завяли, садовник выбросил их, и перед домом, вместо цветника, лежали черные круги взрытой земли, с каймой бледного дерна, да полосы пустых гряд. Несколько деревьев завернуты были в рогожу. Роща обнажалась все больше и больше от листьев. Сама Волга почернела, готовясь замерзнуть.
  Но это природа! это само по себе не делает, а только усиливает скуку людям. А вот - что с людьми сталось, со всем домом? - спрашивала Марфенька, глядя в недоумении вокруг.
  Гнездышко Марфеньки, ее комнатки наверху, потеряли свою веселость. В нем поселилось с Верой грустное молчание.
  У Марфеньки на глазах были слезы. Отчего все изменилось? Отчего Верочка перешла из старого дома? Где Тит Никоныч? Отчего бабушка не бранит ее, Марфеньку: не сказала даже ни слова за то, что, вместо недели, она пробыла в гостях две? Не любит больше? Отчего Верочка не ходит по-прежнему одна по полям и роще? Отчего все такие скучные, не говорят друг с другом, не дразнят ее женихом, как дразнили до отъезда? О чем молчат бабушка и Вера? Что сделалось со всем домом?
  Марфеньку кое-как успокоили ответами на некоторые вопросы. Другие обошли молчанием.
  - Вера перешла оттого, - сказали ей, - что печи в старом доме, в ее комнате, стали плохи, не держат тепла.
  - Тит Никоныч уехал унимать беспорядки в деревне.
  - Вера не ходит гулять, потому что простудилась и пролежала три дня в постели, почти в горячке.
  Марфенька, услыхав слово "горячка", испугалась задним числом и заплакала.
  На вопрос, "о чем бабушка с Верой молчат и отчего первая ее ни разу не побранила, что значило - не любит", Татьяна Марковна взяла ее за обе щеки и задумчиво, со вздохом, поцеловала в лоб.
  Это только больше опечалило Марфеньку.
  - Мы верхом ездили, Николай Андреич дамское седло выписал. Я одна каталась в лодке, сама гребла, в рощу с бабами ходила! - затрогивала Марфенька бабушку, в надежде, не побранит ли она хоть за это.
  Татьяна Марковна будто с укором покачала головой, но Марфенька видела, что это притворно, что она думает о другом, или уйдет и сядет подле Веры.
  Марфенька печалилась и ревновала ее к сестре, но сказать боялась и потихоньку плакала. Едва ли это была не первая серьезная печаль Марфеньки, так что и она бессознательно приняла общий серьезно-туманный тон, какой лежал над Малиновкой и ее жителями.
  Она молча сидела с Викентьевым; шептать им было не о чем. Они и прежде беседовали о своих секретах во всеуслышание. И редко, редко удавалось Райскому вызвать ее на свободный лепет, или уж Викентьев так рассмешит, что терпенья никакого не станет, и она прорвется нечаянно смехом, а потом сама испугается, оглянется вокруг, замолчит и погрозит ему.
  Викентьеву это молчание, сдержанность, печальный тон были не по натуре. Он стал подговаривать мать попросить у Татьяны Марковны позволения увезти невесту и уехать опять в Колчино до свадьбы, до конца октября. К удовольствию его согласие последовало легко и скоро, и молодая чета, как пара ласточек, с веселым криком улетела от осени к теплу, свету, смеху, в свое будущее гнездо.
  Бабушка, однако, заметила печаль Марфеньки и - сколько могла, отвлекла ее внимание от всяких догадок и соображений, успокоила, обласкала и отпустила веселой и беззаботной, обещавши приехать за ней сама, "если она будет вести себя там умно".
  Райский съездил за Титом Никонычем и привез его чуть живого. Он похудел, пожелтел, еле двигался и, только увидев Татьяну Марковну, всю ее обстановку и себя самого среди этой картины, за столом, с заткнутой за галстук салфеткой, или у окна на табурете, подле ее кресел, с налитой ею чашкой чаю, - мало-помалу пришел в себя и сжал радоваться, как ребенок, у которого отняли и вдруг опять отдали игрушки.
  Он, от радости, вдруг засмеется и закроется салфеткой, потрет руки одна о другую с жаром или встанет и ни с того ни с сего поклонится всем присутствующим и отчаянно шаркнет ножкой. А когда все засмеются над ним, он засмеется пуще всех, снимет парик и погладит себе с исступлением лысину или потреплет, вместо Пашутки, Василису по щечке.
  Словом, он немного одурел и пришел в себя на третий день - и тогда уже стал задумчив, как другие.
  Круг семьи в Малиновке увеличился одним членом. Райский однажды вдруг явился с Козловым к обеду. Сердечнее, радушнее встречи нельзя нигде и никому оказать, какая оказана была оставленному своей Дидоной супругу.
  Татьяна Марковна, с женским тактом, не дала ему заметить, что знает его горе. Обыкновенно в таких случаях встречают гостя натянутым молчанием, а она встретила его шуткой, и этому тону ее последовали все.
  - Что это ты (она давно говорила ему это драгоценное ты) Леонтий Иванович, забыл нас совсем? Борюшка говорит, что я не умею угостить тебя, что кухня моя тебе не нравится: ты говорил ему?
  - Как не нравится? когда я говорил тебе? - обратился он строго к Райскому.
  Все засмеялись.
  - Да вы нарочно! - улыбнувшись нехотя, сказал Леонтий.
  Он уж успел настолько справиться с своим горем, что стал сознавать необходимость сдерживаться при людях и прикрывать свою невзгоду условным приличием.
  - Да, не был я у вас давно, у меня жена... уехала в Москву... повидаться с родными, - тихо сказал он, глядя вниз, - так я и не мог...
  - Вот ты бы у нас пожил, - заметила Татьяна Марковна, - одному скучно дома...
  - Я жду ее... боюсь, чтоб без меня не приехала.
  - Тебе дадут знать, ведь мимо нас ей ехать. Мы сейчас остановим, как только въедет в слободу. Из окон старого дома видно, когда едут по дороге.
  - В самом деле... Да, оттуда видна московская дорога, - с оживлением подняв на Татьяну Марковну глаза, сказал Козлов и почти обрадовался.
  - Право, переезжай к нам...
  - Да, я бы, пожалуй...
  - Я просто не пущу тебя сегодня, Леонтий, - сказал Райский, - мне скучно одному; я перейду в старый дом с тобой вместе, а потом, после свадьбы Марфеньки, уеду. Ты при бабушке и при Вере будешь первым министром, другом и телохранителем.
  Он посмотрел на всех.
  - Да, покорно благодарю, лишь бы только не обеспокоить чем...
  - Как тебе не стыдно... - начала бабушка.
  - Извините, Татьяна Марковна!
  - Кушай лучше, чем пустое говорить; вон у тебя стынет суп...
  - А ведь мне есть хочется! - вдруг сказал он, принимаясь за ложку, и засмеялся, - я что-то давно не ел...
  Он, задумчиво глядя куда-то, должно быть на московскую дорогу, съел машинально суп, потом положенный ему на другую тарелку пирог, потом мясо и молча окончил весь обед.
  - У вас покойно, хорошо! - говорил он после обеда, глядя в окно. - И зелень еще есть, и воздух чистый... Послушай, Борис Павлович, я бы библиотеку опять перевез сюда...
  - Хорошо, хорошо, хоть завтра, ведь она твоя, делай с ней, что хочешь.
  - Нет, нет, что мне в ней теперь! Я перевезу и буду смотреть за ней, а то этот Марк опять...
  Райский крякнул на всю комнату. Вера не подняла головы от шитья, Татьяна Марковна стала смотреть в окно.
  Райский увел Козлова в старый дом, посмотреть его комнату, куда бабушка велела поставить ему кровать и на ночь вытопить печь и тотчас же вставить рамы.
  Козлов совался к окнам, отыскивая то самое, из которого видна московская дорога.

    XII

  В один из туманных, осенних дней, когда Вера, после завтрака, сидела в своей комнате, за работой, прилежно собирая иглой складки кисейной шемизетки, Яков подал ей еще письмо на синей бумаге, принесенное "парнишкой", и сказал, что приказано ждать ответа.
  Вера, взглянув на письмо, оцепенела, как будто от изумления, и с минуту не брала его из рук Якова, потом взяла и положила на стол, сказав коротко: "Хорошо, поди!"
  Когда Яков вышел, она задумчиво подышала в наперсток и хотела продолжать работу, но руки у ней вдруг упали вместе с работой на колени.
  Она оперлась локтями на стол и закрыла руками лицо.
  - Какая казнь! Кончится ли это истязание? - шептала она в отчаянии.
  Потом встала, вынула из комода прежнее, нераспечатанное, такое же письмо и положила рядом с этим, и села опять в своей позе, закрывая руками лицо.
  - Что делать? Какого ответа может он ждать, когда мы разошлись навсегда? Ужели вызывает?.. Нет, не смеет!.. А если вызывает?..
  Она вздрогнула.
  Она заглянула сама себе в душу и там подслушивала, какой могла бы дать ответ на его надежду, и опять вздрогнула. "Нельзя сказать этого ответа, - думала она, - эти ответы не говорятся! Если он сам не угадал его - от меня никогда не узнает!"
  Она глядела на этот синий пакет, с знакомым почерком, не торопясь сорвать печать - не от страха оглядки, не от ужаса зубов "тигра". Она как будто со стороны смотрела, как ползет теперь мимо ее этот "удав", по выражению Райского, еще недавно душивший ее страшными кольцами, и сверканье чешуи не ослепляет ее больше. Она отворачивается, вздрагивая от другого, не прежнего чувства.
  Ей душно от этого письма, вдруг перенесшего ее на другую сторону бездны, когда она уже оторвалась навсегда, ослабевшая, измученная борьбой, - и сожгла за собой мост. Она не понимает, как мог он написать? Как он сам не бежал давно?
  Знай он, какой переворот совершился на верху обрыва, он бы, конечно, не написал. Надо его уведомить, посланный ждет... Ужели читать письма?.. Да, надо!..
  Она сорвала печать с обоих разом и стала читать первое, писанное давно:
  "Ужель мы в самом деле не увидимся, Вера? Это невероятно. Несколько дней тому назад в этом был бы смысл, а теперь это бесполезная жертва, тяжелая для обоих. Мы больше года упорно бились, добиваясь счастья, - и когда оно настало, ты бежишь первая, а сама твердила о бессрочной любви. Логично ли это?"
  - Логично ли! - повторила она шепотом и остановилась. Потом будто перемогла себя и читала дальше.
  "Мне разрешено уехать, но я не могу теперь оставить тебя, это было бы нечестно... Можно подумать, что я торжествую и что мне уже легко уехать: я не хочу, чтобы ты так думала... Не могу оставить потому, что ты любишь меня..."
  У ней рука с письмом упала на колени, через минуту она медленно читала дальше:
  "...и потому еще, что я сам в горячешном положении. Будем счастливы, Вера! Убедись, что вся наша борьба, все наши нескончаемые споры были только маской страсти. Маска слетела - и нам спорить больше не о чем. Вопрос решен. Мы в сущности согласны давно. Ты хочешь бесконечной любви: многие хотели бы того же, но этого не бывает..."
  Она на минуту остановилась.
  "Он разумеет бесконечную горячку!" - подумала она и с жалостью улыбнулась. Потом читала дальше.
  "Моя ошибка была та, что я предсказывал тебе эту истину: жизнь привела бы к ней нас сама. Я отныне не трогаю твоих убеждений; не они нужны нам, - на очереди страсть. У нее свои законы; она смеется над твоими убеждениями, - посмеется со временем и над бесконечной любовью. Она же теперь пересиливает и меня, мои планы... Я покоряюсь ей, покорись и ты. Может быть, вдвоем, действуя заодно, мы отделаемся от нее дешево и уйдем подобру и поздорову, а в одиночку тяжело и скверно".
  "Убеждений мы не в силах изменить, как не в силах изменить натуру, а притворяться не сможем оба. Это не логично и не честно. Надо высказаться и согласиться во всем; мы сделали первое и не пришли к соглашению; следовательно, остается молчать и быть счастливыми помимо убеждений; страсть не требует их. Будем молчать и будем счастливы. Надеюсь, ты с этой логикой согласишься".
  Что-то похожее на горькую улыбку опять показалось у ней на губах.
  "Уехать тебе со мной, вероятно, не дадут, да и нельзя! Безумная страсть одна могла бы увлечь тебя к этому, но я на это не рассчитываю: ты не безголовая самка, а я не мальчишка. Или для того, чтобы решиться уехать, нужно, чтобы у тебя были другие, одинакие со мной убеждения и, следовательно, другая будущность в виду, нежели какую ты и близкие твои желают тебе, то есть такая же, как у меня: неопределенная, неизвестная, без угла, или без "гнезда", без очага, без имущества. - Соглашаюсь, что отъезд невозможен. Следовательно, мне надо принести жертву, то есть мне хочется теперь принести ее, и я приношу. Если ты надеешься на успех у бабушки - обвенчаемся, и я останусь здесь до тех пор, пока... словом, на бессрочное время. Я сделал все, Вера, и исполню, что говорю. Теперь делай ты. Помни, что если мы разойдемся теперь, это будет походить на глупую комедию, где невыгодная роль достанется тебе, - и над нею первый посмеется Райский, если узнает".
  "Видишь, я предупреждаю тебя во всем, как предупредил и тогда..."
  Она сделала движение рукой, будто нетерпения, почти отчаяния, и небрежно дочитала последние строки.
  "Жду ответа на имя моей хозяйки, Секлетеи Бурдалаховой".
  Вера казалась утомленной чтением письма. Она равнодушно отложила его и принялась за другое, которое только что принес ей Яков.
  Оно было написано торопливою рукою, карандашом.
  "Я каждый день бродил внизу обрыва, ожидая тебя по первому письму. Сию минуту случайно узнал, что в доме нездорово, тебя нигде не видать. Вера, приди или, если больна, напиши скорее два слова. Я способен прийти в старый дом..."
  Вера остановилась в страхе, потом торопливо дочитала конец:
  "Если сегодня не получу ответа, - сказано было дальше, - завтра в пять часов буду в беседке... Мне надо скорее решать: ехать или оставаться? Приди сказать хоть слово, проститься, если... Нет, не верю, чтобы мы разошлись теперь. Во всяком случае жду тебя или ответа. Если больна, я проберусь сам..."
  "Боже мой! Он еще там, в беседке!.. грозит прийти... Посланный ждет... Еще "удав" все тянется!.. не ушло... не умерло все!.."
  Она быстро откинула доску шифоньерки, вынула несколько листов бумаги, взяла перо, обмакнула, хотела написать - и не могла. У ней дрожали руки.
  Она положила перо, склонила опять голову в ладони, закрыла глаза, собираясь с мыслями. Но мысли не вязались, путались, мешала тоска, биение сердца. Она прикладывала руку к груди, как будто хотела унять боль, опять бралась за перо, за бумагу и через минуту бросала.
  "Не могу, сил нет, задыхаюсь!" - Она налила себе на руки одеколон, освежила лоб, виски - поглядела опять, сначала в одно письмо, потом в другое, бросила их на стол, твердя: "Не могу, не знаю, с чего начать, что писать? Я не помню, как я писала ему, что говорила прежде, каким тоном... Все забыла!"
  "Какого ответа ждет посланный? У меня один ответ: не могу, сил нет, ничего нет во мне!"
  Она спустилась вниз, скользнула по коридо

Другие авторы
  • Милонов Михаил Васильевич
  • Карлин М. А.
  • Скотт Вальтер
  • Сомов Орест Михайлович
  • Спейт Томас Уилкинсон
  • Божидар
  • Стурдза Александр Скарлатович
  • Муравьев-Апостол Сергей Иванович
  • Жихарев Степан Петрович
  • Масальский Константин Петрович
  • Другие произведения
  • Байрон Джордж Гордон - Шильонский узник
  • Быков Петр Васильевич - И. Н. Харламов
  • Болотов Андрей Тимофеевич - О пользе, происходящей от чтения книг
  • Бичурин Иакинф - Кто таковы были монголы
  • Берман Яков Александрович - Берман Я. А.: биографическая справка
  • Богданов Александр Александрович - Заявление А. А. Богданова и В. Л. Шанцера в расширенную редакцию "Пролетария"
  • Гюнтер Иоганнес Фон - Русский театр в Риге
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Ни сны, ни явь
  • Булгаков Валентин Федорович - Д. П. Маковицкий
  • Дружинин Александр Васильевич - Николай Скатов. А. В. Дружинин - литературный критик
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 166 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа