Главная » Книги

Житков Борис Степанович - Виктор Вавич, Страница 28

Житков Борис Степанович - Виктор Вавич



вот дворник, так пусть он скажет.
  Дворник уж ворочал ключом.
  - Это управляющий Брещанского? - Санька сделал твердый голос.
  Дворник не отвечал, он пропускал управляющего, пропускал возчиков.
  - Да я спрашиваю, - крикнул Санька, - управляющий прошел?
  - Знаю, кого пускаю, - буркнул дворник и хлопнул калиткой.
  Санька неистово задергал звонок.
  - Сейчас сказать, кого пустил, - кричал Санька. - Сейчас же дам знать в комитет! А черт тебя! - и Санька с яростью дергал звонок.
  - Тс! Тс! Не шумите! - и снова управляющий выбежал на улицу. Санька бросил звонок. - Андрей, Андрей! - звал управляющий. Дворник нехотя шагал. - Вот скажите им, кто я. Скажите! Что? Вам трудно?
  - Да говорено - управляющий. А он кто здесь, нехай скажет.
  - Тс! Тс! - управляющий присел, прижал ладони к уху. Он быстро взял Саньку под руку. - Слушайте, все может быть. Мне сказали, что все может быть. Одним словом, надо перевезти немного товару на склад. И не надо шуму, не надо из этого делать тарарам.
  - Почему тайком? - Санька стал, они были на углу.
  - Ой! - вздохнул управляющий. Он снял котелок, обтер лоб. - Ну, вы не знаете, так я удивляюсь. А я не могу говорить. Идемте, я покажу документ, и ей-богу же я не имею времени, там товар. Вы же понимаете, какой наш товар? Раз - в карман! - и я знаю? Тысяча рублей! - и он тянул Саньку назад к воротам.
  Возчики уж носили забитые ящики, тихо ставили на подводы. Еще какие-то люди в шляпах суетились около подвод. Подводы отъезжали не гремя, шагом, в воротах с фонарем стоял дворник. Санька глядел с угла на работу.
  "Черт его знает, а вдруг кража? Спросить, спросить документы? Непременно".
  Санька сунулся в ворота.
  - Куда? - и дворник взял Саньку за рукав. Санька вырвал руку.
  - Да ты!..
  - Тс! Ша, ради Бога, - и управляющий бегом подбежал к Саньке. - Что? Что скажете? Документ? - и он бросился рукой в карман. - Вот, вот! - и он тыкал под фонарь паспортную книжку - Гольденберг.
  - Да на черта вы стараетесь, квартальный какой, самого в участок...
  - Тс! - Гольденберг замахал руками.
  - Пятьдесят два! - мазнул дворник фонарем у Санькиного лба. - Скольки вас на фунт? - ворчал дворник.
  - Только не надо шуму! - шептал управляющий, и он побежал в глубь двора к освещенной двери.
  Было уже почти светло, когда тронулась последняя подвода. Санька прислонился к стене, глядел, как дворник приподнял шапку, поклонившись управляющему. Потом обернулся к Саньке, глядел сощурясь и накосо погрозил толстым ключом, как палкой. И вдруг Гольденберг соскочил с подводы, побежал, придерживал на бегу котелок. Он схватил за руку Саньку:
  - Покойной ночи! Я говорю - идите спать! Идите спать, дорогой студент. Ради Бога, идите скорей спать. Ой, честное слово вам говорю. - И он повернулся и быстро засеменил, догонял подводу.
  Совсем рассвело, проснулись вывески, заговорили слова. Из большой двери, из "Московской", вышел швейцар. Глянул, сморщась, на небо и перевел глаза на Саньку.
  - За городового! - крикнул швейцар через улицу и улыбался, пока Санька кивал головой, что да, да, за городового. Швейцар в пиджаке поверх ночной рубахи, с галунами на фуражке, вот идет к Саньке, стал на краю тротуара, Санька зашагал навстречу.
  - А что, ночью тихо было? - швейцар ежился на холоде, совал руки все глубже в карманы. - Тихо, значит. Надрались-то за день. Иди греться, - и швейцар кивнул на дверь. - Аль проверки ждешь? Ну, посля заходи. - И швейцар бежком поспешил к дверям.
  Санька бодро зашагал по мокрому асфальту, шлепал в лужи полной ногой. Вот просеменил по панели какой-то в пенсне, спешит куда-то, шеей на ходу вертит. Мальчишка вон какой-то почти бежит. Санька смотрел вслед. Мальчишка оглянулся - еврейчик - кричит что-то Саньке, завернул голову назад. Не понять. Санька улыбался ободрительно, кивал головой. Помахал рукой - вали, вали, мальчик! Мальчишка побежал, заработал локтями. Подвода с грохотом пересекла улицу, ломовой нахлестывал лошадь - та задробила мохнатыми ногами. Было восемь часов, Санька ждал смены. Вон бегут какие-то. По тротуару. Душ пять. Сюда, сюда бегут. Санька остановился, смотрел им навстречу. Они махали руками и запыхавшимися голосами кричат что-то. Сворачивают за угол, кричат что-то Саньке и машут, машут. И вдруг из дали улицы флаги, толпа ровным строем перегородила улицу, идут, идут, все простонародье будто. Широко, спешно идут, вот уж голоса слыхать, вскрики. Санька стоял посреди улицы, не отрывая глаз, глядел на толпу. Вон впереди в бороде машет на ходу палкой, все, все с дубинами.
  - Что это? Что это? - кто-то бросился вбок, бежит наискосок, а впереди маленький, как мышь, бежит - мальчик, мальчик!
  Ахнула вскриком толпа - догонит, догонит! Санька бросился вперед, глядел на мальчика, видел, как оскалилось лицо, и вмиг мелькнула дубина, и мальчик с красным потоком из головы пролетел мимо Саньки, и красная полоса за ним на черном асфальте.
  - Бей! Бей студа! - и сразу вырвалось много, и Санька глянул в глаза - все, все могут, и живая предударная радость.
  Санька стал на бегу, и вот один уж набежал, стал в одном шагу и замахнул за спину железную полосу, глазами втянул в себя Саньку - миг - тянет назад - далеко замахнул - тяжелая, от ставней. И еще бегут. И вдруг сама нога Санькина брыкнула, ударила в живот того, что с полосой. Санька не чуял силы удара, его повернуло и понесло прочь, будто не ноги, а сам несся, ветром, духом, свистело в ушах, и страх визжал сзади.
  - Бей! Бей жидов!
  Санька видел только впереди швейцара у дверей, будто манит рукой - у "Московской", он влетел, внесло его в двери, он не заметил, как внесло на третий этаж. Он слышал, как страх грохотал у дверей, кто-то бежал по лестнице, и хлопали испуганные двери в коридорах. Какой-то военный бежит по коридору, застегивается.
  - Туда! Туда! - машет Саньке в конец коридора, и Санька побежал по коридору, и вон дверь открыта, женщина, дама в дверях, отступила, пропускает.
  - Сюда! - как издалека слышит Санька. Он сел на диванчик, глядел на даму и на все вокруг, и тер руки, и как будто сто лет уж эта дама смотрит на него, сдавила брови, рассматривает. Говорит что-то. Непонятно. Не слышно.
  - Шинель, шинель скиньте! Шапку сюда! - Она сама сняла шапку, и Санька сдирал с себя шинель, как в первый раз в жизни, отдирал рукава от рук, как приросшую шкуру.
  - Хорошо, что штатское на вас.
  Санька вертел головой, оглядывал все, и глаза не могли остановиться.
  Дама вешала пальто в шкаф.
  - Мой муж сапер, подполковник, никто не посмеет! Сядьте! Сядьте же! - и она пригибала за плечо Саньку к стулу.
  И вдруг с улицы крик ударил в окно. Дама проворно вертела ручку, распахнула балкон, и свист и вой полохнул в комнату.
  - Прошли! Прошли! - крикнула дама Саньке и помахала рукой.
  - Фу! Не могу! - вдруг крикнул Санька. Он, как был, без шапки, бросился вон из номера.
  Он сбегал вниз по лестнице, - перегнувшись через перила, саперный подполковник громко говорил, отдувался:
  - ...и никого не выпускай тоже!.. Вовсе... дверей не отпирай! Понял?
  И он поднял голову, увидал Саньку, пошевелил бровями.
  - Дай-ка лучше ключ сюда!.. Мне дай ключ! Давай!
  Швейцар подымался вверх, подбирая спереди полы ливреи.
  Заперли! И радость тайком пробежала под грудью, и Санька неспешно шагнул с последних ступенек в шум голосов внизу в вестибюле, люди быстро, глухо говорили все вместе, в пиджаках поверх ночных рубашек. В купальном халате, с актерским лицом, толстый тряс серыми щеками и говорил: "Погром, погром, кишиневский погром... кишиневский..."
  - Где же полиция? Где полиция? - дама дергала Саньку за руку, придерживала на груди капот. - Скажите, что же смотрят?
  Мужчины теснились к стеклу двери, присели, головы в плечи.
  - Да не напирайтеся на дверь! - вернулся швейцар. Он отталкивал, пихал ладонью в грудь людей, а они не отрывали раскрытых глаз и пятились. - Да камнем кто шибанет, и тогда... - швейцар вдруг оглянулся на топот за окном.
  - Казаки! Казаки! - крикнули сзади.
  Швейцар схватился за вторую дверь, Санька помог отодвинуть людей и помог припереть дверь, хоть и не надо было. Швейцар вертел ключом, он глянул на Саньку и чуть мотнул головой, сказал тихо:
  - Пятьдесят второй? - и мотнул головой, чтоб идти.
  Санька шел за швейцаром, и мутный воздух бился в груди, и как будто задохнулась голова и ноги не свои, чужие пружины. Швейцар снял с доски ключ, пошел на лестницу. Санька шел рядом, и ноги поддавали на каждой ступеньке. Швейцар открыл номер, пустой, прохладный, и вот дверь, угловой балкон.
  - Отсель видать, - сказал швейцар тихо. Санька глядел из безопасности, со второго этажа, швейцар стоял рядом.
  - Скамейку из сада волокут, ух ты, мать честная!
  Казаки стояли в строю на той стороне у городского сада, казачий офицер переминался на лошади, а впереди густая толпа, и вон сквозь толпу колышется на руках скамейка, тяжелая, серая - вон четверо несут, к магазину, к ювелирному, Брещанского. И от крика загудели в номере стекла.
  - Гляди! Гляди! - швейцар встал на цыпочки. - Ух ты! Раз!
  "Грум!" - ухнула железная штора в окне магазина. Санька смотрел, как четверо размахивали скамейкой, били, как тараном, другие садили ломами под низ, видел, как стервенели, краснели лица, тискались к окну еще и еще.
  - Собьют, собьют, истинный крест, собьют, - шептал швейцар, - сносчики, ей-богу, сносчики это... вот истинный Господь, собьют...
  Вдруг камень ляпнул в большие часы над тротуаром, и стекло дребезгом посыпалось сверху, и пустота с палочкой оказалась в часах, как обман. И в часы полетела палка - обрезок трубы, под часами уж пусто, и еще, и еще летят камни в часы, и вдруг все сперлись, хлынули к окну.
  - Говорил, собьют! - кричал швейцар. - Ух лезут!
  "Что ж я мог бы сделать? Что сделать? - и Санька топнул ногой, и нога дернулась и подкинула Саньку. - Фу, черт!" - Санька отошел от окна, шагнул шаг и снова круто повернул к окну.
  - Пойду, пойду! - громко заговорил Санька. - Есть ход? Есть? - дергал он швейцара за плечо. Швейцар глядел.
  - Чего это?
  - Ход, ход! Ну, черный ход, есть? Есть же? Я не могу, понимаешь?
  - Насчет чего идти? - Швейцар мигал глазами. - Куда же идти?
  - Пошли! - Санька схватил швейцара под локоть.
  - Ну-ну... чего? Не надо.
  Они вышли на лестницу, снизу подымался густой говор, крик, и колкой икотой всхлипывала женщина:
  - Айп!.. айп!
  Санька рвался за швейцаром через людей, сквозь слова и крики, мимо этого вопля женского.
  - Да здесь, здесь, в двух шагах, на Круглом базарчике убивают! - губами выпихивает слова совсем белый человек. - Пойдите, - мотнул вверх головой, - от меня видно, - и сверху втек холод в Саньку, но он рвался за швейцаром.
  - Да не лезь так, - и швейцар в узком коридорчике рвал пальцем за крахмальный воротник, и Санька срывал, выпутывал воротник, галстук. Остановился, обрывал манжеты.
  - Стой! Картуз, сейчас картуз! Стой тут! - и швейцар бросился бегом назад. Санька чувствовал, как руки то слабели, то рвали полотно, как бумажку; швейцар уже надевал картуз Саньке на голову.
  - Ворот вздыми - так! Хорош! - Швейцар отомкнул дверку, ступенька вверх, вот дворик, и вон через забор высокий дом в проулке и люди во дворике вверху - там балкон, и люди мечутся на балконе в четвертом этаже, в высоте. Санька подошел к воротам, и вся кучка людей присунулась к нему, вцепилась глазами. И дворник, с бляхой - дворник.
  - Кто есть?
  - Пусти, по делу, ведено! - Швейцар, должно быть, кричит. Санька смотрел только на ворота, и дух колом стоял в горле. Дворник лез ключом в замок и прицеленным взглядом держал Саньку. - Пущай смело, свой человек!
  
  
  
  
  
   Они!
  
  ВОРОТА чуть приоткрылись, и Санька ступил в проулок И в ту же минуту сверху с балкона напротив:
  "Дап! дап!" - стукнули револьверные выстрелы. Санька видел, как человек совсем присел к балкону и стрелял через решетку, руку вбок. Стреляли туда, где стояли у городского сада казаки. И толпа отхлынула за угол. Санька сделал несколько шагов под стенкой, и вдруг сзади громом в проулке ударили, лопались выстрелы. Санька вжался в стенку, в дом. Он видел краем глаза, как стреляли с коней казаки, в проулок, вверх, в окна, вдоль улицы. Санька видел ворота напротив. Старик-еврей, с белой бородой, белыми худыми пальцами царапал железные ворота, скреб судорожно щелку и вот затряс головой и тычет, тычет пальцем в замочную дырку и вертит, как ключом, и бьется на месте всем телом о ворота - насквозь, насквозь хочет. Заклецали подковы, казак едет, карабин вруке, увидит, сейчас увидит. Санька вжал затылок в камень, глядел на старика, старик замер, лицом в ворота.
  - Что стоишь? Жид, что ли? Эй! - Саньке это кричит и карабин поднял. - Крестись, такая мать, коли не жид!
  Санька смотрел в самые глаза казаку, за десять шагов видел, как рядом, серые глаза со смешком:
  - Жид?
  Санька перекрестился. И без веса рука, как воздухом обмахнул себя Санька. Казак повернул на месте, все лицом к Саньке и рысью тронул назад. Санька глянул на ворота, еле увидал недвижно черное пятно на черных воротах.
  Санька глядел вслед казаку. Толпа снова стояла против проулка. Офицер торчал над толпой, избочился на коне. Вон несут, тычут что-то вверх офицеру. Санька видел, как блеснул большой будильник. Офицер взял в руки и вдруг замахнулся и с размаху шаркнул будильник.
  - Го! - крикнуло, покатилось по толпе, все смотрели на офицера. Санька отстал от стены, засунул в карманы руки и пошел по проулку прочь. И спина ловила все звуки сзади - до угла бы, до поворота! - думала голова, и глаза знали, какой ногой ступит за угол.
  Санька уж подходил к углу - четыре раза ступить, и не в ухо, во все тело сразу ударил крик оттуда, из-за угла, рык с кровью в глотках, и оступилась нога. И вдруг топот дробный за углом, и вылетел человек без шапки, и глаза, как вставленные, одним мигом его видел Санька, и следом вразброд, кучей топали, свистели, пронеслись. Санька отвернулся и быстро шагнул дальше, дальше, за угол. Бросают что-то с балкона, валят кучами и внизу ревут, скачут - чего это скачут на одной ноге? Это брюки валят из "готового платья" - надевают брюки, скачут. И вдруг глаза упали вбок, на край тротуара - человек лежит, тушей вмяк в камни. Искал лица - из кровавого кома торчали волосы - борода, и вон белая ладонь из лоскутьев. У Саньки глаза хотели втянуться назад, в голову, пятились и не могли отойти от крови. Идет какой-то, шатается, раскорячился, тугие ноги: штанов много, и вдруг стал над этим. Санька видел, как мигом вздернула лицо ярость.
  - А, жидовская морда! Жидера, твою в кровь - веру, - и железной трубой с двух рук с размаху ударил в кровавое мясо, где была голова, и молотил, и брызгало красное, вздрагивало тело. - У! Твою в смерть...
  Санька глядел, куда, куда выйти, и рука вздрагивала под подбородком, где держал воротник.
  - Стой, где ты такой достал, т-твою в петуха!
  Кто-то дернул сзади за локоть. Санька не оглянулся, высвободил руку и шел, шел наискосок, вон, туда, в улицу, вон с Круглого базара, и ноги спешили большими шагами. Нет! затор, не пролезть - кучей у магазина, машут, орут - ух, рев какой! - в разбитое окно прут. Санька выворачивался из толпы, горячим потом сперло вокруг, и рядом кричал хрипло в ухо:
  - Уй, угара! Поклал жиденят у корыто, толчет прямо, ей-бога, у капусту - двоих.
  - Трох! Ой, и работа ж! Толкеть! Толкеть! - заорал впереди, и вдруг все зашатались, кричат сверху - свист, и все шарахнулись. Санька побежал, и следом за ним черное махнуло в воздухе. Санька успел увидеть пианино, и грохнуло сзади, как взрыв, и неистовый крик и свист в толпе, и сразу треск и стекольный всхлип пошел по площади.
  "Не бежать, не бежать, - твердил себе Санька, - только не бежать и скорей вон", - и борода из кровавого мяса торчала и шаталась тут, как полоса через глаза, и вот в пустой, совсем пустой улице, и по свободному тротуару шагают ноги, и все быстрей и быстрей, и рука прилипла под воротом, как приклеенная. Кто это? Кто они? - из-за угла, навстречу. Студенты? Ну да! Сумасшедшие! У Саньки нога уже дернула вбок, на другую сторону. Идут быстро, гуськом, по двое, по трое. Санька стал в сторону - красные лица какие - вон впереди в расстегнутой шинели, всеми глазами смотрит вперед - и револьвер, огромный револьвер вниз опустил в руке, чуть не до пола.
  И Санька крикнул:
  - Рыбаков!
  И студент глянул - очень похож, как будто снят с Рыбакова, но красный и глаза... И Рыбаков мотнул головой назад, а глаза все те же - выставлены вперед.
  - Там казаки у городского сада, - говорил Санька и не слышал своего голоса - горло само хрипело и слова сухие чиркали по воздуху. Санька шел со студентами, все молчали, шли туда, откуда свернул Санька.
  Все красные, будто не идут, а суются ногами. Свернули, и как ветром, дунуло из улицы навстречу треском кромешным, свистом, ревом, дребезгом. Рыбаков пошел, пошел, вобрал голову в поднятый ворот, через улицу, наискосок. Вон уж видно - машется все, ревет как полымя, и студенты гуськом за Рыбаковым косой линией через улицу, и вон поднял руку Рыбаков, сейчас выстрелит. Готово! Дымок дунул из револьвера - не слышно выстрела за ревом - и все, все пошли палить - прямо в толпу, в орево, в треск. И как ничего - все круче будто завертелось.
  "Гух!" - с балкона грохнуло тяжелое. Еще, еще валят. Увидали! Увидали студентов - кинулось несколько, бегут. И дымки, дымки - упали двое - и вдруг другой голос пошел от толпы - бросятся? Санька стоял, как приклеился к мостовой. Часто, дробно - слышно, как щелкают выстрелы, уж покрыли рев, поверх крика бьют, и завыло, заголосило тонко, и уже нет впереди никого. Санька перевел дух - нет, бежит Рыбаков вперед, к углу, к площади, и студенты. Вон стал один - тычет рукой, заряжает, и вон Рыбаков уж за углом, и Санька двинулся и вдруг побежал туда за угол. Рыбаков под балконом, на обломках, на досках. Санька не понял, что делает он, толкнул с разбега Рыбакова, он полетел, скатился с рухляди и сзади крикнуло и разорвалось осколками зеркало. Рыбаков вскочил, озирался и вдруг крик хриплый - "казаки" - и вон по площади, из проулка, не могут по лому вскачь.
  "Назад!" - Рыбаков взмахнул рукой и в тот же миг грохнули выстрелы - громом рвались, рассыпались в домах. Рыбаков махал рукой назад, - студенты бегом гнали в улицу, за угол, направо, - какие-то прохожие, ворохи шапок в руках, Санька плохо видел их. Теперь налево, - студенты прятали на ходу револьверы, - руку за борт, в пазуху. Что это? У Рыбакова, у Рыбакова! Голубой околыш черный весь сзади - кровь! Ничего - идет, широко идет впереди. Слышно сзади в той улице подковы по мостовой, - бегом! за угол - Соборная площадь - вразброд всякие ходят.
  - Они! Они! - кричит кто-то. Санька оглянулся, узнал: дворник тот самый, Андрей, где товар вывозили - тычет, тычет вперед пальцем, пробивается меж людей и все оборачивается. И вдруг Рыбаков перебежал через угол на тот тротуар и за ним в гуще все, и уж на том тротуаре. Санька видел, как сбился народ сзади.
  - Бей! Бей их! Жидов!
  И вдруг Рыбаков выхватил из-за пазухи револьвер, махнул - все вынули, все студенты - и пятятся, все попятилось назад, и студенты отходят задом к домам. Но - что это все вбок глядят, не на них, а вбок? Санька увидал, как бежали серые шинели, сбоку, с площади. Вдруг стали - шарахнулась вбок толпа. Целятся солдаты - студенты дернулись куда-то, где они, где? Санька озирался и вдруг опрометью бросился назад к дому, влетел в открытые ворота за выступ. Дверь какая-то, человек в белом, в халате каком-то, дернул Саньку за рукав, втолкнул в дверь, втащил куда-то, темно - Санька не понимал, куда его тащит человек.
  - Сюда, сюда! - шептал человек.
  Вот светло, комната. Женщины какие-то тоже в белом - и банки, банки по стенам - перевязывают. Всех перевязывают. Санька тяжело дышал, а его толкал человек на табурет, и вон уже быстро, быстро крутят на голову бинт, и что говорят, не понять, не по-русски, быстро, быстро - по-польски, что ли. Вон из белого глаза торчат, точно остановились, как воткнулись.
  - Где это, где это? - сухим горлом говорил Санька.
  - Аптека Лозиньского, здесь аптека. Ложитесь - прямо на пол под стенкой, скорее.
  Саньку за руку вела к углу барышня в белом, крепкой ручкой, нахмуренная, красная.
  Санька лег на белую простыню на пол, и вдруг за окном шарахнули два выстрела.
  - В аптеку не стреляют! - и человек в белом помотал головой. - Не! Пугают. Они знают, где можно. Лежите! - крикнул и быстро вышел в дверь.
  Рядом с Санькой лежал человек в штатском, голова как шар, в бинтах. Он хрипел, и дергалось все тело. И вдруг он вскочил, как пружина, заскакал ногами - как в мешке и - Ва! Ва! - пронзительно вскрикивал, звенело в ушах - все дернулись, из дверей выскочил фармацевт в белом, он ловил человека, а тот дергался вверх - взлетал на пол-аршина, взметывал руками. Санька бросился - человек с неимоверной силой изгибался, как огромная рыба, - его держали на воздухе, он вырывался у пятерых.
  Санька отрясывал голову от крика и все сильнее, сильнее сдавливал больного отчаянными руками.
  
  
  
  
  
  Руки
  
  ТАЙКА шла из сарая через двор по грязи - фу! в русских сапогах, и Тайка поглядывала на калитку - не может быть, а вдруг войдет и увидит такую, и платком голова замотана - прямо узел с бельем! - и Тайка скакала, шлепала через грязь скорей к крыльцу, а рукой глубоко в кармане сжимала рубль шесть гривен, в другой - вихлялся, визжал на ручке подойник.
  Всеволод Иванович сидел перед самоваром, ждал, пусть нальет, пусть сядет напротив: с блюдечка тянет и каждый раз волосы в чай - выбьются и падают. Скажешь, и ручкой замахнет волосы назад - совсем как мать бывало, и пальчики легкие - шмыг в тонких волосах.
  - Тайка, ты? Ну-ну, шевелись! - и Всеволод Иванович постукал ложечкой о блюдце. Слышал, как Тайка стягивала в прихожей сапоги, как бренчала рукомойником. - Что это? За молоком приходили?
  Красная какая. Краснеет все она последнее время, сразу, как ошпарится.
  - Парное, говоришь, им вот надо? А как платить, так вторая неделя ведь... Куда это ты? Да масло на столе. На столе! Здесь масло! - крикнул Всеволод Иванович в дверь, перегнулся в кресле. - Здесь, говорю. Подрала куда-то, - сказал уже вполголоса.
  Тайка вошла бледная, глазами хлопает. Всеволод Иванович украдкой глянул из-под бровей - делается все с ней что-то, хоть бы уж сделалось! - и тихонько сунул свой большой стакан к самовару. Тайка глядела вниз, в посуду, и руки подрагивали, когда чай наливала. Всеволод Иванович повернулся к окну.
  - Заходили чего-то. Заходили, говорю, чего-то нынче, - громче сказал Всеволод Иванович. - Вон уж который, - и он кивнул на окно.
  Тайка мотнула головой в окно.
  - Заходили, говорю, - повторил Всеволод Иванович и глянул на Тайку.
  - Говорила... приходила... говорила, - Тайка засуетилась глазами по столу, - нынче в театре экстренный дневной вечер и читать будут... распоряжение, что свобода... и концерт, - и Тайка села и сунула в рот кусок хлеба.
  - Какой вечер? Распоряженье читать? Кто это говорил-то? И концерт при чем? - Всеволод Иванович в упор смотрел Тайке в темя, а Тайка замотала над блюдцем головой, совсем к столу припала. - Свобода? Кому это вдруг свобода?
  Тайка вдруг встала, и слезы на глазах, и лицо в сторону завернула, и в свою комнату, с куском непрожеванным.
  - Таисенька!
  Тайка дверь за собой толкнула.
  Старуха заворочалась у себя.
  - Дурак! Ах, дурак, Сева! - и с горем каким вздохнула!.. Всеволод Иванович хотел встать, но куда ж идти? Ни к одной.
  - Уж родился дураком, - ворчал Всеволод Иванович и вертел громко ложечкой, - в сына твоего пошел, видно, в Виктора... в Виктора удался уж... таким умником.
  Всеволод Иванович разом плюхнул горячий чай в блюдце, перелил на скатерть.
  - Был бы умным, - тише говорил Всеволод Иванович, - не родил бы квартального... умудрил Господь... бог Саваоф... и Пресвятая Троица. Дурак и есть! - крикнул Всеволод Иванович. - И нечего с дураком разговаривать.
  Всеволод Иванович встал и нарочно во всю мочь ткнул назад кресло, пошел к себе в комнату, оставил чай на блюдечке. Самовар один стоял и плевался громко сквозь дырочки.
  Тайка села с размаху на стул, уперла локти в столик, в закапанное сукно, и расползлись, разрябились знакомые черные пятнышки сквозь слезы. Самые знакомые пятнышки, кляксы, и смотрели осторожно на Тайку. Обтерла слезы и пальцем стала обводить пятнышки.
  - Самая, самая я несчастная, - и губы дрожали, говорила шепотом.
  "И волосы, как мочало, желтые, прямые, - Тайка дернула себя за мокрую прядь, - все дуры несчастные, у кого волосы как палки". - Тайка всхлипнула, легла на стол, на руки головой. Глаза закрыла. "И вдруг пройду мимо барьера - они там внизу - шумит, шумит театр голосами, хлопают, хлопают голоса. А он там, к углу, и в ноты глядит и пробует - усами над флейтой. И вдруг пробежит, как ветер свежий поверх всех, как ветер в саду по деревьям и вдруг вверху затрепещет - и улетел ввысь" - и Тайка выпустила сбившийся воздух в груди. - "А потом говорит с товарищем, и ничего, ни словечка не услышишь, и вдруг, вдруг глянет наверх и увидит. И только б успеть головой кивнуть". - Тайка уж подняла голову, уж всеми глазами глядела в подоконник, а Израиль поворачивался, смеялся товарищу, и в ушах подъемный говор толпы. Тайка встала, переодевалась и все глядела туда, в подоконник, в угол. - "И так, так погляжу, что все, все услышит, все! Пусть скажет: Тая! на ухо шепотом".
  - Та-я! - сказала вслух Тайка, испугалась, огляделась. Совсем готова. Глянула в зеркало - фу! красное лицо, будто девчонка набегалась. И глаза блестят - будто кузнечика поймала и рада, как дура какая. Тайка тыкала пудрой в лицо, было лицо уже меловое, а Тайка все еще зло тыкала пушком нос, подбородок, и пудра сыпалась на платье. Тайка глянула на дверь и достала из домашнего платья рубль шесть гривен, осторожно, не бренча; положила в кошелечек. Стряхнула с платья пудру. Мигом вышла, мигом натянула пальто. Будто мама зовет. Тайка нарочно стукала ногами, набивала калоши и хлопнула дверью - быстрым шагом мимо собаки в калитку.
  На улице верно: заходили, идут все в город, и Тайка скорее запуталась в народ - еще начнет от ворот орать на всю улицу - Таиса!
  Тайка обгоняла всех, не смотрела, кто идет, не оглядывалась.
  - А потом утоплюсь! - вполголоса сказала Тайка навстречу ветру.
  Билась над бровью желтая прядь - пускай! все равно - веселые волосы. Тайка мотнула на ходу головой.
  "Если б я была знаменитой актрисой или балериной какой-нибудь, и все б смотрели..." - Тайка храбро закинула голову чуть вбок, поправила на голове круглую шапочку, и вдруг опять слезы проклятые. Ух, проклятые, проклятые! Тайка была уж на площади, трясла головой, стряхивала слезы - скорей в городской сад, чтоб не видели. Тайка не замечала, что густо, очень густо толпился народ; она пробивалась в ворота сада, - в саду никого не бывает. А в саду народ, гимназисты какие-то - полным-полно. Нет, хоть не глядят. Все глядят вон туда. Тайка достала платок, сморкалась и слезы заодно - тайком, незаметно вытирала. Что это? Торчит какой-то. Гимназист на скамейку, что ли, встал. И все туда глядят. Скажите, каким барином стал и руками, руками-то как. Подумаешь! Но сзади напирали - о! и семинаристы. Гимназистки, хохотушки противные, и Тайке боязно было, что глядеть станут, что ревела, и пудра вся пропала. Чего это он?
  - Что ж нам предлагает царское правительство? - слышала Тайка высокий голос в сыром глухом воздухе. - Оно предлагает нам не Учредительное собрание, которого...
  "Да это Кузнецов, - вдруг узнала Тайка, - Сережка Кузнецов, он в эту... в Любимцеву-Райскую влюблен, букеты на сцену кидал и все в оркестр попадал. Выгоняли, говорят, из гимназии".
  - Что такое, что такое? - громко говорила Тая, на нее шикнула гимназистка - ух, злая какая! Фу! злая! - и Тайка старалась выбраться из толпы и осторожно сверлила плечом, как бывало в церкви.
  "Началось, а вдруг началось".
  Не дотискаться к воротам, и прут, прут навстречу, сбивают назад, и уж по траве, по кустам, как попало, ломят прямо. Закричали там чего-то. Тайка оглянулась: на месте Сережи уже какой-то бородатый. Фу! не узнала - доктор! доктор Селезнев, и все в ладоши забили. Тайка снова рванулась к выходу - ох, наконец! Свободней на площади. Ой, давка какая у театра. Ничего, через артистическую дверь, ничего, пожарный там, он знает, пропустит, и Тайка бегом перебежала свободный кусок площади. Дернула дверь - заперто. Тайка дернула еще раз ручку, рванула еще. Идет - вон в каске уже - пожарный, началось, значит, если в каске, а то в фуражке он с синим околышем, с кокардой - говорит за стеклом, не слышно.
  - Пустите, ради Бога, на минуту! - кричала Тайка в самое стекло, стукала пальчиками. - Пожалуйста! Очень! Миленький, золотой!
  "Отмыкает, отмыкает! - нет, приоткрыл только".
  - Барышня, - говорит в щелку, - не надо, идите домой, домой ступайте. Нехорошее сегодня.
  - Ничего, на минутку, я сейчас назад, домой, ради Бога, миленький. - И Тайка ухватилась за створку дверей, вцепилась пальчиками - пусть прищемит.
  Пустил!
  - На один момент, - кричит вдогонку, - эй!
  А Тайка бежала уж по лестнице, и вот он, коридор, - пусто, слава Богу! - вот дверь, французский замок, а там уж за дверью гул, так и бурлит, так и барабанит в дверь - народу-то, должно, и Тайка повернула замок, с трудом пихнула дверь - и яркий плеск голосов обхватил голову. Тайка захлопнула за собой дверь. Гуща! Вот гуща - как никогда. Вяльцева приезжала, и то такого не было - и не сидят, все вплотную стоят в партере. А в ложах-то! Вывалятся сейчас через край. Тайка вспотела, раскраснелась от давки, от толчеи. В зале все в пальто, в шапках. Тайка пробивалась к барьеру оркестра Что это? Там тоже полно и тоже в шапках, шляпы, фуражки, и все головы шевелятся, вертятся - и нет, совсем нет музыкантов Тайку придавили к барьеру, а она все вглядывалась в головы внизу - может быть, он тоже в шляпе, как все. Тая искала котелок, тщательно просматривала по кускам, будто искала на ковре копейку. И вдруг все захлопали. Тайка увидела, как поднялся занавес.
  На сцене стол с красным сукном, и сидят вокруг, как на экзамене, - и вдруг встали все за столом, и в театре все хлопают, хлопают, и кто-то кричит за Тайкой зычно, по слогам:
  - До-лой са-мо-дер-жа-ви-е! До-лой! - как стреляет. Один за столом поднял руку - стали замолкать, тише, тише. А этот вдруг по тишине зыкнул:
  - Долой са-мо-державие!
  И тот с рукой со сцены улыбнулся весело и снисходительно в его сторону.
  - Господа! - крикнул со сцены и опустил руку. - Господа! Первым долгом я считаю нужным огласить акт... то есть манифест, данный семнадцатого октября...
  - Известно всем! - гаркнул за Тайкой опять этот зыкало, и все закричали. Ух, шум какой невообразимый. Нет, нет котелка, или не нашла. Стихли опять.
  - Господа! - опять крикнул со сцены - кто это? Тайка глянула - знакомый будто? Да, да, из управских, из земской управы, как его - статистик! - вспомнила Тая. - Гос-по-да! Объявляю митинг открытым. Слово принадлежит товарищу Кунцевичу.
  Вышел худой из-за стола вперед, высокий, с бородочкой. - Громче! громче! - орут все. А он краснеет. Что же это?
  - ...свобода союзов!.. - услыхала Тайка. - Свобода объединяться...
  "Вон! вон котелок, вон там за серой шляпой". - Тайка дернулась вправо, протискивалась вдоль барьера.
  - Куда несет? Да стойте на месте! - и Тайку спирали, не пускали, и прямо уж перед нею надрывался хриплый голос Кунцевича:
  - Мы требовали самодержавия народа! Народоправство!.. царь... правительство...
  Тайка уж видела, что это он, он - крохотный кусочек щеки увидала меж голов - он! он! - Тайка вдавилась в толстого по дороге, его бы только перейти. Тайка не спускала глаз с Израиля.
  Мигнуло электричество. Еще раз - притухло - можно было просчитать три. И что это кричит кто-то сверху? И вон со сцены все глядят вверх, на галерку, кто-то машет руками: всех как срезало голосом этим; все обернулись, и только шелест на миг - и вот крик сверху:
  - ...а в городском саду конные стражники! Избивают! Нагайками детей!
  Гулом дохнул театр, и крик поверх гула:
  - На площади полиция! Конные жандармы! Театр хотят! под-жечь!!
  Крикнул он со всей силы. И сразу вой набил весь театр, вой рвался, бился под куполом.
  Тайке казалось, что сейчас не выдержит, оборвется и грохнет вниз огромная люстра под потолком, ей казалось, что свет задергался, задрожал от крика. Она видела, как дернулись все там, внизу, в оркестре, черной массой сбились вправо и в маленьких дверках вон, вон, душат, душат человека, спиной к косяку. Мотает головой, рот открыл, глаза вырвутся! Тайка заметалась глазами, где Израиль? Что это? Израиль выше всех, под стенкой, под самой рампой. Встал на что-то, на стул, что ли. Стоит и футлярчик под мышкой. Но в это время Тайку сзади прижали к барьеру, совсем сейчас перережут пополам - впились перила. Израиль смотрит прямо на нее, брови поднял и машет рукой, каким-то заворотом показывает. Тайка со всей силы старалась улыбнуться - Израиль что-то говорит - одни губы шевелятся и усы - ничего не слышно - но ей! ей! Тайке говорит, Тайке рукой показывает. Ух, какой он! Приказательный, как папа прямо. И вдруг отпустило сзади на миг, и Тайка дернулась - ноги онемевшие, как отрезанные, и все-таки ноги поддали, и Тайка боком вскарабкалась на барьер и перевалилась. И вдруг за ней следом, сбоку, справа, слева, полезли люди, бросились, будто вдруг открылось, распахнулось спасение - они бросались вниз, прямо на головы, на сбившуюся гущу людей, топтали сверху ногами, потом проваливались и руками взмахивали, как тонут в реке. Тайка держалась за барьер, ноги нащупали карниз, на той стороне - Израиль! Израиль! Израиль рукой, ладонью и футлярчиком оттирает от себя, будто прижимает ее к барьеру, притискивает через воздух, через дикий вой и говорит, говорит, широко говорит, ртом - скоро, скоро. Тайка глядела, держалась глазами за Израиля, а он выставил вперед руки, будто придерживал ее, чтоб не упала сверху. У Тайки немели руки, кто-то наступил на пальцы сапогом. Громадный мужчина ворочался внизу, он был уж без шапки и тяжелыми ручищами рвал соседей за лица, прорывался вперед к узкой дверке оркестра - красная шея, совсем красная, мясная, он вертел головой, потом вскинул руки, стал бить себя по темени, неистово, со всей силы. И вдруг вмиг стало темно - как лопнул, не выдержал свет. Крик притих на мгновение и взорвал последним оглушительным ревом - у Тайки задрожали руки. Она смотрела в темноту, в ту самую точку, где был Израиль, смотрела со всей силы, чтоб не потерять направления. Тайка не чувствовала рук, но руки держали, как деревянные, а внизу будто кипит, ревет огонь - сорвусь - конец, как в пламя, а там, на той стороне, - Израиль, и казалось, что видит, как он руками придерживает воздух, чтоб она не упала.
  
  
  
  
   Кукла
  
  ВСЕВОЛОД Иванович не хотел выходить, не хотел сходить со своего кресла; как взбесились бабы - не повернись, все не так, все дурак выходишь. "Валяйте, валяйте сами... без дурака, без идиота старого. Пожалуйста!"
  Всеволод Иванович даже ногу на ногу закинул для независимости и сгреб со стола книгу, не знал еще какая - забыл, обтер пыльный переплет об ручку кресла - поскорей бы раскрыть. Всеволод Иванович без очков, ничего не видя, смотрел в раскрытую книгу, раскрыл, где открылась, серым туманом глядела печать. Глядел, солидно хмурился в страницу. Очки в столовой оставил! Всеволод Иванович пошарил глазами по столу. Ага! Лупа, большая, чуть не в четверть аршина, лупа в оправе, с деревянной ручкой, и Всеволод Иванович рассматривал огромные буквы и мшистую бумагу: "идучи тою линией, браты были перпендикуляры. Так гласит донесение первой российской землемерной партии в царствование..."
  Хлопнула наружная дверь. "Ушла. Ну и уходи. Уходи от дурака. Дурак ведь", - вполголоса сказал Всеволод Иванович и положил книгу на стол, стал скручивать папиросу. Огорчительно крутил, не спеша. Заслюнил аккуратно, оправил, вкрутил в мундштук.
  - Отчего ж? Можем и болваном жить. И оставьте болвана в покое... - говорил тихонько Всеволод Иванович и шарил в кармане спички. "И на столе нету. И вечно затащут последнюю коробку. Черт их совсем дери! А потом дверью хлоп - и подрала - фюить хвостом. Красавица Гренады!" - и вдруг замкнулась душа; сразу все слезы ударили в горло: ищет бедненькая! Ищет приласкаться, счастья ищет, копеечного, ситцевого...счастья ситцевого... распинает ее всю. Маленькая была - куклу, куклу просила, с волосиками, чтоб причесывать, - куклу ей надо было, чтоб обнять, чтоб прижать, придавить к груди и лелеять до слез, и собирался, собирался - купил, и как вся покраснела, схватила, не глядя, ушла, забилась, не найти, чтоб не видели. Там и любила где-то свою куклу, пеленала, расчесывала. Всеволод Иванович с силой хватил кулаком по стулу, и прыгнули старые сургучики и циркуль без ножки. "А что, что я ей помогу! Сама теперь побежала. Фу, как дурак, на слезы слаб стал. Господи! твоя воля святая!" - вдруг за пятьдесят лет первый раз перекрестился Всеволод Иванович, один у себя в комнате.
  И обступило время Всеволода Ивановича, и он раскрытыми глазами смотрел в стены, с шумом летело время мимо ушей голосами, криками. На охоте, тогда - застрелиться хотел. Осенью, на номере стоял. Заряд медвежий - в лоб хотел, и полная грудь сил и воздух сырой с листом палым, и напружились плечи у Всеволода Ивановича... И вдруг топот по мосткам - каб-лучищами во весь мах. Всеволод Иванович вздрогнул - отчаянный стук, и еще, еще вразнобой - эх, топот, как крик. Всеволод Иванович дернулся, рванул дверь, к окну, в столовую - ух, бегут, бегут люди - опрометью вниз мимо окон, лупят по грязи - ребята бегут, гимназистки, бегут как отчаянно - и вот на клячонке вскачь.
  - Ах, сукин сын! стражник конный! и прямо на ребят, и плеткой, плеткой! Ой, девчонку по лицу.
  Всеволод Иванович застучал, не жалея стекла.
  - Что ты, негодяй, делаешь!! - и опрометью бросился на улицу, отмахнул калитку.
  Стражник топтался среди улицы и старался садануть бегущих.
  - Что ты, мерзавец, делаешь! - заорал Всеволод Иванович, бежал к стражнику, потерял туфли в грязи. - Ты что! Обалдел, прохвост! - Всеволод Иванович без шапки, с бородой на ветру, поймал клячу за повод и дернул вбок, рывом, всем стариковским грузным телом рванул вбок.
  - Брось! - крикнул стражник и зубы оскалил на красном лице и нагайку замахнул - Брось, сволочь!
  - Арестант! Разбойник! Детей! - хрипел, рвал голос Всеволод Иванович, тянул клячу к воротам.
  Стражник окрысил лицо, прянул вперед, достать старика, и вдруг черным ляпнуло в лицо стражнику - черной грязью, комом огромным залепило лицо, сбилась фуражка. Всеволод Иванович глянул - парнишка в картузе уж копал живыми руками, нагребал грязь в мокрой колее, а мимо бежали, бежали всякие, кто-то ударился с разбегу о Всеволода Ивановича. Всеволод Иванович еле поднялся из грязи. И вон с криком, с воем бежит толпа сверху улицы. Всеволод Иванович бросился во двор, еле пробился в калитку, вбежал в дом - старуха стояла в рост у своего окна и дергала рукой шпингалет. Всеволод Иванович даже не удивился, что встала, будто семь лет сном отлетели назад. Всеволод Иванович скользил грязной рукой, рвал, открывал замазанные окна, и все летело под руками, будто картон отдирал. Он бросился к старухе, оттолкнул, рванул раму, ударил ногой вторую - окно распахнулось.
  - Сюда! Сюда! - кричит Всеволод Иванович, машет, гребет воздух рукой из окна и бросился в Тайкину комнату - открыть, открыть, вмиг. И

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 250 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа