Главная » Книги

Житков Борис Степанович - Виктор Вавич, Страница 24

Житков Борис Степанович - Виктор Вавич



севолод Иванович видел, как белая Тайкина спина промаячила следом, он нагнулся, стал шарить в грязи упавшую шубку.
  - Идите в комнату, - кричал против ветра Израильсон. - Вы схватите, я знаю, чего.
  - Я боюсь! - и Тайка бегом нагнала Израильсона. - Боюсь, боюсь, - Тайка поймала рукав, тянула вниз, и бились от холода руки.
  - Ну, идите в комнаты. - Израильсон остановился. Пальто трепало на ветру.
  Тайка прижималась лбом к плечу.
  - Боюсь! Боюсь!
  - Ну, я вас заведу домой.
  - Нет, нет! Боюсь! - и она прижалась к Израилю.
  - Это же глупости, честное слово! - кричал Израиль, он прижимал к голове котелок.
  - Идем, идем! - толкала Тайка. - Ой, он там, там, - и она махала в темноту белым рукавом.
  Израиль шел в угол двора, в темноту, наугад. Он боялся наступить Тайке на ноги, сбивался с шагу в грязи двора.
  - Сарай открытый? - спросил Израиль; он наклонился к Тайкиной голове, и ветер путал у него на лице Тайкины волосы. - Да? Так где же двери?
  Тайка тряслась и молчала и тянула Израиля куда-то вправо. Пахло хлевом, теплом. И слышно было, как стонали на ветру ворота. Израиль вытянул руку вперед. Тайкины руки тряско цеплялись - вот тут проход, вот нашарил доски.
  Сразу не стало ветра.
  - Эй, слушайте! Товарищ! - вполголоса сказал Израиль. - Ей-богу! Я не городовой. Городовые ушли! Вы можете уходить себе спокойно! Товарищ!
  Тайка совсем прижалась к Израилю. На миг затихла. Ждала. И снова задрожала, слышно было, как лязгали зубы.
  - Слушайте, это же черт знает что! - Израиль выдернул руку, он возился в темноте. Тайка понимала - снимал пальто.
  - Не надо, не надо, - шептала Тайка, хоть сама не слышала за погодой своих слов.
  Израиль натягивал ей на плечи свое пальто.
  Тайка молча отстраняла, она искала в темноте, как надеть скорей, скорей прикрыть Израиля.
  - Ну что мы будем драться! - сказал громко Израиль. - Так пусть вдвоем. - Он накинул на плечи пальто и взял себе под руку Тайку. Тайка обхватила Израиля за спину, вся втиснулась ему в бок, прижалась головой к груди - перестала дрожать.
  - Ну! Товарищ! Так как же будет? - крикнул Израиль в темноту сарая. - Так как же будет? Вот барышня боится, аж вся трусится, а вы нас боитесь. Что?
  Слышно было, как шершаво терлась о стойло корова.
  - А где еще он может быть? - наклонился Израиль к Тае. Тайка со всей силы прижалась к Израилю, она сжимала его рукой и говорила:
  - Вот, вот!
  - Слушайте, бросьте! - говорил Израиль. - Идем, где еще.
  - Не надо, не надо, не надо! - повторяла Тая. - Не уходи! Не надо! Хороший какой!
  И вдруг Тая заплакала. Израиль слышал, как всхлипывает, дергается грудь.
  - Я ведь... люблю же... тебя! Люблю!.. люблю! - и она дергала Израиля за полы пиджака, рвала как попало.
  - Тихо, тихо! - говорил Израиль. Пальто сползало, падало вниз.
  - Ай! Что я говорю! - вдруг крикнула Тая, она бросилась прочь, ударилась гулко о доски, зашуршала вдоль стены, и стало тихо в сарае.
  Израиль слышал, как зудили железными петлями, скрипели ворота. Он двинулся. Пальто под ногами. Израиль поднял, натянул в рукава.
  - А черт знает что! Выходит глупость, - он запахнулся, поднял воротник.
  Проход в ворота мутнел синим светом. Израиль досадливо шагнул наружу, и ветер как поджидал - вмиг сбил ударом котелок, и он исчез в провальной темноте двора. Израиль громко выругался по-еврейски. Он зашагал по грязи наугад к воротам. Собака лаяла, дергала цепью. Израиль видел, как открылись светлым квадратом двери, и мутный силуэт старика в дверях.
  - Нашли? - кричал Всеволод Иванович через двор.
  - Потерял! - крикнул Израиль, подходя. - Шляпу потерял, и черт с ней и со шляпой. Вы, пожалуйста, ничего не думайте, а я вам завтра скажу. - Израиль шел мимо собаки - значит к воротам. Он не слышал сквозь ветер, сквозь собачий лай, как Всеволод Иванович топал по ступенькам. Израиль быстро нашарил задвижку, он с силой притянул за собой калитку, спустил щеколду.
  - Ей-богу, черт знает что! - говорил Израиль и шагал как попало в темноте по дырявым мосткам.
  Было холодно в комнате. Израиль натянул пальто поверх одеяла, дышал во всю мочь, укрывшись с головой.
  - А ну его к черту раз! - говорил Израиль. - И два! и три!.. и семь! и сто семь! - Он поджал коленки к подбородку и вдруг почувствовал, что боялся ударить коленкой голову, ее голову, что чувствовалась здесь, где она прижалась, втиралась лбом.
  - А, долой, долой! - шептал под одеялом Израиль и почистил, сбил рукой у груди, как стряхивают пыль.
  "Плачет теперь там! - думал Израиль. - И не надо, чтоб больше видеть". Израиль крепко закрыл глаза и вытянулся - ногами в холодную простыню, вытянулся, и сейчас же Тайка пристала во всю длину, как вжималась в сарае. Израиль перевернулся на другой бок и свернулся клубком.
  Ветер свистел в чердаке над потолком. Как будто держал одну ноту, а другие ходили возле, то выше, то ниже, извивались, оплетали основной тон. Израиль засыпал, и в ровное дыхание входили звуки, и вот поднялись, стали на восьмушку и ринулись все сразу в аккорд, флейта ходит, как молния по тучам, и взнесся и затрепетал звук в выси. Израиль во сне прижал голову к подушке, и вот щека и слезы и ветер, и вот назад покатилось, и темнота снова в глухих басах, и снова, как ветром, дунуло в угли - пробежало арпеджио флейты - мелькнуло, ожгло - и новое пронеслось и взвилось, и держатся в высоте трельки, как жаворонок крылами - стало в небе - и внизу жарким полем гудит оркестр, ходит волнами, а флейта трепещет, дрожит - белыми руками и треплет, треплет за пиджак и все ниже, ниже и плачет. И какая голова маленькая и круглая, как шарик, и волосы, как паутина.
  И голова прижалась, и оборвалась музыка, и крепче, крепче жал Израиль голову к подушке.
  Израиль проснулся. Проснулся вдруг - ветер жал в стекла, все без дождя, злой, обиженный. Стукал в железо на крыше. Белесый свет, казалось, вздрагивал и бился на вещах. Карманные часы стали на половине четвертого, не знали, что делать. Израиль чувствовал на щеке чужую теплоту и гладил себя по небритой скуле. Нашарил карман в пальто, коробочку, две папироски. Теплым рукавом заколыхался дым.
  - Ффа! - раздул дым Израиль, левой рукой он прижимал пальто к груди и все крепче, крепче. - А! - вдруг вскочил Израиль. - Надо прямо утром, сейчас туда и найти этот котелок и шабаш! Геник! - сказал Израиль, и ноги уж на холодном полу. - А, глупости. - Израиль мельком глянул на карточку, но родители еще не проснулись. Они сонно глядели в полутьме с портрета - оба рядом.
  Израиль без шапки вышел на улицу. Ветер раздувал утренний свет меж домов.
  В улице было пусто, и мостки стукали ворчливо под ногами. Израиль быстро зашагал, натопорщил воротник выше ушей. Он не глядел, шел мимо окон Вавичей. И вдруг оглянулся на стук.
  В окне маячило белое, и только рукав с кружевом виден был у стекла.
  Израиль затряс головой.
  - Долой, долой! - сказал он, и вдруг вся теплота ночи прижалась к нему, и руки и за спиной и тут на рукаве, и бортик пиджака - сто рук обцепили его - маленькие и в трепете.
  "Назад!" - скомандовал в уме Израиль. Он сделал с разгона два шага, стал поворачивать, но щелкнула щеколда у ворот впереди, и Тайка в шубейке на один рукав вышагнула из калитки. Она на ходу все хотела надеть шубейку в рукава, не попадала и улыбалась полуулыбкой, подбежала, схватила за руку, как свое, как будто угадала, и все не раскрывала улыбки, она вела за руку Израиля к себе в ворота, лишь раз оглянулась, все тоже молча, будто уговорились, - вела теплой, спокойной рукой.
  - Я беру мой котелок, - говорил Израиль, переступая высокий порог калитки. - Он там где-то. - Израиль не глядел на Тайку, смотрел в конец двора. - Слушайте, что вы хотите? Это глупости, это же не надо в конце концов. Нет, я же вам говорил, ей-богу, их бин а ид. Знаете, что это? - быстро говорил Израиль, не глядя на Тайку. - Знаете, что их бин а ид? Это значит, я - еврей. Ну? Так что может быть?
  Он быстро шел впереди Тайки - вон он, котелок, прижат к забору. Израиль пробежал по грязи, схватил и обтер поля рукавом. Он быстро надел котелок, повернулся и глядел сердито на Тайку. Она стояла в трех шагах, в шубке внакидку поверх ночной кофточки, белой юбки. Она держалась накрест руками за борта шубки и, задохнувшись, глядела на Израиля в котелке.
  - Ну вот, - сказал Израиль, - и довольно и больше не надо. - Он затряс головой. - Не надо! - он поднял палец, подержал секунду и вдруг зашагал большими шагами прямо к воротам.
  - Нашел он свою шляпу-то? - кричал Всеволод Иванович. Тайка не отвечала. Он слышал, как она прошла в свою комнату.
  - Что там? - услыхал Всеволод Иванович голос старухи.
  - Ничего! - крикнул Всеволод Иванович хриплым невыспанным голосом и закашлялся. Встал, кашляя, всунул ноги в туфли и пошел отплеваться в кухню.
  - Фу, дьявол! - говорил Всеволод Иванович. - Иду, иду! - крикнул он в двери, зная, что, наверно, зовет жена. - Да котелок он свой вчера... ветром сдуло, - Всеволод Иванович не мог отдышаться.
  - Открой шторы! Открой, ничего, что рано, - говорила старуха. Она вглядывалась при свете в лицо мужа. - А что случилось, что? - И старуха силилась приподняться на локоть. Она мигала, морщилась на свет и здоровой рукой прикрывала глаза. - Сева, Сева, говори.
  - Да не знаю, нашел он или нет, - Всеволод Иванович стал поднимать с полу бумажку у самого порога, - не знаю, Тайку спроси, черт его, - и Всеволод Иванович зашлепал из комнаты.
  - Сева! - крикнула старуха.
  - Ну, - остановился Всеволод Иванович в дверях, - не знаю, не знаю, - замахал рукой, сморщился.
  - Тая! Тая! - кричала старуха, и казалось, вот кончится голос.
  - Да иди ты, мать зовет, не слышишь, - крикнул Всеволод Иванович в Тайкину дверь.
  Тайка вышла, быстро, как будто далеко еще идти, с шубейкой на плечах. Всеволод Иванович не узнал, будто не она, чужие глаза - как прохожая какая! Он глядел вслед дочери. Тайка быстро прошла к старухе. Она стала посреди комнаты, держась за шубейку. Всеволод Иванович прислушивался: обе молчали. В доме стало тихо, совсем по-ночному, будто никто не вставал, и во сне стоит Тайка в шубе.
  Всеволод Иванович ждал - нет, и шепота нет, и боком глаза видел, что не движется Тайка. Всеволод Иванович глянул тайком на окна: казалось, что потемнело, что назад пошел рассвет. Он снова скосил глаза на Тайку, и время как будто не шло - Тайка стояла.
  Всеволоду Ивановичу не видно было жены: что она? Молчит и смотрит, Тайку разглядывает? Слов ищет? Какие же тут слова? Находят они, бабы, слова какие-то, находят!
  Всеволод Иванович ждал недвижно в неловкой позе.
  - Тайка! - вдруг зашептала старуха. Всеволод Иванович дышать перестал. - Помяни мое слово - придет. Сам придет. Верно!
  Секунду еще стояла Тайка, как неживая, и вдруг дернулась к старухе, с шумом откатился стул. Всеволод Иванович быстро зашлепал туфлями вон - бабы, у них свое, пошли, выдохну-лись слова! Всеволод Иванович возился, топтался в холодной кухне, брался за самовар, сунул полено в холодную плиту и шарил на полках. Луку - головка - подержал, повертел и сунул в карман. Поплакать, что ли, пока один?
  
  
  
  
  
  "Реноме"
  
  - ВИТЕНЬКА, Витенька, ты же две ночи не спал! - Груня раздувала воздух широким капотом, носилась по коридору.
  Вавич мигал в прихожей набрякшими веками, вешал шашку, шаркал раззудевшими ногами.
  - Покажу тебе, барин какой! - ворчал хриплым голосом Виктор. - При исполнении - болван!.. Репа с бородой!.. Стрелять такую сволочь: при военном положении...
  - Ешь, ешь скорей и ложись! - кричала Груня из столовой - бойко брякали тарелки.
  Вавич тяжелыми ногами, насупившись, входил и злым глазом глядел на Груню и говорил:
  - Сссволочь... какая!
  - Ты это на кого это? - И стала рука с ножиком у Груни, и масло с ножа ударилось о скатерть.
  - А! - махнул Виктор рукой. - Дурак один с бородой.
  - Обидел? - Груня подняла брови.
  - Стрелять!.. - и Виктор дербанул с размаху кулаком в стол - вдруг, срыву. Ахнула посуда. - Да ну, к черту! - и Виктор сел, упер обе руки в виски и закрыл глаза над столом.
  - Пей скорей и ложись, ложись ты, Витя. - Виктор мотал головой. Кофейным паром стало обвевать лицо, и сон стал греть голову.
  - Ешь, ешь, - говорила Груня, трепала за плечо.
  - Грунечка! - вслепую Виктор поймал Грунину руку, потащил к губам. - Грачек, знаешь, тоже... я ему: ах ты, говорю, болван! Он чуть не в драку, мерзавец... А полицмейстерша... - Вавич почувствовал, как мигнули мозги в провал... - а полицмейстерша: цыц!
  - Потом, потом! - слышал сквозь сон Виктор. - Да пей же, простынет. Ой, простыни-то! - и Груня вдруг дернулась, задела стул Викторов и выбежала из комнаты.
  - Фу, - набрал воздуху Виктор. Он тяжелой рукой стал мешать в стакане. Покачивал головой и шепотом твердил матерные слова как молитву. - Сохрани и помилуй! - кончил Виктор и думал о бомбе.
  Он слышал, как в спальне Груня орудовала свежими простынями.
  Виктор сонно жевал, хлебал горячий кофе мелкими укусами.
  - Сохрани, черт возьми, и помилуй! - шептал Виктор. И вздрогнул: резанул, как хлестнул, звонок в передней. - Фу ты! Кого это черт несет? - Виктор встрепенулся, отряс голову.
  - Здесь, пожалуйте! - услышал Фроськин говорок и ухом поймал, что стукнула шашка о косяк.
  - Кто? - хрипло гаркнул на всю квартиру Вавич.
  - Герой, герой, чего орешь? - голосок теноровый, - что за черт? Виктор встал, и на щеке все еще кофейный пар гладил.
  - Зазнался, не узнал, - и Сеньковский шел прямо в столовую, отдернул стул от стола и сел.
  - Витя, Витя! - звала из спальни Груня. - А это, кто это такая? - Груня держала в руке портрет, что отобрал при обыске Виктор. - А? Хорошенькая какая, страсть хорошенькая! А? - И Груня, приоткрыв рот, глядела на Виктора.
  - Самая язва, - ткнул ногтем Виктор в Танино лицо, - это... это в жандармское. Жидовка одна. Положи.
  Сеньковский сидел уже боком к столу, дымил толстой папиросой. Очень толстой, каких не видел Виктор.
  - Это что? - и Виктор ткнул пальцем в папиросу, пепел свалился на снежную скатерть. Виктор собирал дух, чтоб дунуть, сдуть пепел, а Сеньковский уж повернулся и размазал рукавом.
  - Это все у нас - "Реноме", Грачек тоже эти самые. У тебя рюмка найдется? - Сеньковский вертел головой, осматривал стол. - В буфете? Я сам достану, сиди, сиди! - Сеньковский с шумом встал, открывал одну за другой дверцы буфета. - Вот! - Он выхватил графин. Буфет стоял с разинутым ртом. - Ничего, я в стакан, не вставай, - и Сеньковский налил полстакана водки. - Да! Ты знаешь, чего я пришел?
  Виктор сонно хмурился в дверцы буфета и качал головой.
  - А черт тебя знает.
  - Дурак! Грачек тебя к нам зовет. Чтоб переходил в Соборный участок.
  Виктор перевел трудные глаза на Сеньковского, щурил тяжелые веки.
  - Сукин ты сын, да ты понимаешь, что я тебе говорю? - Сеньковский дернул Виктора за обшлаг. - Да не кури ты этой дряни, - Сеньковский вырвал у Вавича из пальцев "молочную" папиросу, швырнул на лаковый пол, растер подошвой. Он совал тяжелый серебряный портсигар с толстыми папиросами. - Идиот! - чуть не кричал Сеньковский, и глаза совсем раскрылись, и будто от них и громко на всю квартиру: - Тебе же, прохвосту, прямо в пазуху счастье катит, дубина. Сейчас, знаешь, время? Где ваш пристав, борода-то ваша? К чертям! - Сеньковский отмахнул ладонью в воздухе. - Помощник теперь приставом! - Сеньковский стукнул ладонью об стол, как доской хлопнул.
  Сзади в открытых дверях стояла Груня. Она с внимательным испугом глядела на стол, на спину Сеньковского. Виктор досадливо мотнул вбок головой.
  - Кто там? - оглянулся Сеньковский. Груни уже не было.
  - Да жена это, - сказал Вавич.
  - А! - пустил дым Сеньковский. - Ну, так дурак ты будешь, если будешь преть тут в Московском да жидовок с водкой за подол хватать. С бакалейщиков живешь? Да? Ну и олух.
  - Надо подумать... - и Виктор кивнул бровями.
  - Подумать! - передразнил Сеньковский. - Заважничал? Балда ты! Завтра, завтра, говорю тебе, еще четыре бомбы будут, и никто тебя к чертям не вспомнит. Ты чего смотришь? Чего я хлопочу, скажешь? - Сеньковский вдруг сощурил глаза на Виктора, замолчал. - Есть интересик! - сказал раздельно и, не отводя взгляда, допил стакан, нащупал на столе хлеб, отломил. Жевал и глядел на Виктора.
  Виктор опустил глаза в скатерть и, выпятив губы, тянул из папиросы.
  - Ну, идет? - через минуту сказал Сеньковский.
  - А чего делать? - сказал Виктор, все глядя вниз.
  - Что надо. Что все. Ты думаешь, на дожде вымок, так дело сделал? Выучим, брат.
  Виктор попробовал взглянуть на Сеньковского, но обвел взглядом мимо. Буфет глядел открытым пузом, и серело прямо в глаза пятно на скатерти, ложечка с варенья упала и лежала затылком в красной лужице; толстый дым шел вверх от папиросы Сеньковского, резал лицо его пополам. Вавич молчал. Груня не шла.
  - Ну, коли хочешь, так форси и дуй тут рожи всякие. - Сеньковский встал. - Да! А я б тебе еще кое-что сказал бы, штучку одну! Да! - и Сеньковский прищелкнул языком. - Так, значит, сказать, что, мол, малую цену дают и отказываешься? Так? Помощником полицмейстера, что ли?
  - Да я не говорю вовсе, что цену, - и Виктор тоже встал, - и зачем цену! К чертям собачьим! Никакую цену, и я не говорю помощником.
  - А что ты говоришь?
  - Да мне ко всем чертям! Все равно! - Виктор уже кричал. - Я ни на что не напрашиваюсь! Да! И ни от чего не отказываюсь. Понял? Сам ты болван.
  - А не отказываешься, так я так и скажу. Чего орать-то? Петух и в самом деле.
  - Что? - гаркнул Виктор, и мутно стало в голове от крови. Он присунул лицо вплотную к Сеньковскому, а сжатый кулак дрожал на отлете.
  И губами, одними тоненькими губами Сеньковский сказал:
  - Она-то и сказала, чтоб ты приходил завтра в двенадцать ровно, - и все улыбался и чего-то кивал подбородком за спину Вавичу.
  Виктор круто оглянулся. Груня стояла сзади, с белым лицом, и в самые глаза в раскрытые кинулся взглядом Виктор.
  - Ну а я пошел, пошел, - и Виктор не слышал, как прошагал Сеньковский.
  - Я кричу "Витя! Витя", ты не слышишь ничего. Что это ты его бить? Витенька? Что он тебе говорил это? - Груня держала Виктора за плечи.
  Виктор дышал, грудь не находила ходу, сердце стукало во все тело.
  - Что он это говорил? - Груня глядела Виктору в самые зрачки.
  - А, не надо! - Виктор нахмурился, дернулся и заспешил к себе в комнату. Задел, опрокинул кресло.
  Виктор сел на кровать, как упал. Стал стягивать сапог, тянул рукой, бил в задок ногой. Сапог чуть сполз и вихлялся, и Виктор без толку со злобой бил им об пол:
  - Тоже болван! Болван! Болван!
  - Витя, Витя, дай я, - Груня присела на пол. Виктор будто не замечал, а сильней еще хлопал сапогом по полу. - Фрося, Фрося! - кричала в коридор Груня.
  Фроська бегом вбежала и любопытными глазами глядела то на Виктора, то на Груню.
  - Чего содом поднимать? - крикнул Виктор и сморщил лицо, глядел в пол между Фроськой и Груней. - Ну? Так и оставьте в покое! Нельзя сапога снять, чтоб хай в квартире не подняли. Ну, чего стоите?
  Груня тихонько вышла, прикрыла тихо дверь. Виктор, не раздеваясь, в полуснятом сапоге лег на оправленное одеяло, на отвернутый белый уголок. Горько, как от дыму, было в груди.
  - К чертям собачьим! - сказал Виктор вслух. И пустым жерновом завертелась голова. - Болваны, - шептал Виктор. - "Реноме" и болваны... все.
  
  
  
  
  
  Подушка
  
  КОЛЯ пил чай. И когда мама отворачивалась, глядел на нее украдкой вверх и старался без шума тянуть с блюдца чай. У мамы глаза красные, и все равно, о чем ни заговори, плачет. Потом остановятся глаза, на окно глядит, как ничего не видит, рот приоткрыт, и перекрестится.
  - Мне один мальчик говорил, - начал Коля и нарочно набил рот хлебом, чтоб проще вышло, - он в нашем классе. Так его папу тоже, - Коля нагнулся к блюдцу, отхлебнул, - ждали аж два дня. Потом пришел поздно-поздно вечером. - Коля отвернулся в окно. - Заседали, говорит... Потом... - Коля взял новый кусок хлеба. - Потом, говорит, дайте мне чаю скорей, выпил аж пять стаканов и сразу спать. И как стал спать... - Коля совсем забил рот хлебом и припал к блюдцу.
  Мама всхлипнула и вышла. Коля вскинулся, глядел ей вслед. Вскочил. В спальне мама плакала, вся уткнулась в подушку.
  - Ей-богу! - говорил Коля. - Вот ей же богу. И чего ему врать. Охременко такой. Хороший такой. Мамочка! Но мама не отрывала головы и вся дергалась.
  - Ну мамочка! Ну милая! - Коля хотел раскопать в подушке мамино лицо, но мама утыкалась глубже и глубже, как будто хотела закопаться насовсем насмерть.
  - Ну, я побегу сейчас, сейчас. Они все там заседают, и прямо я зайцем прорвусь. Ей-богу! - кричал Коля на бегу. Он сорвал с вешалки шинель, бросился вон и выбежал в ворота.
  Коля не знал, где заседают. Сторож в почтамте один, Алексей, он вот говорил еще вчера, что все еще заседают. А папа не ночевал. Коля то шел, то подбегал - скорей, скорей к почтамту, к Алексею. Прохожих было мало, хорошо было бежать. Потом пошло гуще, Коля толкал сам не видя кого - больших. Он свернул за угол - вон он, почтамт с тройным крыльцом. Народ густо толпился на перекрестке, Коля юрко пробивался, запыхавшись, - мама с подушкой стояла в голове и все глубже, глубже зарывалась. И вдруг совсем свободно, пустая мостовая перед почтамтом.
  Коля пустился отчаянными ногами.
  - Эй! Стой! Куда! - и свисток.
  Коля бежал. У тройного крыльца стояли три солдата с ружьями. Один шагнул, чтоб не дать Коле ходу, и мотал головой:
  - Прочь!
  А сзади коротко свистали, кто-то шел. Коля оглянулся. Полицейский, околоточный идет к нему сзади. Близко совсем. Коля стал, оглянулся, там на перекрестке, как обрубленная, стояла толпа, шевелилась, гудела, и черные шинели городовых впереди.
  - Стой! Тебе чего? Чего надо? Чего бежал? - Надзиратель уцепил Колю за плечо, замял шинель в руку.
  - Письмо... - сказал Коля и проглотил слюну, - сдать...
  - Какое? А ну давай, - и надзиратель нахмуренно глядел сверху. Тряхнул Колю за плечо. Толпа загудела.
  - Чего вы дергаете? - упирался Коля.
  - Давай письмо! А? Пой-дем!! - и надзиратель потащил Колю за плечо туда, к толпе, к городовым.
  - Пугачева споймал, - поверх голосов гаркнул кто-то из толпы. - У кандалы его!
  - А ну разойдись! - Надзиратель обернулся к почтамту и коротко свистнул три раза. Солдат на крыльце взял свисток, что висел на груди, и тоже свистнул три раза. Коля оглядывался то на солдат, то на толпу. Надзиратель крепко держал его за шинель. И вдруг с крыльца почтамта затопали, забряцали солдаты, наспех, полубегом. Вон офицер. Коля глянул на толпу, там было свободное место, только какой-то в тужурочке, обтрепанный, уходил вдоль улицы и грозился на ходу кулаком. Солдаты на ходу строились.
  - Сведи! Выяснить! - крикнул надзиратель, толкнул Колю к городовому и пошел навстречу офицеру. Городовой тоже уцепил Колю за плечо.
  - Куда? Куда? - крикнул Коля. Городовой шагал и на отлете держал Колю. Коля путался ногами, спотыкался. Коля хотел плакать - теперь что же? Мама умрет совсем! В воду бросится. Коля озирался на пустые тротуары. Вон только тот, что кулаком! Чего это он кивает и показывает, что тужурку скидывает? Смеется или сумасшедший какой? И вдруг понял: скинуть шинель и ходу! Шинель - папе еще один год в кассу вычитать за нее будут. И вдруг опять мама представилась: задушится, непременно задушится подушкой. У Коли внутри холодело и билась под грудью жилка и как будто вся голова вытаращилась, а пальцы тихонько расстегивали пуговки. И вдруг у Коли на миг потерялась голова, одни руки, ноги. Он вильнул всем телом и пустился в боковую улицу. Он слышал свисток, прерывистый, он бил по ногам. Коля шагом, на дрожащих ногах, завернул за угол. Он быстро открыл двери лавочки. Тявкнул проклятый звонок на двери и бился, не мог успокоиться. Из-за прилавка, из полутьмы, подняв брови, глядел бородатый еврей в пальто.
  - Колбасы... - чуть слышно сказал Коля, трясся голос. Еврей не двигался. Еврейка глядела из дверей за прилавком.
  - Фюррть! пры! пры! пры! - свистело все ближе. Коля стоял, шевелил губами без слов, без звука.
  - Ой, ким, ким! - вдруг громко шепнула еврейка. Она быстро вскинула входную доску, дернула Колю в дверь. Она толкала его дальше, в темноту, и Коля слышал, как плакали сзади дети, что-то кричал еврей по-еврейски. Коля кое-как щупал пол ногами. Куда-то в темноту на мешки толкнула его еврейка, и он слышал сквозь стук сердца:
  - Ша! ша!
  Трухляво хлопнула дверка. Коля стал карабкаться по мешкам, шарил впереди рукой, и громко звякнула жестянка. Коля замер. Было тихо, и Коля, едва шурша коленом, понемножку сел удобней. Он слушал, втягивал ушами тишину, и крупиночки звуков попадались - далекий детский плач - и он размылся. И сердце проклятое стучит, мешает слушать. Спокойный, веселый запах миндаля вошел в ноздри, мирным облаком летал тут в темноте. И вот совсем просто пахнет керосином. Коля сильней потянул носом, во всю глубь: очень просто, пахнет керосином и ничего не может быть. Коля наклонился, чтоб узнать, где сильней пахнет керосином, внюхивался в воздух. Вдруг стало сердце и оборвался керосин: уши услышали звонок, дверной звонок в лавочке. И сердце снова глушило уши, и трудно через него прослышать далекие звуки. Будто гул какой-то. И вдруг ясно расслышал Коля крик еврейки:
  - Что вы пугаете детей? Какой мальчик? Вот мальчик - так никуда не выходил... Он кашляет, куда можно идти в такую...
  И куда-то в густой гул пропал голос, и опять звякнул звонок, как кто палкой его ударил. Коля слышал опять детский плач, бурлили голоса в глубине. И все тише, тише. Коля замигал глазами и узнал, что полны слез глаза. Коля, сам не замечая, ковырял и ковырял мешок левой рукой, зацеплял пальцем шпагат, дергал, резало пальцы - пускай. Он сам не заметил, как в пальцы попала миндалина, и Коля сунул ее в зубы и куснул со всей силы. Он кусал, кусал миндалины. И вот шарканье - идет сюда, и вот светлыми линейками обозначились щели, и двери раскрылись. Коля морщился на керосиновую лампу, еврейка щурилась в темноту.
  - Вы здесь, молодой человек? - шепотом спросила она.
  Коля спустил ноги с мешка - он хотел ответить и тут только заметил, что полон рот жеваного миндаля. Коля закивал головой, заглотал наспех миндаль. Еврейка пристально всматривалась в него.
  - Ты хотел миндаль? Возьми немножко. Коля обдергивал куртку. Еврейка свободной рукой потянулась к мешку, ухватила щепотку.
  - Пойдем в комнаты. Ну? Идем. Никого вже нет. Коля краснел, глядел в пол.
  - Не бойся. Городовой вже пошел спать. Мальчик черными глазами глядел из коридора, он вытянул шею вперед, с опаской и любопытством пялился на Колю. Еврей что-то спрашивал издали по-еврейски.
  - Муж спрашивает, или вы пропали?
  Коля вышел. Хозяйка несла впереди кухонную лампу, мальчик снизу старался заглянуть в лицо Коле. Коля сделал серьезный вид.
  - Что это у вас вышло с городовым? - спросил хозяин, спросил полушепотом и пригнулся к Коле. - Да ша! - крикнул он на девочку.
  - Я убежал. Он меня за шинель, а я из шинели, - и Коля показал, как он вывернулся, - шинель у него, а я бегом.
  - Ай-ай-ай! - качал головой хозяин. - Це-це-це! Все смотрели на Колю.
  - А чего он вас схватил? Стояли? Ходили? - и хозяин делал широко рукой то вниз, чуть не до полу, то далеко вбок. - Может, просто шли себе на уроки? Что?
  - Я письмо хотел бросить в почтамт, на почту, - и Коля нахмурился. Все молчали.
  - Какая может быть почта? - вдруг быстро заговорил хозяин. - Почта? Почта давно бастует, в почте солдаты. Что? Так вы не знали? Образованный молодой человек. Я знаю? Гимназист. - Еврей пожал плечами. Стал к Коле боком. - Может быть, какое другое дело, - опять тихо заговорил хозяин, - так это, может быть, я не спрашиваю. А письмо? Письмо, - он снова говорил громко, - письмо - глупости. Какое может быть письмо! Вы не глядите тудой, - хозяин кивнул в темную дверь лавочки. - Уже закрыто.
  Хозяйка тихонько высыпала щепотку миндаля на клеенку, смотрела в стол. Хозяин что-то быстро говорил по-еврейски, перебирал банки на подоконнике. Только мальчик от дверей лавочки глядел Коле в лицо.
  - У меня папу арестовали! - вдруг на всю комнату заговорил Коля, все оглянулись, все глядели на голос. - А папа почтовый чиновник. А мама дома не знает, плачет. Я хотел узнать на почте, а надзиратель...
  - Ца-ца-ца! Ммм! - закивал головой еврей. - Ай-ай! Что с людьми делают. Ой! - он выдохнул весь воздух.
  - Так заходил городовой, - быстро зашептала еврейка, - так спрашивал за вас. Я ему говорю: вы с ума сошли?
  - А шинель что? Пропала? Там есть что? - Хозяин сморщил брови, совсем нагнул лицо к Коле. - Вы говорите! Важное есть там?
  - Так он же не имел в руках шинели! - перебила хозяйка. Мальчик влез коленями на стул и через стол тянулся, поднял брови на Колю.
  - В шинели ничего...
  - А где мама? - трясла за плечо Колю хозяйка. - Мамочка ваша где? Она же за вас не знает. Ой, где вы живете, где? Где? Во вунт ир? - говорила она по-еврейски.
  - Здесь, сейчас, на Елизаветинской, - и Коля показывал вбок рукой.
  - Что ты хотела? Что ты хотела? - вдруг набросилась хозяйка на девочку. - А! Ним! - и она скинула миндаль на пол. - Так надо иттить, надо скоро!
  Она быстро заговорила с мужем.
  - Я пойду! - Коля двинулся.
  - Халт! Халт! - хозяйка перегородила рукой дорогу и схватила с кровати шаль, заспешила по коридору.
  - Она посмотрит, или не глядит кто, - и хозяин мотнул головой вслед жене.
  Все молчали, слушали. Слышно было только, как кусала миндаль девочка под столом.
  - Он тебе не бил? - чуть слышно прошептал мальчик. Коля затряс головой.
  - Нет? - и мальчик сполз со стула.
  
  
  
  
  
  Толком
  
  САНЬКА не верил, что пустят в столовку: закроют "впредь до особого распоряжения", и взвод казаков будет мимо ездить, по мостовой шагом, взад да вперед. Столовка "Общества попечения", и губернаторша председательница. Санька спешно мылся утром - посмотреть скорее, как? закрыта? нет? казаки? Он слышал, что Андрей Степанович пьет уже чай в столовой, сморкается на всю квартиру. Не затеял бы разговаривать, рассуждать. Вопросы, паузы. Без чаю идти, что ли? Прошел мимо столовой: Андрей Степанович сидел один, как будто брошенный, и глянул на Саньку - выходило, что если уйти без чаю, то, значит, уж нарочно, и взгляд, хоть достойный, но с надеждой. Санька с самым спешным видом влетел в столовую, за стакан, к самовару, криво сел, боком - спешу! Андрей Степанович молчал, взглядывал. Санька изо всех сил вертел ложечкой в стакане. Налил на блюдце, стал дуть.
  - Куда это ты так? - осторожным голосом сказал Андрей Степанович, и укоризна в глазах: скорбная укоризна.
  - В столовке... собранье, - Санька прихлебывал из горячего блюдца.
  - Так! - Тиктин внимательно стал набирать на ножик масла. - Это что же? Общественный протест? - Тиктин не спеша намазывал хлеб. - Резолюции?
  - Один говорить будет... - Санька не глядел на отца, налил второе блюдце.
  - Вот вчера, - голос у Тиктина стал на ноту, на общественную ноту, он повернулся и говорил в буфет, - вот вчера тоже один говорил и... пятнадцать человек молчало. Пятнадцать холуев! - вдруг крикнул Тиктин, обернувшись к Саньке.
  Санька от блюдца, снизу, глядел в нахмуренные брови, и усы приподнялись, ненавистная горечь здесь, у ноздрей. Санька глядел не шевелясь.
  - Холуев! - крикнул на Саньку Тиктин ругательным голосом. - Честь имею представиться, - и Тиктин ткнул горстью себя в грудь и поклонился над столом.
  Санька выпрямился, сделал серьезное, осторожное лицо.
  - Да, да, - на всю квартиру говорил Тиктин, - в числе подлинных холуев его превосходительства.
  Анна Григорьевна в капоте вошла, она глядела то на Саньку, то на Андрея Степановича, мерила глазами: кто на кого?
  Горничная на цыпочках прошла по коридору.
  - Fermez la porte!* - сказал Андрей Степанович, кивнул на дверь.
  ------------
  * Закройте дверь! (фр.)
  
  Санька быстро вскочил, запер дверь, сел на место.
  - Ты это про вчерашнее? - тихо спросила Анна Григорьевна.
  - Это сегодняшнее! - снова криком сказал Андрей Степанович. - Сегодняшнее! Вчерашнее! Трехсотлетнее! А там, - Тиктин тыкал со злобой большим пальцем за стену, - там идиоты помещичьим коровам языки режут!
  Анна Григорьевна глядела в поднос.
  - Чего глаза таращишь! - кричал Андрей Степанович. - Да, да! И жгут хлеб! Жгут дома! Красный петух. Дребезг.
  Андрей Степанович обвел весь стол яростными глазами и перевел дух.
  - А тут они, - Тиктин кивнул на двери, - они ведь в солдатских-то шинелях. Они тебе же башку прикладом разворотят.
  - В Николаеве, говорят, не стреляли, - Санька глядел, как вдруг всем телом задохнулся отец.
  - Говорят! - Тиктин весь красный спешной рукой полез в боковой карман. - Авот! Очевидцы! - И Тиктин совал через стол прямо в Саньку развернутый листок бумаги. - Пожалуйста-с!
  Санька взял листок, бегал глазами по лиловым расплывчатым буквам.
  - Вслух читай! - крикнул Тиктин.
  "Товарищи рабочие! - прочел Санька. - Вчера 11 числа на Круглой площади..."
  - Одним словом, баррикада, стрельба, и трое наповал! - перебил Тиктин. - Дай сюда! - Он потянулся, вырвал листок у Саньки. - И когда мерзавец в генеральских погонах тебя выпроваживает за уши, - Андрей Степанович с шумом переводил дух, - то действительно ты знаешь... что за спиной у тебя...
  Горничная приоткрыла дверь.
  - Александр Андреич, к вам это.
  Все смотрели на дверь, Санька вскочил, и в это время в дверь постучали.
  - Войдите! - приказательно крикнул Тиктин.
  - Я же не одета! - сказала Анна Григорьевна, но Санька уж открыл дверь. Ровно посреди дверей стоял в пальто, вытянувшись во весь рост, Башкин. Он стоял колом, притиснул руки к бокам, запрокинулся весь назад. Санька держал за ручку открытую дверь, хмурился, нетерпеливо вглядывался в Башкина.
  Минуту все молчали. Башкин смотрел по-солдатски прямо перед собой и не двигался.
  - Что за аллюры? - наконец крикнул Тиктин и вскинул назад голову.
  - Вы сами, - начал выкрикивать Башкин, - просили меня разыскать вашу дочь Надежду.
  - Теперь уж... - зычно перебил Тиктин.
  - Теперь уж, - еще выше крикнул Башкин, - теперь уж она не там, где вы думаете.
  - Да, да! - вдруг встала Анна Григорьевна, стул откатился, стул стукнулся в буфет. Анна Григорьевна прижимала к груди недопитый стакан. - Ну! Ну! - Анна Григорьевна короткими дышками ловила воздух.
  - Вы что же, - привстал Андрей Степанович, - шпионили, что ли? - он свел брови и вставил в Башкина взгляд.
  - Это вы про лестницу? - Башкин все стоял в солдатской позе и рапортовал, лаял. - Я догонял ее по вашей сильной просьбе и в те двери не вхож. Если вам не угодно, - выкрикивал без остановки Башкин, - я ухожу. - И он повернулся на месте.
  - Стойте, стойте! - как вспыхнул голос у Анны Григорьевны, и Санька рванулся, дернул Башкина за плечо, и он, раскидывая ногами, вкатился в комнату. Он ухватился за стол, чтоб не упасть.
  - Что за гадость! - кричал Санька.
  - Господи, Господи! - повторяла Анна Григорьевна, она бросилась к Башкину.
  - Молчать все! - и Андрей Степанович стукнул ладонью по столу. Стало на миг тихо. Башкин выравнивался. Андрей Степанович взял его крепко за пальто за грудь.
  - Без кривляний и фокусов можете вы говорить? - и он коротко тряхнул Башкина за пальто.
  - Пустите, пожалуйста, - обиженным голосом заворчал Башкин. - Я никак не хочу говорить. Пустите, пожалуйста, мое пальто, я хочу отсюда уйти. Что за манеры в самом деле?
  - Брось, - задохнувшимся шепотом сказала Анна Григорьевна. Она отвела руку мужа. - Идемте, идемте! - и Анна Григорьевна за рукав стремительно потащила Башкина прочь, вон из комнаты, дальше по коридору. Она втащила его в Надину комнату и на ходу захлопнула дверь.
  - Ради Бога, скорей, скорей! - Анна Григорьевна обоими глазами поднялась к Башкину и старалась раньше высмотреть все, что он знает, пока не сказал. Она пробиралась дальше, дальше в глаза Башкину, и Башкин не мог поглядеть в сторону. - Ну? - выдыхала Анна Григорьевна.
  - Арестована она, - обиженным голосом сказал Башкин.
  - Где? - Анна Григорьевна не отцеплялась от глаз Башкина.
  - Не знаю. - Башкин оторвал глаза, глянул вверх, и глянул грустно, раздумчиво.
  - Где? - Анна Григорьевна держала его за лацканы пальто, тянулась вверх. - Где?
  - Да серьезно же не знаю! В участке каком-нибудь, - говорил вверх Башкин, - а может быть, в тюрьму повели. Кто их знает, какой там у них порядок.
  - Как узнать? Говорите! Башкин! Я вас умоляю! Ну-ну-ну!
  - Ну, милая! - Башкин поднял брови, и оттопырились губы. - Ну кто же может? Товарищи ее, что ли. У них там ведь все известно... передачи там всякие... Да, у товарищей, у товарищей! - Башкин смотрел добрыми глазами и мягко кивал головой.
  - Кто же, кто же! Ведь я их не знаю! - Анна Григорьевна судорожно трясла головой. - Я ничего, ничего про нее не знаю, не знаю. Говорите, говорите! - шептала она и глядела в глаза Башкину - по ним плавала, раскачивалась доброта. Сочувственная. Теплая. - Говорите, - вдруг крикнула Анна Григорьевна, сильно дернула Башкина вниз. И тяжелые шаги по коридору заспешили на крик. Башкин вывернулся. Он в дверях прошел мимо нахмуренного Андрея Степановича.
  - Что такое? - раздраженно спрашивал Андрей Степанович. Легонько щелкнула входная дверь.
  - Надю арестовали, Надю арестовали, - говорила Анна Григорьевна, она прорывалась в коридор мимо Андрея Степановича.

Другие авторы
  • Прокопович Николай Яковлевич
  • Нэш Томас
  • Мамышев Николай Родионович
  • Малышкин Александр Георгиевич
  • Нарежный Василий Трофимович
  • Григорьев Петр Иванович
  • Петров Александр Андреевич
  • Бахтиаров Анатолий Александрович
  • Гуро Елена
  • Иванчина-Писарева Софья Абрамовна
  • Другие произведения
  • Мирович Евстигней Афиногенович - Е. А. Мирович: биографическая справка
  • Слонимский Леонид Захарович - Периодическая печать и капитализм
  • Шекспир Вильям - Гамлет, принц датский
  • Купер Джеймс Фенимор - Мерседес из Кастилии
  • Крыжановская Вера Ивановна - Два сфинкса
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Книга о Фете
  • Башкирцева Мария Константиновна - Жертва самообожания и культ Марии Башкирцевой
  • Успенский Николай Васильевич - Д. В. Григорович
  • Станюкович Константин Михайлович - Отмена телесных наказаний
  • Скабичевский Александр Михайлович - Скабичевский А. М.: Биобиблиографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 176 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа