Главная » Книги

Житков Борис Степанович - Виктор Вавич, Страница 11

Житков Борис Степанович - Виктор Вавич



p; Санька засунул руку в мягкую шелковую теплоту, нащупал там кошелек и платочек. А Мирская, закинув руки, перевязывала вуаль на шапочке.
  - Не криво? - спросила Мирская, глядя Саньке в глаза. - Влюбился?
  - Да, - сказал Санька твердо и спокойно.
  - Хорошенькая? - Мирская протянула руку за муфтой.
  - Красавица, - мотнул головой Санька. И не спешил отдавать муфту.
  Санька смотрел и молчал.
  - Приходи ко мне, погадаю. Увидишь, как все выйдет. Приходи днем, часа...
  - Дали двести сорок, я взяла, - просунулась компаньонка.
  - Ладно, - сказала громко Мирская. Просунула руку в муфту, пожала там Санькину руку и пошла к выходу. Компаньонка в дверях злыми глазами зыркнула на Саньку.
  А от кассы кричали из очереди:
  - Сто двадцать три. Кто?
  Санька глянул на синюю бумажку и бегом к кассе.
  Теперь было в кошельке двадцать один рубль, не хватало четырех и мелочи на отсылку. Непременно сегодня! И Санька чуть локтем нажимал, где у него внутри кармана была зашпилена булавка. Что продать? Оставалось продать "Теоретическую химию". Мирская-то, Мирская, как браслеты! Санька шагал, запыхавшись, к дому.
  - Треснуть, а достать! - говорил Санька запыхавшимся голосом и чуть не бежал по скользкому тротуару. "Погадаю, говорит. Достать сначала, - сам сказал ведь: двадцать пять, да и надо, надо двадцать пять. Не потому, что сказал, а в самом деле".
  Санька отбирал с полки из шкафа книги, которые он любил, самые лучшие; их уже стопка целая стояла на письменном столе, а Санька в шинели и в шапке сидел на корточках и быстро водил пальцем по корешкам книг.
  - Не двадцать пять, а тридцать, сорок рублей пошлем!
  Он встал и, тяжело переводя дух, жадным взглядом обвел комнату. Из угла серебряной ризой, золотыми венчиками блеснула икона Благовещенья. Санька повернул ключ в дверях, подкатил кресло и встал на спинку. Он снял икону и сейчас же снял фуражку. Полотенцем обтер пыльный киот и торопливо вынул икону. На бархатные края загибалась толстая риза, гвоздика-ми приколоченная. Руки подрагивали, и Санька спешил, подковыривал гвозди разрезательным ножом. И вот отрылась икона спокойного, умиленного итальянского письма, и показалась та самая Богородица, которой он в детстве жаловался с колен, у кровати, на все обиды, плакал от жалости к себе, - тепло делалось от этих слез. И тогда казалось, что она жалеет и утешает и говорит, что он хороший, и любит его, хоть все против него за то, что он играл с папиным поясом от халата. Играл во дворе с мальчишками и потом подарил его.
  Теперь как будто раскрылась икона, сердцем своим раскрылась, и Санька неожиданно увидел то, что цвело за ризой, как за броней. Риза прорезями слепо глядела со стола. Так было лучше, но так нельзя было оставить: казалось, что сокровенная, таинственная прелесть не вынесет этого обнажения.
  "Выкуплю, - решил Санька, - непременно выкуплю". Он вставил икону в киот, быстро перекрестился и, уж больше не глядя в лицо иконы, повесил ее на место.
  Книги он увернул в газету, ризу сунул за пазуху и выскочил на лестницу.
  Ломбард закрывался в четыре часа, и надо было спешить.
  Под левой рукой был тяжелый столб книг, правой Санька придерживал за пазухой ризу. Он гнал с лестницы во весь дух. Снизу он услышал голоса. Надькин голос:
  - Тебе ж это удобней всего. Именно потому, что никакого касательства. Барышня - и только.
  И стал Санька, и сердце стало...
  Навстречу поднимались Надька и она. Она шла немножко сзади, на одну ступеньку, а Надька, оборотясь назад, поднималась и не видала Саньки. Таня прямо, пристально глядела Саньке в глаза - в белом зимнем свете, на белой стене, черная, и, как клинок ножа, торчало острое перо из зимней шляпы.
  Надя резко обернулась вперед, куда глядела Таня.
  - А, - сказала Надя, - ты это куда? - и снисходительно улыбнулась. - Знакомься - мой брат. - Таня стала против Саньки, одну секунду глядела ему в растерянные глаза и тогда протянула руку.
  Санька взял ее руку в черной перчатке, взял неловко, как будто брал в руку книгу, риза ползла из-за пазухи вниз, и Санька нелепо прижимал локоть к своему животу. Таня чуть усмехнулась. Она пошла за Надей, оглянулась с площадки. Она повернула голову, глядя через плечо сверху, и вдруг что-то родное и преданное мелькнуло Саньке, будто спало жестокое серебро. Но только на миг, на миг. Санька в неловкой позе стоял, держась за живот. Риза сползла, он не мог двинуться, ждал, пока они уйдут. Надя все не попадала плоским ключом в щелку замка.
  "Все, все теперь пропало, - думалось Саньке. - Больше она так не посмотрит. Подарила, не умел принять, она раскаялась, что оглянулась. Теперь за дело и больше ничего". И Санька подкинул тяжелый сверток на плечо и зашагал вразмашку. Сплюнул в сторону. И, как чужая, привередливо шевелилась булавка с лилией, когда Санька нажимал на ризу, что топорщилась под шинелью. Оглохли уши, и, как через вату, бубнил людской говор. В часовом магазине Санька увидал - половина четвертого.
  - Двугривенный хочешь? - сказал Санька извозчику, сказал грубым, ломовым голосом. - А не хочешь, стой здесь до вечера.
  Извозчик смутно глянул и без слов мотнул головой на сиденье.
  На улице было серо, когда Санька вышел из ломбарда. За ризу дали двадцать восемь рублей. Ломовой голос не выходил из глотки, и Санька ругался с букинистами и хлопал стеклян- ными дверями. Он кричал на ты:
  - Брось дурака клеить! Что оно - краденое?
  Плевал в пол, стукал книгами о прилавок. Было уж больше пятидесяти рублей.
  "Послать! Как его послать, - тем же ломовым голосом хрипел в уме Санька. - Помню я, что ли? Головачеву, Головлеву, Головину, дьяволу в зубы". И не хотелось соглашаться, что Головченко, учителю Головченке надо послать деньги, а он уж будет знать, что это для Алешки. Санька решил пойти на Слободку, шлепнуть Карнауху на стол деньги, - посылайте уж там сами, а то черт его там знает, головлей этих напутаешь. Санька поднял воротник, закурил. Он засунул руки в карманы и, подняв плечи, стал толкаться в гуще людей, что черным током лила по белой улице.
  
  
  
  
  
  У старухи
  
  ТАЙКА стояла на коленках, на коврике, в головах у маминой кровати. В комнате было полутемно, и затейливой звездой разливался на замерзших стеклах уличный фонарь.
  - Мамулечка, - шептала Тая и поправляла подушку, - мамулечка, милочка. Витя женится, кажется. Что это? Не клоп? Нет, так только, - шептала скороговоркой Тайка и обдергивала одеяло, ползала коленками по мягкому коврику.
  - На ком же, на ком? - громко сказала старуха и повернула на подушке голову. - На ком же это?
  - Да еще неизвестно, - бормотала Тая, - кажется, на Сорокиной, на Груне.
  И Тайка видела, что старуха силится приподнять голову, чтоб поглядеть ей, Тайке, в глаза.
  - Это... какая же? Не припомню такой. Здешняя?
  Тая кивнула головой.
  - Что ж не привел, не показал? Ну, вот как... теперь все так, - и старуха опять потонула затылком в подушке, и Тайка не сразу увидела, что без звука, одними слезами заплакала старуха. Неподвижным казалось белое лицо в полутьме, только блестели при лампе две слезы.
  - Мамочка! - сказала Тайка, задохнувшись. - Маленькая, миленькая. Витька пишет, что благословить просит. Мамочка хорошенькая, - и Тайка стала целовать старуху в мокрые глаза, - она любит тебя, она хорошая, красивая, добрая. Высокая, вот! - Тайка вскочила на ноги и на аршин выше себя показала рукой. А мать повернула голову и смотрела, внимательно смотрела, как показывала Тайка. - Она очень любит...
  - Что ж, любит, - и старуха слабо мотнула здоровой рукой, - не придет даже. Как любить... не видевши? Господи, Христе милостивый, - тряскими от плача губами сказала старуха. - Господи, сама б пошла, - ведь калечство мое... что же это? Боже... ты... мой!
  - Маменькин миленький! - У Тайки слезы встали в горле. - Ей-богу, только боится она. Она хочет... боится. Позволь - придет. Страшно хочет. Маменькин!
  Тайка выбежала, выбежала так, будто Груня в прихожей ждала только, что вот - позовут. Тайка на ходу застегивала пальтишко, кутала голову вязаным платком. Захрустели морозные мостки. Тайка чуть не бегом пустилась вверх по улице. Тайка перебежала площадь и тут только сунулась в карман. Один двугривенный был завязан в уголке платка.
  - За двугривенный к тюрьме, - сказала Тая извозчику.
  - Шесть гривен положите! - гулко по морозу отколол слова извозчик, и весь извозчичий ряд шевельнулся, оглянулся. Тая шла вдоль ряда.
  - Куда везти-то?
  Но уж молчала и шагала скорее. И вдруг голос над самым ухом:
  - Случилось что-то? Нет?! В самом деле? Тая быстро мотнула головой - он, он, Израиль. И застукало сердце, как будто не было его раньше.
  - Нет, я, кроме шуток, - говорил Израиль и шагал, загребая ногой. - Может, несчастье, я знаю?
  - Ой, мне скорее надо, - говорила Тая, запыхавшись, и еще быстрее засеменила.
  - Куда ехать? - крикнул последний извозчик.
  - Нет! В конце концов, куда ехать? - и Израиль придержал Таю за рукав. Тая глянула на него, улыбаясь и часто дыша.
  - В тюрьму, в тюрьму!
  - Что? - наклонился Израиль. - Кто-то у вас сидит? - спросил он шепотом. - Нет, а что?
  - Там подруга, подруга, - говорила Тая, - к смотрителю, к знакомым, - тараторила Тая. Израиль все тянул ее за рукав вниз. - Надо скоро, скоро, - и Тая хотела двинуться. Но Израиль улыбался и не отпускал рукава.
  - Давай сюда! - крикнул он извозчику. - В тюрьму и обратно, полтинник. Что? Цельная бутылка водки и один огурец сдачи. Ну а что? Садитесь, - толкал Израиль Таю в сани, - помиримся, погоняй!
  Извозчик тронул. Израиль на узком сиденье плотно прижался и рукой обхватил Таинькину талию.
  - Не надо... зачем? Я пойду, - говорила Тая.
  - Какая разница? - говорил весело Израиль и бережно отводил к себе Таю от встречных оглоблей. Тайка совсем наклонила голову и смотрела в колени.
  Тайка боялась глядеть по сторонам, ей казалось, что все знакомые высыпали из домов и шеренгой стоят на панели. Стоят и провожают ее глазами. Ей казалось, что она задевает эти взгляды, они хлещут по глазам, как ветки в лесу.
  Хорошо, как хорошо, что Израиль закрывает ее хоть с левой-то стороны! Таинька тряхнула головой, чтоб платок больше насунулся на лоб.
  - Извозчик! - говорил весело Израиль. - Эй, извозчик! Ты дорогу в тюрьму знаешь? Да? Сам знаешь, так это уже хорошо. А что? Лучше, чем тебе кто-то покажет.
  Очень весело переливался в морозном крепком воздухе Израилев голос, и Таинька улыбалась. Глядела на полсть саней, как вспыхивал на ней снег на свету фонарей.
  И вот веет уж за спиной легким облаком городской шум, и серьезно по новому снегу заскрипели, закрякали полозья Снежная, мутная темнота потекла по сторонам. Израиль двинулся и крепко взял Таю за талию.
  - Не боишься, что везешь жуликов? А, извозчик?
  - Оно хорошо бы, коли жулики, я говорю, сами в тюрьму съехались. Э-ха! - махнул извозчик на лошадь.
  - Вам не холодно в бок? - спросил Израиль и захватил в горсть Таинькино пальтишко, помял в руке, и Таинька чувствовала его пальцы. - Воздух! Вы же захолонете... - Израиль сказал с таким испугом, что обернулся извозчик.
  - Ничего, мне тепло, очень хорошо, - говорила Таинька.
  - Вдвоем только и греться, - сказал извозчик, задергал вожжами.
  - Ты пусти, извозчик, пускай бежит, я тебе гривенник на чай.
  - Ничего, ничего, поспеем, - шептала Тая. Израиль растирал крепко и не спеша Тайкин бок.
  - Хорошее дело, в таком демисезоне. Что, нельзя взять на ватин немножко, - приговаривал Израиль.
  Как уголья в поле, тлели вдали красные окна тюрьмы. Извозчик подхлестнул. Таиньку откинуло назад, но Израиль удержал и сейчас же сильней прижал к себе. И Таинька прислонилась на секунду, совсем без думы прильнула и закрыла в темноте глаза. И от всего мира заслонил ее Израиль этой рукой, что обняла и разлаписто держала и грела, - в драповом рукаве, в толстой вязаной перчатке. На одну, на одну секундочку прильнула Таинька, так хорошо, так покойно замерла. Израиль повернул свой котелок с острым клювом и глядел сверху из поднятого воротника. Одну секунду.
  - А куда ж заезжать? - обернулся извозчик.
  - Туда, туда, - задохнувшись, крикнула Тая и наугад замахала ручкой в воздухе.
  - К смотрителю, так вона, - извозчик ткнул кнутовищем в черноту.
  - Вы бежите, я не смерз, - Израиль отстегнул полсть. Тая затопала замерзшими ножками к Груниной калитке и слышала, как Израиль весело сказал:
  - Куришь, извозчик?
  Она забыла, что бежит к Груне, она бежала - поскорей передохнуть от того, что было.
  Тая дернула калитку, и крикнуло мерзлое железо, звонко хлопнула сзади щеколда. Еле видно было дорожку в белом, мутном снегу, и вдруг ярким квадратом распахнулась над крыльцом дверь, и большой черный Грунин силуэт в светлом квадрате.
  - Кто, кто? - пропела Груня с порога.
  - Я! - на бегу дохнула Тайка, и Груня в два шага слетела с крыльца, нащупала Тайку, схватила за руку и потащила. Спотыкались о ступеньки непослушные ноги, и вот уж в яркой кухне, и Груня целует жарким лицом Тайкины морозные щеки и давит так, что дыхание в груди спирает.
  - Таинька! Душенька! Душенька! Таинька! Потом оттолкнула за плечи и смотрела мокрыми широкими глазами и дышала широко и жарко.
  - Едем... к маме... велела скорей. Виктор велел, - говорила, срываясь, Тайка и улыбалась. И Груня видела, как шевелится счастье в зрачках.
  - Скорей, скорей, ждут! - толкнула Тайка Груню, чтоб не глядела в глаза. И Груня бросилась к шубе.
  Груня обежала палисадник, бежала, подобрав шубу, лисью, мамину еще шубу. Застукала ключами в тюремные ворота, в окошечко сунула ключи:
  - Передай отцу, скажи - в город... - и целиной, через сугробы, широким махом поскакала к извозчику.
  - Добрый вечер! - Израиль с саней поднял котелок и протянул Груне руку. - Будем знакомы. Что это? Побег с тюрьмы?
  - Трое, куда же? Уговору не было, - бубнил извозчик, - это отсель только рубль издать взять.
  - Ладно, рубль! - говорила Груня, спешила залезть в сани. Она влезла, оттиснула Израиля на самый край, поймала Тайку, сгребла к себе на колени.
  - Гони, два рубля! - скомандовала Груня.
  Лошадь дернула примерзшие сани. Тая сдавила Грунину руку, и Груня ответила тем же. Обе поняли: "Дома не говори".
  Легкий ветер веял в спину, и казалось - тихо. Израиль держался за Грунину спину. Подвывали знобко полозья, и глухо топала лошадь. Топало сердце, жарко топало в Груниной груди. И Груня сильней прижимала Тайку: крепко, чтобы не выронить. Черным чертом торчал с боку Израиль - на отлете. Все молчали. Только нукал извозчик.
  - А это знаете? - вдруг весело сказал Израиль. Таинька обернулась. Груня жарко дохнула.
  - А вот! - сказал Израиль и набрал воздуху. Он засвистал в морозном воздухе. - Оно идет немножко выше, в e-mol, так губой нельзя. Может, Бог губой это вытянет.
  Минуту молчали.
  - Еще! - сказала Груня, переводя дух, и посмотрела на котелок - над поднятым воротником.
  - А что еще? - Израиль тер ухо свободной рукой.
  - Это самое, - вместе сказали Груня с Тайкой. Израиль свистал верно, точно, свистал, как будто инструмент был у него в губах.
  Сонный свет мутной шапкой стоял над городом. Брызнули из-за поворота огни. Теплый гул от улиц. Израиль оборвал свист.
  - Смерз в ноги, страшное дело! - Он соскочил с саней и побежал рядом. - Стой, извозчик, - крикнул Израиль. - Имеешь рубль. - Он ткнул извозчику монету в мерзлую рукавицу и побежал на тротуар.
  Тая кивала головой в платочке, Израиль снял котелок и похлопал им по руке на отлете, в воздухе, а волосы дыбом стояли на голове, как вторая шапка.
  Тая глядела в колени и счастливо молчала. И все стоял в ушах, все дышал в груди мотив, и казалось, что не там едут, где едут, и не туда приедут.
  - Не проехали мы? А? - крикнула Груня, и Тая вздрогнула. Мимо их окон ехали, и красным светом чуть веяло от маминого окна.
  Груня наспех совалась в кошелек.
  - Беги, беги, - говорила Тайке.
  Скрипнул снег, взвизгнула мерзлая калитка и звонко хлопнула за Таей. Не раздеваясь, мерзлыми пальцами звякала ламповым стеклом и слышала, как зашевелилась, заскрипела кровать под старухой. Рявкнул пес, взвизгнул - видно, Груня кинула снегом, - и лампа, жмурясь, трещала, а Груня уже вмахнулась в комнату, и Тайка успела кивнуть на дверь. Как была, не скинув шубы, двинула морозная Груня и с широкого шага стала на колени у изголовья кровати.
  - Пришла я и пришла, - говорила, запыхавшись, Груня и ловила старухину руку, наугад, на память, в красной полутьме лампады. - Груня я, Груня. Викторова Груня, - и жала жарко бесчувственную руку. Поцелуем давила и все говорила: - Груня я, Груня, Викторова Аграфена.
  - Дай глянуть-то... поди, милая, сюда, - и старуха здоровой рукой гребла Груню за мокрую шапку к себе и целилась попасть губами в губы.
  Жаркое-жаркое тянула к себе старуха. Она не видела лица, только чуяла дыхание, жаркое, громкое, и плотными губами придавила Груня старушечьи губы и закрыла глаза на секунду... И больше нельзя было, и оторвались, чтобы не отошло назад, оторвались, так и не видевши друг друга.
  На пороге стояла Тая с лампой.
  - Не надо, не неси, Бог с ней... глаза режет, - сказала старуха. Слабо махнула рукой и устало бросила ее поверх одеяла.
  Груня хотела подняться.
  - Стой! - шепотом сказала старуха. - Стой, стой!.. Возьми руку мою правую... возьми, возьми, я не могу. Сложи пальцы, так. И перекрести себя. И Вите передай. Так и люби, как любишь. Иди... старика приласкай. Бедный он...
  Груня встала. Три раза перекрестилась на образ, вышла и тихонько заперла двери.
  
  
  
  
  
  Маруся
  
  - НУ-С, довольно возиться, - сказал басок.
  И перед Башкиным резкими зелеными углами стал стол. Жандарм тряхнул его за плечо.
  - Довольно-с истерик! - назидательно, хмуро сказал полковник. - Говорите дело. Ну-с! - уже крикнул полковник. Кивнул жандармам.
  Они, звеня шпорами, вышли вон.
  - Эс и эс? Ну? Нечего бабу разыгрывать! - полковник поднялся. - Встать! - крикнул он Башкину в лицо.
  И Башкин не знал, какая сила подняла его, и он встал.
  - Довольно дурака валять! - крикнул полковник. Офицер тоже стоял, он злыми, обиженными глазами глядел на Башкина.
  - Вам сейчас, как честному человеку, предлагают помогать работе государства. Понял? - И полковник вонзил глаза в Башкина, в самые зрачки, вонзил и пригвоздил на миг. - А то, знаешь?
  И метнулась искра, и замутилось холодом внутри у Башкина. Острым холодом взвилось под темя. И прошла, продышала секунда.
  - Так вот, - тише сказал полковник, - готовы вы содействовать общественному порядку или противодействовать?
  - Да... - едва скользнул голосом Башкин.
  - Что - да? - и полковник уперся в глаза. - Содействовать?
  - Да, - мотнул головой Башкин.
  Полковник сел. Офицер тоже сел и что-то мазнул карандашом на бумаге.
  - Если да, - продолжал полковник (он все еще держал глазами Башкина), - если да, так содействовать надо не как-нибудь, как вам там вздумается, а так, чтобы это было в соответствии... с видами и действиями... Не выдумывать мне дурацких дел! - вдруг снова встал и заорал полковник. - Шерлоков мне не разыгрывать, чтобы десятки вытравливать! А дело... Дело! Понятно? Садитесь. Башкин стоял.
  - Зря денег я кидать не стану! - жиганул глазом полковник. - А теперь марш в камеру! Завтра ротмистр все объяснит. В его распоряжение.
  Полковник встал из-за стола и простукал каблуками в боковую дверь.
  Офицер встал.
  - Отправляйтесь! - сказал он строгим голосом. - И пожалуйста мне без фокусов... - он постучал перстнем по столу, - без этих сеансов!
  Офицер больше не взглянул на Башкина. Он свернул бумаги трубкой и вышел в коридор.
  - В камеру! - крикнул жандарм с порога.
  Башкин встрепенулся: "К себе, скорее к себе. Туда, в камеру, в камерку мою, скорей!" И он чуть не бежал по коридору впереди служителя.
  - В камерку, в камерку, в мою камерку... приду, вот сейчас приду, - шептал Башкин, и ноги дергались в коленях и судорожными толчками кидали Башкина по коридору. Он не мог дождаться, пока отворили. В камере стояла койка. Новая солома зашуршала, запружинила. Башкин с любовью похлопал матрац и прижался лицом к подушке. Он стал смотреть в грязную стену. И вдруг - не мысль, а кровь вся сразу изнутри нажала в голову.
  - Что же, что же, что же это? - сказал Башкин громко, вслух, и сам испугался своего голоса. Он прижал со всей силы рукой щеку, как будто зубы болели, хотел вскочить, дернулся и снова упал на подушку, - голодная, лохматая голова пошла кругом.
  Башкин спал в полуобмороке. А за плечо его шатал, шатал кто-то. Открыл глаза - служитель.
  - Вы вперед покушайте, а опосля опять спите на здоровье. И он помогал Башкину подняться на кровати.
  - Да, да... Я покушаю, - говорил Башкин, сидя на койке. - Очень, очень... Да, я покушаю... Спасибо... Конечно... - и все ерошил пятерней свои густые, липкие волосы.
  Башкин говорил мирным, дружелюбным голосом. Он, шатаясь, сел к столу. Он потянул носом, и запах настоящего борща всем аккордом ударил в ноздри, всей капустой, помидорами, луком, салом, и всех их сразу и в отдельности чуял Башкин, как живых, как родных, как радостную встречу. Ложка прыгала в руке, обжигались сладко губы. Башкин тремя пальцами рвал мякиш ситного хлеба. Он ел и дурел от борща. Он опрокинул остатки в рот и обтер хлебом миску. Прожевал и обтер коркой насухо. Он сидел, как пьяный, и глядел в пустую миску.
  Когда клякнул замок, Башкин перевел туманные глаза на дверь и глядел с тупой улыбкой. Тот же служитель вошел. На руке нес сложенную одежду.
  - Вот, переоденьтесь в свое обратно же, - и он положил на койку одежду.
  Башкин кивнул головой.
  - Да, да... Очень.. Конечно...
  А от живота теплота поднималась к груди, и в истоме тянулись ноги. Глаза слипались. Башкин повалился на койку.
  "А что будет? - слабо толкнуло в голове. - А ничего не будет. Уж все было. - Он завернулся в одеяло. - И вообще ничего не бывает. Чепуха одна", - слабо бродила хмельная мысль.
  И Башкин заснул. По-настоящему, плотным камнем, носом в стену.
  - Ну, одевайтесь и пошли. Требуют господин ротмистр. - Служитель стоял над ним. - Одевайтесь в свое. А то так ведь стыдно. На что похоже? Вроде утопленник или, прямо сказать... обезьяна.
  Он держал чистую рубаху, которую успел смять ногами Башкин.
  - Живо одевайтеся, бо ждут. И воротничок цепляйте.
  Башкин с тревогой одевался. Да, его одежда, наспех, кое-как починенная. Она потрескивала, когда надергивал ее как попало Башкин. Служитель помогал ему.
  - А это куда же идти? - с одышкой спрашивал Башкин.
  - Отведут. Там знают. Скорей надо. И пальто надевайте и все. Чтоб в полном виде.
  Башкин пошел теперь за служителем. Лестница была освещена, и в окнах была чернота.
  Внизу хлопнули двери, затопала человечья возня, и сдавленный голос крикнул:
  - Поговори мне еще!
  Башкина подстегнуло, он поддал ходу. Служитель привел его к тому же кабинету, где он первый раз говорил с офицером.
  - Пальто здесь повесьте, - сказал жандарм, - доложу сейчас.
  Башкин на скорую руку подбирал речь, какую он скажет офицеру. "Прежде всего, во-первых, самое первое, - задыхалась мысль, - я не хочу служить. Я не нуждаюсь в службе, мне не надо службы. - Башкин загнул уж три пальца. - Почему полковник беспокоится, что я буду даром деньги брать? Я не буду денег брать ни даром, никак. Это - в-пятых, - и Башкин судорожно зажал кулак. - И потом, пусть я сочувствую, но я не способен, просто знаю, что не способен, наверное, подлинно знаю, как свои пять пальцев, - и Башкин растопырил перед лицом свободную руку. - И поэтому я ничем быть полезным не берусь и считаю нечестным, да! именно бесчестным что-либо обещать. И это все надо сейчас же и сразу и категорически отчитать - и все! Прямо с порога". Башкин боялся забыть аргументы и со страхом, чтоб какой-нибудь не выпал, как перед экзаменом, задыхаясь, твердил в голове, шепча губами:
  - Раз... во-вторых... а в общем... И прямо с порога. В коридоре коротко трынкнул электрический звонок.
  - А вот пожалуйте, - сказал жандарм и кивнул головой на дверь.
  Башкин сделал четыре огромных шага и осторожно открыл дверь: а вдруг не туда?
  Комнату он не узнавал, - она вся была в сонной полутьме. Под низким абажуром лампа на письменном столе. Стоял офицер, - освещены были только синие брюки.
  - Что же? Входите... гаспа-адин висельник, - крутым голосом сказал офицер.
  Башкин запер за собой дверь.
  - Я хотел вам объяснить, - начал Башкин, глотнув воздуха. Но офицер резким голосом перебил:
  - Что там объяснять? Гадость! Бабья гадость! Еще уксусом травился бы... Маруся какая.
  - Я не то... - начал снова Башкин.
  - Что не то? - крикнул офицер, подступил на шаг. - То самое! Пошло и гнусно! - И он ступил, широко расправляя ноги, еще два шага.
  Башкин задыхался, стоял у двери и глядел, как наступал на него из полутьмы красный жгучий огонек папиросы на этих двух ногах со шпорами.
  - Вы мне предлагаете, - заспешил Башкин, пока не надвинулся вплотную огонек, - вы предлагаете мне...
  - Кто вам предлагает? Что вам предлагают? - Огонек пыхнул и еще двинулся.
  - Господин полковник предлагает, - размеренным голосом начал Башкин, собрал голос, - полковник думает...
  - Ничего полковник не думает, а думают дураки и философы! Кто это вам предлагает? А если вы тут опять вздор молоть собрались, то, может быть, прекратим разговор?.. Что?
  Башкин молчал.
  - Не угодно? - Огонек вспыхнул сильнее и блеснули в свету глаза. - Ну-с? Так слушать, и без истерик и фокусов. - Огонек зашатался в воздухе огненной дугой. - А то разговоры могут выйти очень короткие.
  "Пусть скажет, потом я, потом все скажу: ровно и уверенно, все, все!" - думал Башкин и кивал в темноте головою.
  - Так садитесь и извольте слушать, - ротмистр круто повернулся и пошел к столу, ставя каждую ногу плотно на ковер. "А я не сяду!" - думал Башкин. Ротмистр сел в кресло, ткнул в пепельницу окурок.
  - Во-первых, у нас есть, - ротмистр не спеша полез в карман и достал перламутровый ножичек, - у нас, я говорю, останутся эти... ваши... упражнения, что ли, - ротмистр взял со стола карандаш и весь перегнулся к лампе и на ярком свете стал чинить карандаш. Он совсем спиной повернулся к Башкину. - Да-с! Ну и этот, как его, черт! - Ротмистр внимательно стругал тонкие стружки. - Этот... протокол... Ничего, потом подпишете... А затем, вот что... шутить мы не любим, - сказал тихо, будто про себя, ротмистр, не отрываясь от работы. - Да и не до шуток, а вот дело. Месяц мы вам даем оглядеться, даже... ах, черт, сломал, кажется!.. Да, даже можете побалдить с месяц, - говорил неторопливо ротмистр. - Можете побаловаться. Дамами, кажется, интересуетесь? Вкус у вас, однако, как у тверского цирюльника. Ну, это дело ваше. И зарубите на своем носу - места, кажется, хватит? - Ротмистр глянул на Башкина, осторожно скобля острие графита, прищуря глаза. - Зарубите покрепче: нам ведь все будет из-вестно-с, каждый ваш крендель, - ротмистр бросил на стол карандаш и резко крикнул Башкину: - Каждая петля!! А через месяц явиться сюда. И послать мне доложить, что Эс-Эсов, - у нас вы Эс-Эсов, - и если проболтаете кличку, попадет от них и лоб... а от нас полбу! А потом являться каждую неделю. С глупостями не соваться. - Ротмистр встал. - А смотреть в оба!
  - Я не могу! Я не способен! - хриплым шепотом дохнул Башкин. Он сделал шаг от двери, сел на кресло и замотал головой. - Я не могу! не умею.
  - Надо учиться, - обрезал ротмистр. - Ато научим. - И он зашагал к Башкину.- Что? Опять истерики? Не отучили? У нас, голубчик мой, такие места есть, что тараканы не сыщут. Па-а-нятно? - расставил ноги и, избочась, нагнулся вперед. - Сейчас домой, или... так просто, батенька, отсюда не выходят!
  "Я удеру, удеру, - думал Башкин, - только выйти отсюда... все, всю жизнь положу, и я зароюсь, закопаюсь в Сибири, в горах. У! Я знаю теперь, - и он смело глянул на ротмистра. - Каждую секунду использую для цели, остро, тонко и... как сталь!"
  Башкин сжал зубы.
  - Па-а-нятно? - спросил ротмистр и еще подался вперед.
  - Да, я понимаю, - твердо сказал Башкин.
  - Так бы давно. Пожалуйте сюда, - ротмистр кивнул, - сюда, к столу, где это? Вот! Вот тут подпишите, - и он провел крепким точеным ногтем внизу бумаги. - Это протокол. Ходу мы ему не даем. Тут есть ваше искреннее признание, что насильственным актам вы не сочувствуете. Я там немного даже в вашу пользу сформулировал.
  "Все равно, - думал Башкин, - в каких дураках вы будете со всеми своими бумагами! Идиоты! Примитивные тупицы".
  Башкин насмешливо сощурил глаза, - его лица не было видно, и только стол был ярко освещен и блестел хрустальными чернильницами и бронзой пресс-папье.
  - Так-с, - и ротмистр прижал тяжелым пресс-бюваром подпись Башкина. - Так вот, наведывайтесь к нам, как только что у вас будет. Затем должен вам сказать, - мягко, вполголоса, шептал ротмистр, - что если вас арестует полиция, - ну, попадете в самую гущу, например! Требуйте в крайнем случае, - зря этого не надо! - чтоб вас препроводили в охранное. Для полиции вы тоже сфинкс! - И ротмистр поднял палец. - Это в самом крайнем случае; ну, перед лицом смерти, увечья. А то пусть ведут со всеми в тюрьму. Вы - как все. И мы только с вами все знаем, - и ротмистр почти дружески ткнул себя в грудь и потом Башкина в плечо. - Образа жизни не меняйте. О том, где были, ни звука! - Башкин тряхнул головой. - Просто скажете: был арестован по ошибке и отсидел в тюрьме. Это не редкость, очень естественно... У вас, голубчик, ни гроша? Как у всякого честного человека? Правда? Куда же вы пойдете? Я вам могу сейчас немного дать.
  Ротмистр быстро отодвинул ящик, достал конверт. Красным карандашом широко было написано: "тридцать рублей". Ротмистр сложил его пополам и протянул Башкину.
  - Ну, берите же, ну, хоть чем-нибудь возместим; тут и ваш паспорт. Вы же, наверное, потеряли уроки там и все такое... мы вам гораздо больше... да и не мои это деньги... это уж полагается... всегда, - и он сунул конверт в карман Башкину с самым шаловливым видом. - И вот, дуйте мне здесь расписочку. Мне ведь отчитаться надо. Валяйте, садитесь. Все готово: пишите, - и ротмистр лукаво засмеялся, - пишите уж "Эсэсов" и баста. Вот тут.
  - Сию минуту! Через "э" оборотное или через "ять"? - шутил Башкин и думал: "Вот, вот, это на побег, сами же дураки дают. Сует, идиот, и ничего не подозревает".
  - Ну-с! А теперь вот: являться только ночью, между двумя и тремя. В воротах скажете: "Эсэсов", - и пропустят. А потом - доложить ротмистру Рейендорфу. А сейчас отправляйтесь.
  Ротмистр взглянул на часы.
  - Фу! Половина четвертого. Ну, надеюсь, друзьями? - Ротмистр протянул руку. Рука была твердая, спокойная. Заглянул в глаза Башкину. - Слушайте, - сказал он мягким голосом, - вы бы... того - гидропатией, что ли, какой-нибудь; вы же смотрите, какой вы! Надо же быть мужчиной. На коньках катайтесь, что ли. Нельзя же так! И нервы, и физика, - и ротмистр потряс Башкиназа плечо. - Ну, идите, - позвонил.
  Башкин направился к двери.
  - Так через месяц здесь! - крикнул ему вслед ротмистр, твердо и звонко. - Проводи на волю, - приказал он жандарму.
  - Пропусти одного! - крикнул жандарм в пролет лестницы, и плотно щелкнула дверь за Башкиным. Теплая и пустая лестница. Глухая пустота будто подлавливает, западней вилась решетка перил. Башкин мягко ступал калошами. С площадки глянул на дверь. Ему казалось, что смотрит, смотрит дверь, прищурив глаза. И он через две ступеньки все шибче и шибче покатился с лестницы. С последнего марша он увидал: стоит человек в барашковой шапке и смотрит на него глазами, как на вилы принимает. Башкин сбавил ходу. Человек, не спеша, пошел к двери и завертел ключом. Приоткрыл и стал, держась за ручку. Башкину казалось, что, если сунуться, зажмет в дверях, как кошку. Башкин стоял. Человек резко кивнул в двери. Башкин змеей провернулся в проход, и веселый морозный воздух дунул в ноздри, обмыл лицо. Снег! Снег! Вот что делается на земле-то! И Башкину показалось, что прошли месяцы с ареста.
  А главное - он не знал, куда идти. Совершенно не знал, как будто его в чужом городе поставили на пустой тротуар. Он оглядывался, не узнавал места. На квартиру? Никакой квартиры: старуха давно сдала комнату... Четыре часа ночи.
  "И где я, где?" - озирался Башкин.
  Он перебежал на другую сторону улицы, оглянулся: яркими квадратами светился дом охранки. Ровным матом задернуты окна. Недоступно, слепо. Глядеть не хочется. Башкин шел, оборачивался. Городовой лениво шагал по улице, и пищал под валенками морозный снег. Башкин прошел до угла, и в спину городового и в окна охранки замахал кулаком. Тощая, длинная рука жердью высунулась из рукава пальто.
  "Я вас... я вам... узнаете, узнаете, узнаете меня, черти... сволочи проклятые! Меня, Башкина, узнаете".
  Городовой повернул. Башкин сунул руку в карман и зашагал. Он все быстрее шагал и все говорил жарче и жарче:
  - Что ж это? Да что ж это? Он побежал по пустой улице.
  - Ай! Ай! - и мотал головой. - И тридцать, тридцать нарочно, сволочи, как Иуде сребреники, - и Башкин с размаху на бегу ударил кулаком, больно ударил по каким-то перилам. - Сказать, рассказать кому, чтоб узнать, что же это?.. Мамочка, мамочка, миленькая, - говорил Башкин, задыхаясь от бега.
  - Что, смерз? - окликнул его ночной сторож. Башкин пошел, тяжело дыша.
  "Ну, кому? кому?" Матери у Башкина не было. Он был сирота. Башкин не знал, куда шел. Улицы становились пустей. Полукругом шел скверик перед церковью, и стриженые кустики стояли в снегу пушистым барьером.
  "Я их разорву, - Башкин остановился в расстегнутом пальто, - в клочья! Взорву охранку... приду, принесу адскую машину, - шептал Башкин. И ему виделось, как летят черным фейерверком клочья, камни. Со скрежетом, с треском. - И клянусь, клянусь!"
  И Башкин вдруг повернулся к церкви, стал креститься, крепко стукая себя пальцами, как будто вколачивал гвозди. Он подошел, стал на колени, сдернул шапку и лег лицом в пушистый, холодный снег, прижался, как в воду окунул лицо, и шептал:
  - Клянусь... клянусь...
  Он встал, он крепко сдвинул брови, чтобы не потерять, чтоб накрепко, навеки вдавить мысль. Он постоял минуту, глубоко дыша морозным воздухом.
  - Так! - сказал Башкин и решительно тряхнул головой. И он почувствовал, как ему холодно в расстегнутом пальто.
  Башкин запахнулся, пошел деловым шагом, глубоко надвинув шапку. По уши ушел в воротник.
  "В номера, в гостиницу надо, - решил Башкин, - не надо глупостей, а все в линию, в линию, спокойно так и стлать, стлать".
  На перекрестке он спросил обмерзшего сторожа, как пройти на Почтовую. Там он помнил вывеску: "Номера "Мон-Репо"".
  
  
  
  
  
   Дым
  
  САНЬКА постучал кулаком в дверь и сейчас же толкнул ее плечом - раз! Дверь наотмашь отпахнулась. Карнаух от стола, от лампы, хмурясь и щурясь, глянул на Саньку. Не успел улыбнуться, вскочил:
  - Эк, ей-богу! Надо было перелицеваться. А то студентом! Полна Слободка шпиков, - сказал Карнаух уже шепотом и прикрыл осторожно двери. - Ну, что? Сара вячит?
  - Как это? - спросил Санька.
  - Деньги-то есть, спрашиваю. Послать-то которые?
  - Пятьдесят монет, - Санька обиделся на замечание, что неосторожно пришел в студенческой форме. - Вот пятьдесят монет, и посылайте, а я не знаю, черт его знает, как его: Головастиков там или Головопят какой. - Санька положил скомканные бумажки на стол.
  - Чудак! - сказал Карнаух и сбоку глянул на Саньку. - Когда же, к черту, мне послать, - я ж весь день в заводе. Посылать - так только тебе, а больше некому. Адрес я ж сказал: учителю Головченко. А он уж Алешке передаст. Это можно сказать, что прямо как ему... А у нас тут замутилося - у-ух! - Карнаух весело мигнул Саньке.
  Но Санька все хмуро глядел в пол и сосал папиросу, как дело делал.
  - Ничего не слыхал? - спросил опять Карнаух и загнул голову набок, искоса глядел на Саньку.
  - Нет, - сказал Санька.
  - Да ты что дикобразом таким? - серьезно сказал Карнаух. - Что деньги достал - сердишься? Так забирай, ну их к лешему, - и сунул пачку по столу к Саньке. - Обойдемся.
  - Да нет. Не то, - сказал Санька и не знал, что соврать, и сказал, чтоб сказать скорее: - Да не везет, - и выругался.
  - А что, брат? - Карнаух подсел к нему на кровать. - Не с бабой ли? - И участливо заглянул в глаза.
  - С бабой, - мотнул головой Санька. И обрадовался, что так хорошо прошло, так натурально.
  - Брось! Тебе-то не везет! Фьу, брат: такому парню? У всякой бабы повезет, и никто не перебьет, дуй смело. А тут у нас, понимаешь, - де-лов! Ма-ту-шки! Шпиков - до чертовой матери. Котельщики стали - не удержать, никакая сила. Бастуем - и край. Коли нас не поддерживаете - плюем. Там их подзудили, - Карнаух хитро мигнул.
  Санька глянул на него.
  - Понимаешь? Не без наших, - шепотом сказал Карнаух. - Там, говорят, провокация. Говорят, их одних-то сомнут, дураков, порастаскают и страха зададут до новых веников. А это им просто зло, что не они это сделали, то-то. А нам плевать. Пусть дело пойдет, - я тебе верное слово говорю: весь завод станет. И надо, чтоб стал. - Карнаух говорил громче и громче. - Надо, чтоб стал! Они, черт маме ихней, силы копят, - говорил Карнаух, смеясь, - они, сволочи, деньги копят, места теплые обсиживают. Я ведь сам знаю, я не человек, пока мне по морде не дали. Верное слово: я всех боюсь. А дай мне в рыло - я на штык полез. И не тряхнешь ты этого болота. А бахнул палкой - и жабы заквакали.
  Карнаух уж стоял перед Санькой и "бахал" рукой в воздухе.
  - Организация! - смеялся Карнаух. - Какая может расти организация, когда случаев нет? Случаи должны быть. А как случай получился, как взяли тебя в кольцо, тебя обжимают, - да не как-нибудь там: одному рубль двадцать, а другому два шесть гривен. А чтоб всем одинаково, всем одна расценка... в морду прикладом, - вот тогда все мы одн

Другие авторы
  • Зайцев Варфоломей Александрович
  • Аксаков Александр Николаевич
  • Зейдер Федор Николаевич
  • Бюргер Готфрид Август
  • Чуйко Владимир Викторович
  • Д-Аннунцио Габриеле
  • Бекетова Мария Андреевна
  • Соймонов Михаил Николаевич
  • Витте Сергей Юльевич
  • Картавцев Евгений Эпафродитович
  • Другие произведения
  • Маяковский Владимир Владимирович - Алфавитный указатель ко второму и четвертому томам Полного собрания сочинений В. Маяковского
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Графиня Е. П. Ростопчина
  • Адрианов Сергей Александрович - На дне Максима Горького
  • Анненков Павел Васильевич - Путевые записки
  • Ишимова Александра Осиповна - А. О. Ишимова: биографическая справка
  • Попугаев Василий Васильевич - История общества любителей словесности, наук и художеств
  • Костомаров Николай Иванович - Скотской бунт
  • Грот Николай Яковлевич - Н. Я. Грот: биографическая справка
  • Чертков Владимир Григорьевич - Записи (о Толстом) 1894 - 1910 гг.
  • Карамзин Николай Михайлович - Письмо к издателю
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 169 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа