Главная » Книги

Житков Борис Степанович - Виктор Вавич, Страница 6

Житков Борис Степанович - Виктор Вавич



он надевал, насвистывая, и все улыбался и, краснея, вспомнил старика.
  "Но, черт возьми, дело сделано, - и Санька чувствовал, что можно побаловать себя. - Чего бы? Закатиться куда-нибудь. Заслужил".
  Именинником вышел Санька на мелкий дождик, на слякоть. Прохожие шли, глядя под ноги, злой походкой, как в изгнание. Санька скакал через лужи, нарочно выбирал большие.
  Кафешантанный зал горел огнями, зеркалами. Огни играли на графинчиках, бокалах, ножах, на мельхиоровых мисках, в ушах, на запонках, на лысинах, на офицерских погонах. Море светлых зайчиков зарябило у Саньки в глазах. И дух стеснился от удовольствия, от ожидания. Он был в тужурке с зелеными пуговицами; она сейчас была ему дорога, как гусару простреленная фуражка.
  Алешка Подгорный все в том же сюртуке: он не был еще дома, он вторую неделю "нырял" - ночевал по чужим квартирам.
  Чистый столик, старательно оттопырилась по углам крахмальная скатерть. Алешка с высокого роста сразу нацелился и стал протискиваться среди публики. Гомон и звяканье посуды и какой-то возбужденный гул стояли над головами людей. Этот гул вошел в Саньку, и, когда оркестр грянул с треском и звоном марш, что-то защемило глубоко у Саньки в груди, больной и сладкой нотой запело. И поверх звона и барабанного треска плавал голос скрипки. Женский, просящий.
  - Забубенная музыка, - сказал Алешка и навалился на стол, подпер руками голову, - под такую, верно, музыку и пропил папаша-то мой казенные деньги.
  Официант пробирался мимо, балансировал, как жонглер, блестящим подносом с бутылками, мисками, бокалами; в другой руке между пальцев он сжимал графинчик и с полдюжины рюмок. Он извивался между стульев и вихлял, раскачивал поднос с посудой как будто только для того, чтобы похвастать искусством.
  Санька на ходу заказал ему майонез и графинчик водки, и лакей кивнул головой в ответ и вертнул подносом.
  Санька налил из потного графинчика себе и Алешке, и вдруг стало радостно и уютно, будто это их дом, и в этом доме они поедут куда-то и что-то там по дороге увидят.
  - Понимаешь, - говорил Санька, - считаю - сто два и три. Что за черт, думаю?
  Алешка задумчиво кивал головой и улыбался музыке.
  - Да что я, весить не умею? - продолжал Санька. Он не спеша рассказывал: - Раз, два, десять раз считаю - сто два и три! - и Санька сиял. Ему хотелось рассказывать приятное, и он видел, что сквозь музыку слушает Алешка эти сто два и три и ласково и грустно улыбается.
  Музыка грянула последний аккорд, и стали слышны голоса и нестройный крик, каким говорят, чтоб перекричать оркестр. Сбоку у занавеса высунулась доска с цифрой. Четыре. Санька глянул в программку:
  "4. La belle Эмилия, звезда Берлина и Мюнхена".
  Капельмейстер сверкнул в воздухе белой манжетой, и труба заиграла военный сигнал - с места резанула медным голосом, как веселый приказ. Все повернулись к сцене. Оркестр лихо подхватил сигнал и бодро запрыгал мотив кавалерийской рыси - весело, избочась.
  Занавес рывком дернулся вверх, и, вихляясь под музыку, вышла из-за кулис высокая немка. Она слегка поворачивалась на каждом шагу. Толстые ноги обтянуты белыми рейтузами, на лакированных ботфортах огромные шпоры. Пунцовая венгерка с желтыми шнурками шаром выпячивалась на груди. Уланка заломлена набекрень, в глазу блестел монокль, хлыстиком la belle Эмилия размахивала в такт музыке.
  Немка щелкнула шпорами и взяла под козырек. Она улыбалась толстой, накрашенной физиономией - самодовольно и задорно.
  Санька слышал отдельные иностранные выкрики под веселый мотив. Вдруг музыка сделала паузу. Эмилия пригнула колени и закричала всем своим испитым голосом:
  - Kaval-ler-r-ri-ist!
  Дзяв! - лязгнули тарелки. И оркестр понес дальше, а Эмилия маршировала по сцене, поводя тазом под музыку. И снова выкрики, пауза, - и:
  - Kaval-ler-r-ri-ist!
  Дзяв!
  Рядом за столиком сидели двое. Военный чиновник с узкими погонами и красным воротником прихлебывал маленькими глоточками вино, мигал и глядел на сцену, будто что-то считал или примеривал. И его серое лицо с серой бородкой торчало над ярким воротником, как будто не от него голова, а с другого. Его сосед, толстый, с мясистой угреватой рожей, обгладывал куриные кости, обсасывал, и толстые, мясистые губы обхватывали, присасывались, как красные щупальцы. На золотом перстне блестящей бородавкой топорщился топаз. Черными мокрыми глазами толстяк то зыркал на сцену, то щурился куда-то в проход. Вдруг он закивал головой, помахал в воздухе салфеткой и, наскоро скусив хрящик, вытер жирные губы. Санька глянул, куда кивал толстяк.
  Худенькая женщина, в черном обтянутом платье, меленькими шажками шла между столов и спин, - она придерживала подол платья и щепетильно пронизывалась в толчее, никого не задевая. Тонкий султан на шляпе грациозно раскачивался, тростинкой гнулась и маленькая женщина. Толстый господин еще раз вытер красные губы и схватил ее руку. Она смеялась мелким смехом, вздрагивала худенькими плечами; толстый сдирал с ее маленькой узкой руки перчатку, сдирал жадно, как будто раздевал и спешил. А она смеялась смешком и пожималась, как на холоду. Толстый наполовину содрал перчатку и впился, всосался губами в ладонь. - и Саньке стало страшно, вспомнились куриные косточки. Чиновник все так же прихлебывал из стакана, подняв брови, будто стараясь что-то вспомнить.
  Но в это время оркестр заиграл вальс, на сцене уже торчала из кулисы доска: "Š 2". И Санька прочел Алешке: "Зинина-Мирская, известная русская каскадная певица". И вот, в открытом платье с блестками, в юбке тюльпаном - в обычном костюме шансонетки, который носят, как форму, вышла не в такт музыке бледная женщина: она была набелена, и яркий румянец горел на щеке, как рана. Но зал загремел, затопал ей навстречу. Оркестр на минуту стал.
  - Мирская, "Машинку"! - орал кто-то. - "Ма-шин-ку-у"!
  Мирская, высоко поднимая голые локти, поправила лямки декольте и злобно глянула черными глазами на публику. Она была высокого роста и ловко сложена. Она стояла просто, и казалось - сейчас начнет ругаться, и вдруг улыбнулась, улыбнулась глупо, беззаботно и счастливо, - видно было, что она была пьяна. Она была в том хмелю, когда видят только суть вещей и не видят предметов.
  Капельмейстер махнул палочкой, осторожно, вкрадчиво скрипки запели вальс, и Мирская, раскачиваясь в такт, запела - запела на всю залу глубоким, грудным голосом; она вздыхала, переводила дух, она ходила, приплясывая, по сцене, и от этого было грустней, - она в пьяном забвении останавливалась, и снова ее толкала музыка вперед. Она подходила все ближе и ближе к рампе, и Санька не мог отвести глаз от ее ярко освещенных ног в розовых блестящих чулках.
  "Пусть цветы мои, - пела Мирская, - нежный аромат, о любви моей вам твердят"
  И Саньке вдруг так захотелось, чтоб именно его она любила и так грустно, истомно ему пела эта вот женщина, на которую все смотрят сейчас, а она ни на кого, и ходит, как у себя в комнате. Алешка грустными глазами смотрел на сцену и резко опрокинул над рюмкой пустой графинчик.
  Вдруг что-то хлопнуло: Мирская ткнула ногой, разбила лампочку в рампе. Она оборвала пенье и смотрела, подняв брови, себе под ноги. Потом нахмурилась, плюнула и пошла за кулисы.
  Зал аплодировал, выл, где-то уронили посуду, и она зазвенела - два официанта заботливо ныряли там около столика.
  Но занавес уже упал, оркестр играл другое,- его едва было слышно сквозь шум.- шел Š 8.
  Француженка, одетая желтой Коломбиной, с наивным лицом пела неприличные двусмыслицы, мило коверкая русские слова.
  Санька с Алешкой спросили сосисок и второй графин. Они оба уж не могли его дождаться. Особенно Санька - он уже ехал, нужно было дальше, скорей и скорей. И скорость была в графине.
  Саньке хотелось приютить тоненькую женщину, что сидела за соседним столом, вырвать ее от толстого, и хотелось томительной и отчаянной любви Мирской; мечталось, чтоб она прижалась к нему щекой, обхватила больно за шею и покачивала в такт вальсу, и тогда все, все готов отдать Санька, и все трын-трава, и пусть сейчас отовсюду напирает самое жуткое, а ему будет все равно, и пусть умрут так.
  У Коломбины были такие изящные тонкие ручки, она так ими по-детски вертела, что Санька думал: "Хорошо, чтоб такая прыгала в комнате, а когда кто придет - убирать в шкаф, и никто знать не будет, а он будет чувствовать, что она там сидит, а как уйдут, он ее выпустит, и она снова запрыгает".
  Массивная дама в огромной шляпе с длинным страусовым пером ломилась среди столиков. Санька едва узнал la belle Эмилию.
  И вдруг все оглянулись назад, - Алешка подтолкнул Саньку:
  - Гляди - Мирская!
  Мирская шла в атласном пунцовом платье, окном белел квадрат декольте, на щеках уж не было румянца, черные брови, крашеные губы и алая роза в черных волосах. Пристальные глаза смотрели вперед, она не видела, как ей подставляли стулья у столиков. Санька смотрел во все глаза. И вдруг Мирская повернулась к нему и уперлась черным пьяным взглядом. Не останавливаясь, свернула она к студентам, взяла стул от соседнего столика и села рядом с Санькой. Алешка посторонился, Санька смотрел, не говоря ни слова.
  - Не бойся, - сказала Мирская и стукнула костяным веером по столу, - не разорю: спроси мне пива... больше ничего. - И сама крикнула на весь зал: - Григорий! Дай сюда пива.
  - Ты хлопай этому, - ткнула Мирская Алешку, - он хороший человек. - На сцене жонглер ловил зажженные лампы.
  - Какую сволочь стали подавать, - сказала Мирская, отхлебнув пива, - попробуй. - И она протянула Саньке бокал, намеченный с краю красной губной помадой.
  Санька отхлебнул вместе с помадой - ему думалось: "ее помада".
  - Брось! - крикнула Мирская и ударила Саньку по руке, - бокал упал и разлился на скатерть. - Черт с ним, другой спросим, - говорила Мирская. - Чего вы, дураки, одни сидели? А? Меня ждали? Да?
  - Ждал, - сказал Санька.
  Мирская пьяно покачала головой. Она силилась разглядеть Саньку сквозь муть хмеля.
  Алешка пристально глядел на соседний столик. Маленькая женщина не смеялась, она сидела надувшись и глядела в сторону, запрокинув назад голову; толстяк сидел уже спиной к Саньке; он ворочался, толкал Мирскую; он наваливался сверху на худенькую девицу и что-то говорил ей в ухо, а она отмахивалась сложенной перчаткой, как от овода, от осы.
  - Брось! -сказала Мирская и толкнула толстого. - Как тебя зовут? - обратилась она к Саньке. - Саня, спроси сифон зельтерской. Скорей!
  Санька застучал ножом. В зале официанты метались с посудой, дым от папирос затуманил воздух, общий гул рычал уж напряженной, пьяной нотой, уже все катилось, ехало полным ходом и звенело на ходу.
  Мирская выхватила сифон из рук официанта и, обернувшись на стуле, ударила шипящей струей в жирный затылок соседу.
  Толстый вскочил, закрывая руками шею, отскочила девица, чиновник попятился на стуле.
  - Сволочь! - орала истерическим голосом Мирская. Чиновник мигал - не знал, смеяться или кричать. - Тоже сволочь! - крикнула Мирская и пустила струю чиновнику в лицо. - Сволочи, сволочи! - кричала Мирская.
  Люди поднимались с мест, смотрели на скандал, радостно, с ожиданием. Официанты спешили, пробивались меж столов.
  Алешка встал и схватил Мирскую за руку. Она как будто обрадовалась борьбе - подвывала, вырывала руку с сифоном, и вода фыркала и брызгала в соседей.
  - Уймите пьяную бабу, что за игрушки! - рявкнул солидный бас. Где-то хлопали в ладоши. Мирская выронила сифон и повалилась на стул.
  Официант что-то серьезно шептал ей в ухо. Мирская отмахивалась и болтала брильянтовыми сережками.
  - В отдельный кабинет, господа студенты; неудобно так, знаете... - назидал официант.
  - Позвольте, это ж безобразие, - офицер подступал к Саньке. - Па-аслуш-те. Вы отвечаете за вашу даму. Отввечаете? - Он был пьян и красными выпученными глазами смотрел на Саньку, моргая бровями.
  - Мне нельзя в скандал лезть, понимаешь? - шепнул Алешка на ухо Саньке.
  Вдруг Мирская поднялась со стула.
  - Офицюрус, молчи! Молчи, Ленька! Оставь! Знаешь? - и она закачала пальцем в воздухе. - Идем ко мне! - Она взяла Саньку под руку. И, заметив задержку, самую неуловимую заминку (Санька потом долго это вспоминал), Мирская крикнула: - Ну, проводи, что ли, - она дернула Саньку вперед. Они под руку пошли через зал. Офицер попятился к своему столу. Алешка остался расплачиваться по счету.
  - Ты не студент, ты дурак, - говорила Мирская в самое ухо Саньке, жарко дышала ртом, - и офицюрус дурак, а те... те сволочи... Сволочи! - крикнула Мирская так, что соседи оглянулись.
  Мирская жила тут же в гостинице, и тут в вестибюле ждала ее компаньонка, в ковровой шали, со злым напудренным лицом, с мушкой на щеке. Мирская остановилась в полутемном вестибюле, положила обе руки Саньке на плечи. Она раскачивала его и смотрела ему прямо в глаза пьяными, пристальными зрачками.
  Санька насильно улыбался, он не знал, что делать со своим лицом, и все больше и больше робел, но глядел, не отрываясь, как входил, пробивался в него взгляд пьяной женщины, а Мирская рвалась глазами дальше, до дна. И Санька вдруг почувствовал, как укол, -дошла, и в тот же момент Мирская сильно толкнула его, так что он едва не опрокинулся назад.
  - Иди!
  Компаньонка зло резанула глазами по Саньке и повела хозяйку по ковру лестницы.
  
  
  
  
   Мозуоли
  
  САНЬКА выбежал из вестибюля - красный, ужаленный. Спешил скорей к Алешке. Официант сгружал посуду на поднос. Алешка поднялся навстречу Саньке.
  - Идем, идем, - говорил Алешка, - или лучше я один пойду. Тут ведь шпиков тоже насажено. Здесь, понимаешь, не тронут, а дорогой. Ты иди...
  - Нет, нет, вместе непременно. Ни за что, Алешенька, - говорил Санька, с жаром, с болью, чуть не плача. Алешка сверху глянул на него заботливо.
  - Ну, пошли, пошли. У тебя есть на извозчика?
  На улице уже дернуло первым морозцем, и лужи трещали и булькали под ногами. У Саньки было в кармане двадцать рублей - те, что он отложил: долг портному. Но теперь было важней всего забыть, залить рану.
  - Гони прямо, - сказал он лихачу - одни лихачи и стояли глянцевым рядом вдоль освещенной панели.
  Гордо зацокали подковы по мерзлым камням. Алешка оглядывался. Санька ерзал и жался к Подгорному.
  - Сколько времени?
  Было всего половина одиннадцатого.
  - Куда-нибудь, куда хочешь, только бы выпить, выпить скорей, - просил Санька и ежился на морозном ветру, прятался за толстый зад кучера, он шаром вздувался перед носом седоков.
  Они свернули в людную улицу, и Алешка дернул кучера за пояс:
  - Стой!
  Санька сунул трешку. Подгорный быстро шагал.
  - Сейчас, сейчас. - Он рядил простого ваньку, - Санька не знал таких улиц.
  На извозчике, под треск колес, Санька говорил:
  - Положила руки и качает, и глядит, понимаешь, так глядит, дрянь...
  Алешка кивал головой. Он не все слышал, но не переспрашивал.
  - Нет... Хорошая баба, - говорил Санька, ободрившись.
  - Да знаешь ты: заведись скандал с полицией, с околоточными, меня, брат, в участке б и оставили, - сказал Подгорный в ухо Саньке. - А не это, можно лихо было б этого офицюруса разыграть. Я ведь, знаешь, не отстану, раз уж такое дело...
  - Да черт с ним... Не офицер меня... Э, все равно. Куда мы? Скорей бы!
  Алешка привел Саньку в "Слон". "Слон" торговал до двенадцати. Была суббота, и не только в пьяном низу, но и во втором этаже было полно народа. Слободка пропивала получку.
  Около тихой "музыки" сидело двое почтовых чиновников, и один, маленький и бледный, сидя на стуле, прислонился ухом к ее полированной стенке. Он обнял угол руками и, закрыв глаза, слушал. За шумом не слышно было тихих капель "музыки", и казалось - нелепо спит чиновничек, обнявши деревянный шкаф. Кудлатый дядя бил себя в грудь и в чем-то божился своему соседу, а тот тянул из кружки пиво и смеялся, глядя вбок.
  Но и за другими столами шел всюду жаркий, до пота, разговор, спор, будто кто-то всем задал задачу, крепкую, путаную, и всякий наперебой тужился высказать, вытрясти наружу ее томящий смысл. Мелькали руки, кулаки стучали по столу - утверждали, требовали, и с треском стреляли по соседству бильярды, как беспокойная пальба.
  Алешка огляделся. Ни одного свободного столика. Но он был тут свой и сразу нашел два пустых места у стола. За этим столом сидел солидный рабочий, в усах и с бородкой клинышком. Из-под пиджака выглядывала синяя рубаха с отложным воротником, со шнурочком-галстуком. Он сидел один и пил пиво не спеша.
  - Можно присесть? - спросил Алешка. Рабочий с усмешкой глянул, секунду повременил и сказал с расстановкой:
  - Покамест присядьте, тут двое еще в бильярдной, - он кивнул на дверь, - а придут...
  - Ладно, мы пустим, - сказал Санька.
  - Да уж придется, - рабочий снова усмехнулся и округлым жестом поднес кружку ко рту.
  Саньке хотелось скорей войти в тот хмель, от которого он ждал, что разрешится боль, - как будто Мирская задрала кусок живой кожи и теперь надо или отодрать его прочь, или приклеить на место. Он жадно глотал пиво, как будто он бегом за версту прибежал сюда, в этот кабак. Рабочий поглядывал насмешливо; он был широкий, с широким лицом, и Саньке даже казалось, что он покачивается от напряженной важности. Санька допивал наспех третью бутылку. Алешка пошел потолкаться в бильярдную, и Санька остался один на один с рабочим. Саньку стало раздражать - с чего это такое презрительное величие: глядит иронически и молчит. Санька поглядел, куда б пересесть. Но сейчас же спохватился: "Ни за что! Подумает, что не выдержал, удрал. Надо спокойно. Спрошу что-нибудь. Просто".
  У Саньки мутилось в душе от хмеля, от обиды. Он, глядя рабочему в глаза, сказал:
  - Вы на заводе работаете?
  - Да, работаем, - сказал, не спеша, рабочий, - не баклуши бьем.
  - А кто же баклуши бьет? - Санька нагнулся через стол.
  - А те, кто не работает, - с расстановочкой ответил рабочий и солидно чмокнул из кружки пиво. Он все насмешливо глядел Саньке в глаза. Глаза говорили: "Эх, вы, свистунчики!"
  - По-вашему, студенты не работают? - спешил Санька. - Нет? Иной студент бедней вашего. По урокам весь день легко, думаете, зарабатывать... и учиться?
  - Как мы учились, так одни подзатыльники и зарабатывали, - и он назидательно помотал головой, - вот-с как! Три рубля зря не дадут. Мозуоли. - И рабочий сунул через стол обе ладони к самому носу Саньки. Он подержал их так с минуту.
  - Студент тоже, - начал Санька - ...вы ведь не знаете... В это время подошел молодой с кием в руке. Он налил себе в стакан пива и залпом выпил.
  - Да-с, мозуоли, - сунул снова ладонь рабочий Саньке.
  - Ты что, - спросил что был с кием, - форсишь или плачешься? Они тебе все одно не пособят. - Он налил еще стакан. - Дай ты мне еще двугривенный - продулся, понимаешь? Да дай, что тебе - жалко? Я ж тебе в получку отдам... сколько за мной? Шесть гривен?
  Но солидный глядел в стол и мотал головой.
  - Черт с тобой, - сказал игрок. - На кий, не играю, - он передал кий, и какая-то рука схватила, унесла. Он стал переворачивать себе в стакан остатки из бутылок.
  Санька долил из своей.
  - Чего ты человеку мозолями тыкал? - заговорил игрок. - Студент только и есть, кто за нашего брата. Тоже высылают, не надо лучше.
  - Тебе пива налили, ты и пошел заливать, - сказал солидный.
  - Да плевал я на все и на тебя вместе.
  Он допил стакан и сорвался к бильярду. Алешка не шел, и Санька не мог сидеть один с этим человеком, - он опять стал с усмешкой нажимать на Саньку глазами. Санька не мог собрать в себе сил, он не знал - заплакать ему или ударить бутылкой по голове этого человека. Санька вскочил, чтобы идти в бильярдную.
  - А за пиво ваше мне, что ли, платить? Бутылки подкинут и гайда! - сказал рабочий. - Маменькины сынки!
  У Саньки уж были слезы на глазах; он, что было силы, стучал о стол, звал полового.
  Санька втиснулся в бильярдную. Народ густо стоял вокруг игры, гудели, подкрякивали шарам:
  - А ну-ну. Ну, еще! Ах, черт! Ну, что скажешь?
  Игрок прицеливался в рискованный шар, все на секунду стихали, мерили глазами ход, шар с треском бил в лузу, - и опять гам.
  - Так его! Теперь туза, туза режь.
  - Не учи!
  Санька искал Алешкину шинель. Алешка в углу, в табачном дыму, еле был виден за толпой. Он горячо говорил с каким-то рабочим в черной тужурке. Рабочий смотрел вниз, улыбался весело и лукаво и одобрительно тряс головой - круглой, стриженой. Алешка ткнул рабочего в плечо и протиснулся к Саньке:
  - Идем, идем, сейчас пойдем, - встревоженно-заботливо сказал Алешка.
  - Выпить, выпить бы... совсем, - со злой болью сказал Санька; он обиженно, хмуро глядел вокруг.
  Алешка кивнул рабочему, который не сводил с него глаз, взял Саньку под руку и потащил вниз. На лестнице рабочий догнал их.
  - Знакомься - Карнаух, - сказал Алешка.
  Карнаух дружески улыбнулся Саньке, и улыбнулся весело, глянул живыми, умными глазами, будто хотел сказать: "Вот сейчас штуку отдерем, никто не знает, мы одни".
  - Выпить хотите? Насовсем? Простое дело: у стойки сотку столбыхнуть, пятак всего, а вино на пиво - диво.
  Он распахнул дверь вниз. Внизу стоял такой густой рев, что Саньке показалось, что не пробраться через это орево, будто забит весь воздух криком, и больше места нет. Тут были все в поту, в жару, красные, все орали хриплыми голосами, чтоб расслышать друг друга. Кто-то схватил Саньку за шинель и кричал:
  - Нет, пусть студент вот скажет, справедливо это или нет. Господин студент! - Пьяный встал, качнулся, сосед толкнул его на стул.
  В конце трактира сквозь дым и пар было видно, как человек стоял во весь рост - взлохмаченный. Размахивал шапкой, разевал рот - песни не было слышно за стеной крика.
  Карнаух впереди пробивал путь к стойке, и, когда Санька дотянулся до мокрой скатерти с объедками огурцов и колбасы, там уж стоял бокал с водкой - "большая", как звалась эта мерка в трактире.
  - Вали и пошли, - сказал Карнаух.
  Он следил, как Санька неумело, глотками, пил водку, будто лимонад.
  - Огурца пососите, - ткнул пальцем Карнаух. Но Саньке было противно лезть в эту тарелку, где грязными кружочками были навалены резаные соленые огурцы.
  У дверей саженного роста швейцар, в пиджаке и фуражке с темным галуном, стоял, лениво прислонясь к притолоке, и сплевывал на пол семечки.
  На улице показалось тихо, как в могиле, даже уши тишиной заложило, а свежий воздух холодной водой какой-то чудился Саньке. Алешка вел его под руку и о чем-то говорил вполголоса с Карнаухом. Хмель грузно наседал на Саньку, подкашивал ему ноги. Он уж начинал спотыкаться, и Карнаух взял Саньку с другой стороны.
  - Мозу-оли! - вдруг выдыхал Санька слово. - А если у меня... Алеша, пусти руку.
  Санька растопыривал пятерню и, выпячивая губы, выводил голосом:
  - Мозу-оли!.. Сволочь какая!
  - Да ты не ори, - смеялся Карнаух, - мозуоля! Наступил ему кто?
  Они с Алешкой вели Саньку по темным слободским улицам. Санька спотыкался о мерзлые комья грязи. Его то бросало вперед, как будто он бежал с крутой горы, то вдруг откидывало назад, и он останавливался. Первый раз он был пьян совсем.
  Потом за какой-то порог зацепился Санька, чуть не упал - очень не хотелось вставать. Повис на чьих-то руках. Больно и тошно вонзилась лампа в глаза. Санька сел - черт его знает, что оно под ним было, но мутно голову клонило куда-то в омут, и вот понеслось и закружилось в голове. Санька сжал глаза, съежился, поджался, чтоб как-нибудь укрепиться в этом вихре, и коснеющей рукой поднял ворот шинели, - его трясло от холода мелкой, тошной дрожью. И захотелось согреться, прижаться , и до слез стало жалко себя - как собака в осенний дождь в холодной грязи. И вдруг почудилось, как жарко в ухо говорит женский голос, и где-то внутри тепло запело:
  
  Пусть цветы мои,
  Нежный аромат.
  
  И так захотелось прижаться к теплому и чтоб кто-нибудь согрел и пожалел. Но все это острой секундой промахнуло в груди, и Санька провалился в хмельные потемки.
  
  Сквозь муть, сквозь обрывок сна белой полосой прошло сознание, холодное, прозрачное, как утренняя вода. Санька, не открывая глаз, слушал, как осторожно звякала посуда и глухо говорили жующие голоса. Но думать было больно и тошно: все равно, там увижу, что. И Санька перестал напрягать внимание, и как теплой водой его залил сон.
  Наконец Санька открыл глаза. Прямо перед ним на грязных обоях весело и уверенно жило солнечное пятно. Казалось, шевелилась и дымилась мохнатая бумага. Санька, не двигаясь, глядел на живые разводы и пятна и слышал густой, ровный голос колокола, далеко за окном.
  Звякнула щеколда, и незнакомый голос осторожно спросил:
  - Что, все спит?
  - Полным ходом заваливает.
  "Где это я?" - подумал Санька. Без страха подумал, с тягучим интересом, и пошевелился.
  - Да не! Валите, спите, - услыхал он над собой.
  Санька поднял больную голову и огляделся. Совершенно незнакомая комнатка, и совершенно незнакомые люди. Санька растерянно спешил сообразить, как он сюда попал. Он смотрел то на молодого в чистой белой рубашке в полоску, то на другого постарше, что снимал пальто и живыми заигрывающими глазами глядел, теребил Саньку.
  - Скажите, вы не знаете, где это я? - сказал Санька и сел на кровать в своей шинели с поднятым воротником.
  Оба человека рассмеялись. Молодой парнишка гоготал в голос.
  Санька мотал головой, голова трещала, и тошная муть поднималась изнутри.
  - Голова? - спросил участливо старший. - Враз поправим. А мозоля не болит? - И он засмеялся.
  Как в открытое окно, сразу глянул на Саньку "Слон", гомон и звон.
  - А Алешка?
  - Алексей ушли, - сказал молодой парень и переглянулся со старшим.
  Но старший рылся уж в карманах пальто, лазил по кармашкам тужурки, брякал медяками.
  - Сейчас поправим.
  - У меня деньги есть, - сказал Санька через силу и полез в тужурку.
  - Не надо, зачем? Новое дело. Мы сейчас!
  - Сорок семь... Полтинник надо. Да говорю - не поверит она, - слышал Санька, как сговаривались хозяева.
  - Ну, давайте три копейки, коли есть, и квит. Санька хотел достать и рассыпал по полу мелочь. Молодой сорвал со стены шапку и выбежал.
  - Сейчас я чайник поставлю, - сказал старший и выскочил следом, бренча жестяной крышкой. Санька снова повалился на кровать.
  
  
  
  
   Червяк и машинка
  
  САНЬКА сидел за столом, против окна, на солнце. Он ежился в шинели внакидку. Дмитрий Карнаух сидел в углу, наливал чай. Солнце просквозило золотую струю, и пар, переваливаясь, не спеша, крутясь, поднимался в луче.
  Полбутылки водки и толстая граненая рюмка стояли перед Санькой. Ему тепло было смотреть на чай, а Карнаух кивал на бутылку:
  - А вы вторую! Ни черта, что не лезет, а вы ее нахально. Ей-богу, налей! - крикнул он парнишке. Санька, содрогаясь, выпил вторую, он никогда не опохмелялся.
  - Да, да, - говорил Карнаух, подставляя Саньке стакан, - нарядили мы его в твинчик, поверх надели дипломат, вроде бушлатика, я ему брюки свои дал, шапку-невидимку, и стал наш Алешенька вроде кузнеца Вавила, - и Карнаух загоготал, - смех, ей-богу! Паспортина железный. Он мне в "Слоне" говорит: "Полет надо делать". Я ему говорю: "Вались ко мне и утром шагай до Ивановки", там на машину и понес. Там люди есть.
  Санька держал стакан чаю, жег и грел руки.
  - Фартовый, - сказал парнишка, дуя в блюдце. - А вы вместе учитесь?
  - Да! А стойте, - вдруг живо сказал Карнаух и лукавой искрой бросил на Саньку, - вот-вот. Я про червяка.
  - Да ты брось, - сказал паренек, - у человека голова болит, и ты с червяком своим! - И подсунул свою чашку Карнауху.
  - Да чего, пускай они пьют, а я буду рассказывать, - Карнаух наслонился на стол. - Вот червяк, - он вытянул указательный палец, - и этого червяка я в землю. - Карнаух накрыл палец другой рукой, крепко прижал ладонью к скатерти. - И вот ему ползти. А, что ты скажешь?
  - Да брось ты, пристал! Налей чаю-то!
  - Сам наливай, - бросил Карнаух, не обернувшись; он в самые глаза глядел Саньке. - И вот сзади тебя земля, спереди земля, с боку, с другого. А ему ползти. Кабы в запасе был кусок пустопорожнего места, так он бы сейчас землю туда бы пересовал и сверлил бы ход вперед. А? А ежели вот вплотную, - и Карнаух прижал со всей силы палец, так что скрипнул стол. - Поползет он? Нет? - И он щекотал Саньку своими живыми зрачками.
  - Должен поползти... - сказал Санька, помедля.
  - Должен! - крикнул Карнаух. Он вскочил со стула. - А если я тебя в кирпичную стенку замурую и должен ты ползти, - куда ты, к черту, сунешься? Ха!
  Карнаух весело и задорно глядел на Саньку.
  - Замуруют тебя, погоди, - бормотал парнишка, тянулся за чайником.
  - А он ползет, стервец. Ползет, как прожигает. Я опробовал. - Карнаух сел. - Выбрал я такой, сказать, ящик, - он огородил на скатерти руками четырехугольное место. - Земли туда натрамбовал, поймал червяка, туда его, сверху опять землей. Намочил, нагородил три кирпича. - Карнаух показал над столом рукой. - Дал ему сутки сроку, - пусть, как хочет.
  - А он, скажи, у меня и подох наутро, - ворчал парень.
  - Ну, скажите, прохвост! Уполз ведь в самый угол, - еле сыскал, - в самый, что есть, низ прокопался. Жрет он эту землю? Черт ведь его знает. Вот вы скажите, - знаете, как это он? А?
  - Понемногу, расталкивает кусочки... - начал Санька.
  - Да нате вам червяка, - Карнаух заерзал на стуле, огляделся, нет ли где, - возьмите вы его, растолкайте-ка червяком, не то землю, а вот хлеб, сказать, этот. Он же тля-мля, вроде ничего - кисель. А вот, гляди! - Карнаух весь засветился. - А вы говорите тля-мля, вот и тля!
  - Не знаю, - сказал Санька, глядя как в блюдечке, в чае, жмурится солнце, - не знаю, не читал как будто про это. Наверно, есть где-нибудь в книгах.
  - А самая лучшая книга, - вскочил Карнаух, - во! - Он повернулся к полке и достал толстый переплет, из которого торчали замусоленные углы страниц. - Во! - Карнаух хлопнул ладонью по книге. - Книга Верна. Уж верно, не верно, а что здорово, так да. Читали?
  Санька открыл книгу и узнал знакомые картинки из "Капитана Немо" Жюля Верна.
  - Вот бы такую штуку смастрячить. Набрать ребят - уж чтоб во! - Карнаух выставил кулак. - И пошел под воду. А?
  - А там здорово набрехано? - заглядывал Карнаух Саньке в глаза, когда тот переворачивал страницы; милой и сердечной казалась ему эта книга на скатерти с синими линялыми кубиками. - Вот мне Алешка говорил, - продолжал Карнаух, - что вы там в лаборатории все. Да?
  - Да, я химик, - сказал Санька, едва отрываясь от затасканных иллюстраций.
  - Это что же?
  - Да вот узнаем, что из чего состоит.
  - Состав?
  - Да, да, состав. Разлагаем.
  - А вот лист - тоже можно знать, из чего составлен? - Карнаух сорвал листок герани с подоконника и расправил на скатерти перед Санькой.
  - И лист тоже.
  - Разложить?
  - Да, разложить.
  - В пух? А потом снова скласть, чтоб обратно лист вышел? - Карнаух совсем зажегся и, запыхавшись, спрашивал Саньку.
  - Нет, не можем.
  - Вот что, - сказал упавшим голосом Карнаух и бросил лист на подоконник.
  - Нет, некоторое можем. Вот можем запах сделать. Фиалковый или ландышевый, и никаких цветов за сто верст пусть не будет. Все в баночках, в скляночках.
  - И настояще фиалками будет?
  - В точности, - сказал Санька с удовольствием.
  - Ах ты, черт! - Карнаух отвалился в угол на стул и с треском тер рука об руку. Он уж с благодарным восторгом глядел на Саньку. - И до листа дойдут. Дойдут. - Он стал искать лист на подоконнике. - А вот что я вам покажу...
  - Я пойду, - сказал парнишка и встал. Он протянул Саньке руку, уважительно и крепко пожал. - Ты с ключом, Митька, не мудри, ну тебя к дьяволу, а положи просто под половик. Что у нас брать-то? А то сезам устроишь, хоть у соседей ночуй.
  Карнаух рылся в крашеном шкафчике, что висел в углу на стенке. Наконец он вернулся к Саньке и поставил на стол машинку. Она была тонко и мелко сделана, отшлифованные части сияли на солнце. Санька с любопытством оглядывал машинку и чувствовал, как напряженно глядит из-за спины Карнаух.
  - Что это, по-вашему? А? - спросил, наконец, Карнаух. Санька молчал и заглядывал сквозь рычажки и колесики.
  - Ну, а так? - Карнаух пальцем шевельнул в машинке, и она сделала движение. - Что? Не понимаете? Ну, ладно. Она не кончена. Как готова будет, позову смотреть. - Он бережно взял машинку и, любуясь дорогой, поставил в шкаф.
  Солнце стало уходить со стола. Санька поднялся идти.
  Он теперь оглядел всю комнату. Две узких кровати, стол, три стула, полка и висячий шкафчик, - Санька все уж тут знал. Он заметил на стене вырезанный из журнала портрет Пастера и рядом с ним голландской принцессы Вильгельмины.
  - А красивая баба, - сказал Карнаух, - мухи уж только попортили, сменить пора, - и содрал Вильгельмину. Карнаух проводил Саньку до конки.
  - Уж слово дали, так буду ждать, - он до боли даванул Саньке руку.
  
  
  
  
  
  Седьмая
  
  ПО ПУСТОЙ, блестящей от дождя мостовой трясся на извозчике Башкин с городовым. Городовой сидел, съехав на крыло пролетки, оставив сиденье Башкину. Рукой он держался за задок и подпирал спину Башкина. От этой мокрой, твердой, деревянной шинели, от крепкой, как спинка, руки городового, от толстого красного шнурка, тяжелого, как железный прут, и от мокрых, как будто металлических, голенищ на Башкина вдруг пахнуло твердой силой, силой кирпичного угла. Первый раз Башкин был рядом с городовым и подумал с тоской, с почтительным страхом: "Вот они какие, городовые-то".
  Извозчик методично и лениво подхлестывал клячу. Холодный дождь с ветром резал навстречу. Башкину стало холодно, и он калачиком засунул руки в рукава. Он не решался заговорить с городовым - нет, ни за что, такой не ответит.
  Башкин не знал, как ему сидеть: то он наклонялся вперед, то отваливался на руку городового. Наконец он съежился и вобрал голову в плечи, поводя спиной от озноба.
  - Ничего, недалече уж, сейчас приедем, - сказал городовой. - Погоняй, ты. - Городовой сморкнулся и подтер нос дубовым мокрым рукавом шинели.
  Извозчик стал перед воротами большого дома.
  - Пожалуйте, - сказал городовой. Калитка отворилась им навстречу в железных воротах и резко хлопнула сзади.
  - Прямо, прямо, - командовал сзади городовой, - теперь направо.
  Башкин вошел. Каменная лестница вела вверх - обыкновенный черный ход большого дома. Два жандарма и какие-то хмурые штатские стояли внизу.
  - Прямо, прямо веди, - сказал жандарм; он ткнул маленькими глазками Башкина. Городовой сзади слегка подталкивал Башкина в поясницу, чтоб он шел скорее. По коридору Башкина протолкал городовой до конца и тут открыл дверь.
  В большой комнате с затоптанным полом стояли по стенам деревянные казенные диваны. За письменным столом сидел в очках толстый седой человек в полицейской форме, с бледным, отекшим лицом. Он едва глянул на Башкина и уперся в бумаги.
  - Привез с Троицкой... - начал хрипло городовой.
  - Обожди! - сказал полицейский в очках. Он переворачивал бумаги. Городовой вздохнул. Они с Башкиным стояли у дверей.
  Двое штатских в пиджаках поверх косовороток стояли, заложив руки за спину, и деловито и недружелюбно щурились на Башкина.
  - Башкин? - оторвался от бумаг полицейский и глянул поверх очков брезгливым взглядом. У Башкина не нашлось сразу голоса.
  - Ба-башкин, - сказал он, сбиваясь, хрипло, невнятно.
  - Бабушкин? - крикнул через комнату полицейский. - Не слыхать. Подойди! Башкин зашагал.
  - Я в калошах, ничего?
  - Подойдите сюда, - сказал полицейский, разглядев Башкина. - Так вы кто ж? Башкин или Бабушкин? Как вы себя называете?
  - Моя фамилия Башкин. - Башкин снял, подержал и сейчас же опять надел шапку.
  Полицейский макнул перо и стал что-то писать.
  - Принял, иди, - сказал он городовому. Городовой вышел.
  И Башкин почувствовал, что теперь он стал совсем один, он даже оглянулся на дверь.
  - Обыскать, - сказал полицейский. Оба штатских подошли к Башкину.
  - Разденьтесь, - говорил полицейский, не отрываясь от писания.
  Башкин снял пальто, шапку, - их сейчас же взял один из штатских. Он вынимал, не спеша, все из карманов и клал на письменный стол перед полицейским: и хитрые старухины ключи, и грязный носовой платок, и билет от последнего концерта.
  - Вы раздевайтесь! Совсем! - покрикивал полицейский, рассматривая ключи. - Все, все снимайте.
  - Сюда идите, - сказал деловым, строгим голосом другой штатский и показал на деревянный диван.
  Башкин покорно пошел. Он то бледнел, то кровь приливала к лицу. Он остался в белье.
  - Ничего, я так посмотрю, - сказал штатский и твердыми тупыми тычками стал ощупывать Башкина.
  - Я прочту, распишитесь, - сказал полицейский. - "Задержанный в ночь с 11 на 12 декабря у себя на квартире и назвавшийся Семеном Петровым Башкиным..."
  - Я в самом деле Башкин, я не называюсь...
  - А как же вы называетесь? - перебил полицейский.
  Башкин стоял перед ним в белье, в носках, на заплеванном, затоптанном холодном полу, колени его подрагивали от волнения, от конфуза, он не знал, что отвечать.
  - Ну! - крикнул полицейский. - Так не путайте, - и он продолжал читать: "При нем оказалось: носовой платок с меткой В..."
  - Это французское Б! - сказал Башкин.
  - Чего еще? - глянул поверх очков полицейский.
  Штатские прощупывали швы и ворот на пиджаке и зло глянули на Башкина.

Другие авторы
  • Лесков Николай Семенович
  • Энгельмейер Александр Климентович
  • Борн Иван Мартынович
  • Калашников Иван Тимофеевич
  • Брусянин Василий Васильевич
  • Малеин Александр Иустинович
  • Мраморнов А. И.
  • Энгельгардт Николай Александрович
  • Новицкая Вера Сергеевна
  • Межевич Василий Степанович
  • Другие произведения
  • Лесков Николай Семенович - Старые годы в селе Плодомасове
  • Джером Джером Клапка - Дневник паломника
  • Одоевский Владимир Федорович - Мартингал
  • Перцов Петр Петрович - Рец.: В. Розанов, "Опавшие листья", Спб., 1913
  • Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович - 5. Последний приход Дёмы
  • Розанов Василий Васильевич - В междудумье
  • Белоголовый Николай Андреевич - Стихотворения
  • Кривич Валентин - Заметки о русской беллетристике
  • Ричардсон Сэмюэл - Английские письма, или история кавалера Грандисона (Часть первая)
  • Андреевский Николай Аркадьевич - Н. А. Андреевский: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 119 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа