Главная » Книги

Савинков Борис Викторович - То, чего не было, Страница 15

Савинков Борис Викторович - То, чего не было


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

"justify">   - Почему?
   - Зарок дал.
   - И не пьешь?
   - Никак нет. Не пью.
   - Ни рюмки?
   - Ни рюмки.
   Брошу я карты,
   Брошу я бильярды,
   Брошу я горькую водочку пить...
   Стану я трудиться,
   Стану я молиться,
   Стану я кондуктором на конке служить...
   - высоким тенором насмешливо запел Колька. Он сидел на траве по-турецки, поджав толстые, в заплатанных штанах ноги, и, жмурясь, смотрел на солнце. В еще знойных, вечерних лучах он казался бронзово-красным: красная шапка, красные волосы, красные руки и крас­ный, изорванный, с чужого плеча пиджак.
   - Ты чего? - повернулся к нему Свистков.
   - Ничего.
   - Нет, ты что такое поешь? Какие слова ты по­ешь? Ты, может быть, что-нибудь знаешь? Так ты го­вори...
   - Чего знать-то?.. Чудак!.. Дедушка знал, да и тот давно помер...
   - Так зачем поешь? Ну?
   - Поешь!.. Где пьется, там и поется... Душа поет, а голосу нет...
   Александр нахмурился. "Бежал... Пьянствовал... Уволен за пьянство... Больше не пьет... И что за раз­бойничье лицо... А между тем Розенштерн советовал мне принять..." Он опять закурил и сухими, холодными, молочно-голубыми глазами взглянул на Свисткова:
   - А зачем ты в дружину пошел?
   Свистков погладил усы.
   - Не могу я, - глухо ответил он.
   - Чего не можешь?
   - Довольно я жил... Не могу...
   - Не можешь терпеть... - подмигнул Колька.
   - Да... Не могу... Конечно... Ну вот.
   - Почему?
   - Да что спрашивать, Александр Николаевич? - мрачно, не подымая глаз, ответил Свистков и начал свертывать папиросу. - Господи... Все известно... Ведь нечего есть... Земли вовсе нету... Что же, по-вашему, в кусочки идти?.. У Юза миллион десятин... А у меня?.. Эх!.. Что в самом деле? Где правда на свете?.. Я за зем­лю и волю... - решительно закончил он и вытер лицо платком.
   Где-то очень близко, в кустах робко защебетала птица. Солнце уж не горело над головой, а ушло за бе­резы. Поперек скамьи легла синеватая тень. "За землю и волю, - со злобой повторил Александр. - Все они за землю и волю..." Он теперь был уверен, что Свистков обманывает его. Это жуткое подозрение было так силь­но, что он едва не высказал его вслух. Но, превозмогая себя, он ничего не сказал. Колька перевалился на дру­гой бок и, посмеиваясь и опираясь рукой о траву, заго­ворил простодушно:
   - А вот я бежал так бежал... это не дырку свер­лить... Ей-богу, комедия!..
   - И ты тоже бежал?
   - Сподобился... Очень просто... Поймали меня в Нижнем, честь честью... Ну, привели... Сидит господин начальник грозный-прегрозный, морду хмурит, ногами стучит. "Как фамилия?.." Молчу. "Как фамилья?.." Молчу. "Будешь отвечать?.." - "Не буду". - "Увести!" Увели...
   Ведут по улице двое солдат. Вечер был. Гля­жу, - направо переулочек под горку, крутой... Я поду­мал-подумал. Эх, была не была... Печка-лавочка... Где наше не пропадало?.. Плевать... Все равно не сносить головы... Солдаты вот вроде него, - он кивнул на Сви­сткова, - не люди, а монументы... Я, Господи благосло­ви, - кубарем вниз. Слышу, палят... Однако темно... На прицел - шалишь - изловить невозможно... Я через забор и со всех ног - бегом... Бежал, бежал, даже за­пыхался... Ей-богу - правда... Амур-могила... Шабаш!..
   - А за что ты был арестован?
   - А это еще при Владимире Ивановиче было... За экс.
   - Один ты был арестован?
   - Один.
   - А куда бежал?
   - Назад в дружину бежал...
   "Как мне не стыдно? - опомнился Александр. - Ведь они оба работали, не щадили себя, каждый день рисковали жизнью... Оба чудом спаслись, оба бежали... Как я смею их заподозрить?.. Но кто же тогда провока­тор? Ведь не Анна? Не Ваня? Не Розенштерн?.." Коль­ка встал и, засунув руки в карманы, лукаво посмотрел на него, точно хотел показать, что видит тягостные сомненья и не удивляется им.
   - А что ты в дружине делал?
   - Что я делал? Ах-ха!.. Чего я не делал, - этак-то лучше спросите... Всем был, все видел, все пережил, вполне довольно, можно сказать, по белу свету болтал­ся... И на заводе молотобойцем был, и быков в Самар­ской степи пас, и босяком на улице ночевал. А после смерти товарища Фрезе я вот как пень... Как гриб под березою... И нет никого... Не домой же идти... А дома у нас на Урале - благодать: ключи холодные, озера глу­бокие, леса дремучие, луга поемные... Не житье, а рай... Только не по делам в раю жить... Ха-ха-ха... - засме­ялся он своим раскатистым смехом.
   Александр нахмурился еще более. Он понял, что словесные изыскания не ведут ни к чему и что из длин­ного разговора он ничего не узнал. Колька был так ве­сел и так здоров, так заразителен был его смех, так за­дорно блестели глаза, что он опять невольно почувство­вал стыд. "Такой не лжет... Не может солгать... Рубаха-парень", - решил он в душе.
   - А ты пьешь?
   - Я-то? - без запинки ответил Колька, - я не святой...
   - Пить да гулять, добра наживать... - Его лицо неожиданно потемнело. Он помолчал и запел во весь голос:
   Прощай моя Одесса,
   Прощай мой карантин,
   Теперь меня ссылают
   На остров Сахалин...
   Две пары портянок,
  
  
   Две пары котов,
   Кандалы наденут,-
   И в путь я готов...
   Он пел заунывно, как поют крестьяне, и, пока он пел, Александр не отрывал от него глаз. "Как я мог его заподозрить? - с тоской думал он. - Но если не Сви­стков и не Колька, то кто же? Да и есть ли у нас про­вокатор?.. А вдруг Тутушкин солгал?"
   Солнце почти зашло, но все еще было жарко и не­умолчно трещали птицы. Сокольники опустели. Алек­сандр медленно шел по направлению к Москве и думал о том, как легко оклеветать невинного человека.
  

  

XIV

  
   Прошла неделя. Розенштерн по партийным делам уехал на юг. Александр, теряясь в догадках, в глубине души готовый поверить, что Тутушкин солгал, после долгого размышления решил посоветоваться с дружи­ной. Он ясно видел двусмысленность этого шага, наде­ялся, что при ответственном разговоре ему удастся на­конец "раскрыть" провокацию. Совещание было назна­чено на Арбате, у Анны, в меблированных комнатах "Керчь". Анна, храня динамит, снимала просторную, по-барски убранную квартиру, с отдельным входом со стороны Поварской. Раздеваясь в тесной, заваленной сундуками прихожей, Александр услышал заносчивые слова:
   - Мужички?.. Ах, бедные господа голодающие кре­стьяне? - смеялся Колька-Босяк. - Многострадальный русский народ?.. Чепуха, и ничего больше... Достаточно я этого народу перевидал! Вполне достаточно!.. Покорно благодарю: сытым сытехонек, ежели желаете знать. Му­жик напьется - с барином подерется, проспится - свиньи боится... Куда едете, православные?.. "Сечься, батюшка, сечься..." - передразнивая крестьян, за­хныкал он жалобным голосом. - И едут. Скрипят на вислоухих клячонках... По первопутку... Ха-ха-ха! Вот крест святой, - едут... Рабы. С ними делай что хо­чешь... Вон Луженовский, - с кашей ел, масло пахтал... Что же? Разве они, господа крестьяне, убили его?.. Все стерпят. Христос терпел и нам велел... Гужееды про­клятые!..
   - Не говорите так... Я этого не люблю, - Алек­сандр узнал грубоватый и звучный, полумужской голос Анны, с нижегородским ударением на "о". - Как вам не стыдно? Я тоже долго жила в деревне... Не хуже ва­шего знаю... Помните?
   Эти бедные селенья,
   Эта скудная природа, -
   Край родной долготерпенья,
   Край ты русского народа!
   Не поймет и не заметит
   Гордый взор иноплеменный,
   Что сквозит и тайно светит
   В наготе твоей смиренной.
   А вы не русский? Вы не крестьянин? Не надо ругаться, Николай, а надо любить... И прощать... - прибавила она тише.
   Александр усмехнулся. "И прощать... Вот без меня она спорит, декламирует Тютчева, а при мне опустит голову и молчит... Тончайшая конспирация". В боль­шой, светлой комнате, за продолговатым, уставленным чайным прибором столом сидели Соломон Моисеевич и Ваня. Соломон Моисеевич шепотом беседовал со Свистковым. У окна, спиною к товарищам, неподвижно стоял Абрам. Когда вошел Александр, Анна потупилась и, по­краснев, сейчас же умолкла.
   Александр оглядел знакомые, как казалось теперь, непроницаемо-строгие лица. Его глаза ревниво остано­вились на Ване. Ваня, черноволосый, скуластый, одетый в непривычный, мешковатый пиджак, задумчиво крутил папиросу. Он смотрел прямо перед собою, точно не ви­дел кругом никого, и думал о чем-то своем - значи­тельном и тревожном. "Что с ним?" - мелькнуло у Александра. Поздоровавшись, он тяжело опустился на стул и начал короткую, заготовленную заранее, речь:
   - С недавних пор я стал замечать, что за нами учреждено наблюдение... Я убежден, что не ошибаюсь...
   Я даже знаю, что это так. Возникает вопрос: где причи­на этого наблюдения? Таких причин может быть две: ли­бо наша неаккуратность, либо предательство - провока­ция. - Он сказал последнее слово твердо, почти не­брежно, не придавая ему решающего значения. - Что касается меня, то я думаю, что провокации у нас быть не может... Но я бы желал узнать, что скажут това­рищи?..
   Он не успел еще кончить, как Ваня со злобой уда­рил рукой по столу. Запрыгали ложки, и, звеня, разбил­ся стакан.
   - Дела - хоть закуривай! Безусловно, следят... Я и сам хотел вас об этом предупредить... Я уж давно заме­чаю... Что-то не ладно... Шпиков и шпичих легион... Плюнуть некуда... Моль!..
   "Тутушкин сказал, что сокращено наблюдение... что почти нет филеров, чтобы не испугать... Как же мог он заметить?" - насторожился внимательно Александр, но вспомнил, что Ваня убил казаков. "Убил казаков... Дрался в Москве... Работал с Андрюшей... Нет, конечно, не он... Но кто же?" - в сотый раз спросил он себя.
   - Безусловно, что провокация, - сверкая черными, как щели, суженными глазами, горячо выкрикивал Ваня. - Чего думать?.. Думают индейские петухи... Живем как монахи... Слова не вымолвим... Друг друга не видим... Откуда взяться шпикам?.. Паспорта? Так паспорта - первый сорт... Копия - не фальшивки... Кто знает, где я живу? Никто. Только вы и знаете, Александр Николаевич... Так почему у ворот шпики? Из чего они зародились? Или - что я? Слепой? Или шпи­ка отличить не умею? Или, может, с ума схожу!.. Шпикоманией страдаю?.. Безусловно, кто-то нас выдал... Я давно хотел вам сказать... Сволочи... хлев свиной. Не работа, а грязь... Партия в грязи тонет...
   Он вскочил и, бледный от гнева, заметался из угла в угол. Абрам не повернул головы. Свистков засопел и погладил волнистый, опустившийся книзу ус. Но Коль­ка искренно возмутился. На его щекастом, с толсты­ми губами лице отразилась глубокая и непрощаемая обида.
   - Чего там? - протянул он, хмуро поглядывая на Ваню. - Тут вот разное говорят... Оно конечно... Кто спорит? Провокация так провокация... Черт бы ее по­брал... Мало ли мерзавцев на свете? Оч-чень, вполне до­вольно... А только я вам скажу: вы друг друга знае­те хорошо, у вас своя печка-лавочка, а я вот и он, - Колька пальцем указал на Свисткова, - мы люди новые, в партии не работали... Кто нас знает? Дело прежде всего... Мы уйдем... - Он тряхнул густыми ры­жими волосами. - Да-а... Уйдем... И вам спокойнее, и нам легче... Не прогневайтесь. Тоже слушать такое... Как-никак, не слыхивал еще таких слов... Бог избавил... Нет, уж увольте, Александр Николаевич... Ведь всякому своя обида горька... Амур-могила... Шабаш.
   Он вздохнул и стал искать шапку. Свистков засопел еще громче и нахлобучил картуз.
   - Подождите, товарищи... - примирительно заговорил Соломон Моисеевич. Соломон Моисеевич был из­вестен всей партии, и вся партия любила его. Он в мо­лодости участвовал в народовольческом "деле" и, отбыв каторгу, вернулся в террор. Это был высокого роста, немного сутуловатый, еще крепкий старик с лучистыми и незлобивыми глазами. - Мы все друг друга достаточно знаем, и все друг другу, конечно, верим... Иначе мы бы не были здесь... Положите, Николай, шапку, и вы, Свистков, снимите картуз. Но хотя я всем товарищам верю, я полагаю, что прав не Александр Николаевич, а Ваня... Ваня говорит, что кто-то нас выдал... Нужно признаться, - это очень правдоподобно. У нас на Каре ежемесячно рыли подкопы, и всегда их открывало на­чальство... Помню, один подкоп уже вывели за тюрьму... И разумеется, обычный провал... Говорили: случай, над­зиратель заметил. Но сегодня случай, завтра случай, а послезавтра - донос... Так и теперь... Филеры сами за­метили? Своим усердием? Да?.. Нет конечно, кто-то нас выдал... Но значит ли это, - будем говорить прямо, не боясь никаких оскорблений, - что один из нас прово­катор. Нет, не значит. Быть может, кто-либо кому-либо что-нибудь рассказал, по невниманию, по небрежению, конечно... Ну, и пошла болтовня... А раз пошла болтов­ня, она неизбежно дойдет до полиции, до охранки, до Шена...
   Вот и выходит, что если дружину кто-нибудь выдал, то никак еще нельзя заключить, что я, или вы, Александр Николаевич, или кто-нибудь из товари­щей - провокатор... И нечего горячиться... В Библии сказано: "Сын мой, если ты мудр, то мудр для себя и для ближних твоих, а если буен, то потерпишь один..." Так уж лучше быть мудрым. Не правда ли, Николай?
   Александру было приятно слушать. "Наверное, бол­товня... - думал он.- Кто-нибудь попросту разбол­тал... Может быть, и сам Розенштерн... Где порука, что в новом комитете все чисто?..." И как это всегда быва­ет, когда нужно доказать свою правоту, Александр, как дитя, поверил себе. Он поверил, что Тутушкин солгал, что в дружине честные люди и что нет нужды в позоря­щих "изысканиях". И как только он в это поверил, ста­ло так безгорестно и легко, точно не было наблюдения и не грозил предрешенный арест. Он с любовью взгля­нул на Кольку; "Обиделся... Разве может обидеться провокатор? Разве захочет уйти?" Но Ваня взволнован­ными шагами опять подошел к столу.
   - Э-эх, Соломон Моисеевич, - с упреком восклик­нул он.- Пошла болтовня?.. Да откуда же могла пойти болтовня?.. Говорю, как монахи живем... Не дружина, а монастырь... Кому письмо писать?.. На деревню, де­душке, что ли?.. Вы не удержались,- написали письмо? Или я? Или Анна Петровна?.. Ты, Колька, писал, ты, Свистков? Ты, Абрам? Сознавайтесь. Тут не до шуток. Письма, Соломон Моисеевич? Письма? Какие уж письма?.. И рассказывать некому... Да и непривычны мы к этим рассказам. Не первый месяц в запряжке... Меры принять? Ну, а какие же меры принять, если не знаешь, кто провокатор? Кабы знатье. Если бы да ка­бы... А то что же? Распустить дружину, по-вашему? Либо под лопух спрятаться, - вот-вот захлопают, и - на крюк? Я всем верю... Какая обида? А только я гово­рю, провокация... Безусловно, что провокация... Хлев!..
   Он повернулся на каблуках и еще быстрее забегал по комнате... Соломон Моисеевич ничего не сказал. В комнате стало тихо, как бывает в поле перед грозой. Абрам побарабанил пальцами по окну и медленно, нехотя повернулся к Ване:
   - Ха... Если есть провокация, надо ее найти...
   - Найти? - переспросил Колька и с сердцем бро­сил шапку на стол. - Найди, так я укажу. Слышь, Сви­стков, давай вместе поищем...
   Свистков сумрачно посмотрел на него:
   - Опять зубы скалишь... Волынка!..
   Александр почувствовал, что туманится голова. Кроткий, с любящими глазами старик, худощекая, с по­тупленным взором Анна, угрюмый Свистков, и хохочу­щий Колька, и добродушный Абрам, и негодующий Ваня, и не сумевший помочь Розенштерн показались снова загадкой, темными и злоумышляющими людьми, из которых один иуда. Знакомое чувство, чувство тай­ного отвращения, с новой силой охватило его. "Парубок у пруда и русалки. Одна из них ведьма... Конечно, ведь­ма... Где ведьма?" И, не находя никакого ответа, он подчеркнуто резко сказал:
   - Так как же быть? Говорите.
   - Я имею вам что-то сказать...
   - Вы, Абрам?
   - Я.
   - В чем дело?
   - Не спрашивайте... Потом...
   - Почему?
   - Странно... Я же сказал: потом...
   - Говорите сейчас.
   - Ха! Сейчас невозможно.
   "Чего он хочет? Что он может сказать?" - не уди­вился и не встревожился Александр. Он уже знал, что и сегодня, и при этом, исполненном лжи разговоре не сумел "раскрыть" провокации, не сумел спасти оскудев­ший террор. Так же гневно, из угла в угол, как волк, шагал Ваня, так же горбился белобородый старик, так же скромно молчала Анна, так же обиженно поглядывал Колька, так же сердито сопел Свистков. И грешно и не­возможно было поверить, что здесь, на Арбате, на кон­спиративной квартире, в Москве, вот в этой уютной комнате сидит провокатор, тот человек, который завтра повесит их всех. Было тихо, и в окно настойчиво стучал звонкий дождь.
  

XV

  
   - Вот я и пришел, - доверчиво улыбнулся Абрам и протянул Александру широкую, заросшую волосами руку. - Извините... Я и Соломона Моисеевича попро­сил... Пусть вы оба узнаете, что я имею сказать... Мо­жет быть, вам это не по душе? Вы, может быть, недо­вольны: что за умник нашелся, который смеет меня учить? Вы, может быть, не любите слушать?.. Вы, мо­жет быть, думаете: авось я знаю и без него? Но сделай­те одолжение, выслушайте меня...
   Абрам и Соломон Моисеевич на этот раз пренебрег­ли "конспирацией". Они не назначили Александру сви­дания в удаленных переулках Москвы - в Замоскворе­чье, в Сокольниках или за Тверской заставой, - а яви­лись к нему прямо на дом, в гостиницу "Метрополь". После разговора у Анны обычная осторожность потеря­ла свой смысл: каждый знал, что за дружиной следят и не сегодня завтра могут повесить. Но никто не думал о "наблюдении". Провокатор не был "раскрыт", а филеры, или, как Ваня называл их, "шпики", казались хотя и опасными, но второстепенным и незначительным злом.
   - Выслушайте меня, - Абрам с неудовольствием покосился на узорный, всю комнату закрывавший ковер и присел на краешек кресла. В бархатном кресле ему было неудобно сидеть, но стульев не было, а кровать была завешена кисеей. Он подобрал свои огромные ноги и шумно вздохнул. - Когда вы пришли и говорите:
   "Доктор Берг провокатор",- я сейчас же сказал себе:
   "Хорошо... Так он будет убит..." И вы можете ви­деть, - разве он жив? Но я сказал себе еще и другое. Я сказал себе: Абрам, что значит "интеллигенты"? Аме­риканская выжимочка! У них помои всегда! Они работают, а почему? Кто их знает? Сам черт может ногу сломать!..
   Вы не обижайтесь, пожалуйста... Я не про вас... Ипполит был тоже интеллигент... А все-таки даже мудрец не поймет, зачем они в революции? На что им социализм? Не то что мы... Мы - рабочие... Мы знаем, чего хотим. Мы хотим жить, как люди живут... Это очень легко смекнуть... Ну, вот я подумал: что же тут странного, что какой-то там доктор Берг - вероятно, крупный богач - провокатор? Ну, испугался или, мо­жет быть, продал себя... Велика важность - продал? Ведь он же интеллигент... Интеллигенты каждый день себя продают... Разве, например, чиновники не интелли­генты? А разве они себя не продают на базаре, потому что в чем служба? Служба в том, чтобы делать против народа и за то получать деньги... Ха... Ну, и, значит, они себя продают.
   Я и сказал себе: Абрам, вот такие, как доктор Берг, пишут в газетах, что евреи кушают христианскую кровь, вот такие эксплуатируют бедняков, вот такие повесили Ипполита, вот такие подстраивают погромы... А я знаю, что такое погромы... Авось знаю... Ну, я сделал что надо... И что вы скажете?.. Разве док­тор Берг не все равно что змея?..
   - Говорите короче.
   - Короче?.. Сейчас... Только вы, пожалуйста, слу­шайте...
   - Я вас слушаю.
   - Теперь вот вчера приходите вы: "Товарищи, учреждено наблюдение. Один из нас провокатор!.." Ну, положим, не вы говорили, а Ваня... Так это же безраз­лично, потому что вы тоже так думаете... И может быть, вы сказали правду. Я давно видел, что за нами следят... И тоже спрашивал себя: а скажи-ка, Абрам, если ты не дурак, что же это все значит? Что значит, что везде гуляют шпионы?.. Вы извините... - он накло­нился к Соломону Моисеевичу, - это сущие пустяки, что письма или глупая болтовня. Никаких писем не пи­сал, и никто разболтать не мог... Это конечно... Вот и я подумал себе...
   Резкий, с сильным акцентом голос Абрама, неспо­койные, точно обрубленные слова и круглое, немного встревоженное, белое, как у бабы, лицо не понравилось Александру. "Тянет, будто воду везет... И не поймешь, что ему надо? Зачем он пришел? Зачем пришел не один? Чтобы иметь свидетеля? Чтобы избегнуть допро­са?.." Он чиркнул спичкой и, закурив, долго следил за бледно-желтым огнем. Спичка с треском погасла. Он бросил ее и опять взглянул на Абрама. "Но ведь он убил доктора Берга... Бесовское наваждение..." Абрам задумался и стал пристально смотреть на ковер.
   - Ну, так что вы хотели сказать?
   - Что я хотел сказать?.. Обождите... Я все скажу... Я и подумал: а если на самом деле в дружине есть не­годяй? Так кто же он может быть? Интеллигентов трое: Александр Николаевич, Соломон Моисеевич и Анна. Но я сказал себе: нет, Абрам, у Александра Николаевича повесили брата... Еще не родился на земле такой чело­век, который это простит. Значит, не он...
   И я дальше сказал себе: ну, а Соломон Моисеевич? Но я ответил: он страдал на каторге десять лет. Так он забудет свое страдание?.. Он на старости продаст себя паршивому Шену? Это глупость... Значит - Анна... Может быть, и она, я убедить не могу, но я спросил: Абрам, веришь ей? И сказал себе: верю. Почему веришь? Не знаю... Потому что она готовила бомбы?.. Разве известно?.. А все-таки верю... Так если не она, не вы и не вы... если не интеллигенты... ха!.. - он провел рукой по ли­цу, - то провокатор кто-то из нас, из рабочих. Это мы себя продаем... Это мы свое дело губим... Мы сами... Мы... Я спросил себя: кто.
   И я отвечал: что значит кто. Ведь, например, ты, Абрам, ты - честный рабочий или, может быть, нет? Да, я знаю: я честный рабочий... А ес­ли ты честный рабочий, то Ваня - честный или про­хвост? Да, Ваня тоже честный рабочий... Почему я знаю, что это правда? А потому, что он всю жизнь служил пролетарскому делу: дрался на баррикадах и шел с бом­бой на прокурора... А когда я себе так сказал...
   - Вы высказываете определенное подозре­ние? - заметил холодно Александр.
   - Подозрение?.. Почему подозрение? Никакого по­дозрения я не высказываю... Говорю, что думаю... Ха!.. Я думаю, что Колька или Свистков... Мы их не знаем. Мы их не знаем. Вы их знаете? Нет? Что это за молод­цы? Пожалуйста, отвечайте... Пожалуйста, отвечайте, что они делали у анархистов? У Володи? У Фрезе? Мо­жет быть, не работали, а фруктами торговали? Кто по­ручится за этого... Николая? Что он о мужиках гово­рит?.. Вы ручаетесь?.. Вы?.. Но я пришел не только за тем, чтобы это сказать... Я пришел, чтобы вам предло­жить устроить за ними слежку... Надо посмотреть, куда они ходят, как живут, когда думают, что не видит никто. Разве глупо?.. Я говорю: один из них негодяй. Зна­чит, ясно, что за ними надо бы последить... А как же иначе?.. Ну?.. - Абрам по-прежнему сидел на самом краешке кресла. Его суконная поношенная поддевка и высокие бутылками сапоги делали его похожим не на еврея, а на московского полузажиточного купца. Опустив густые ресницы и упрямо уставившись в пол, он застен­чиво ожидал ответа.
   - То есть вы... предлагаете... учредить у нас охран­ное отделение? - удивленно возразил Александр и по­думал: "Кто же может предлагать такие сильные сред­ства?.." И внезапно Абрам, которому он вчера еще ве­рил, добродушный и честный кожевник Абрам, с мозо­лями на загрубелых руках и с нерусскою речью, стал почти ненавистен ему. Стала ненавистна дружина, где говорят оскорбительные слова, где нет работы, а есть бессовестный сыск, стала ненавистна партия и револю­ция и даже террор. "А мои изыскания?.. - вспоминал он. - Если можно допрашивать, - отчего не следить?.. И... Абрам, в конечном счете, может быть, прав".
   Соломон Моисеевич, длинный, сутулый, седой, в чер­ном, застегнутом наглухо сюртуке, в раздумье прошелся по комнате и остановился перед Абрамом:
   - Нехорошо вы говорите, Абрам... - Он нервно за­дергал шеей, и кашлянул, и поправил смятый, видимо, стеснявший его воротник. - Вот вы думаете, что прово­катор Колька или Свистков... А если они будут по-ум­ному рассуждать, то они, наверное, заподозрят вас, или меня, или Анну... Чего же, следить за всеми?.. Но разве это террор? Это - та же охранка... Я думаю, что мы сами во всем виноваты. Наивно предполагать, что про­вокация случайное бедствие... Если бы мы не мог­ли, - понимаете, по совести не могли, - заниматься подсматриваньем и чтением в сердцах, если бы партия была чище, если бы не было генеральства, малодушия, безответственности и грабежей, если бы каждый честно, всем сердцем служил революции, не было бы и доктора Берга... Не мог бы он быть... Его бы раскрыли через де­сять минут... А теперь поздно. Знаете, в Книге Хвале­ний: "Извлеки меня из тины, да избавлюсь от ненавидя­щих меня и от глубоких вод..." Погрязли в тине... Утонули в глубокой воде... Не шпионить же друг за другом...
   - Ха! А почему нет? - не подымая глаз, вспыхнул Абрам. - Сделайте одолжение, следите за мной...
   Пожалуйста, прошу вас, следите...
   Честный человек ни­чего не боится... А как же иначе раскрыть?
   - Тогда не надо, Абрам, раскрывать.
   - Что же делать?
   - Не знаю...
   Когда Абрам и Соломон Моисеевич ушли и Алек­сандр остался один, он долго не мог уснуть. Было жут­ко, - жутко в этой гостинице, где живут десятки лю­дей, чужих, враждебных и равнодушных, где звонят неугомонно звонки, где перекликаются незнакомые го­лоса, где у подъезда караулит швейцар и где он сам, - не Александр Болотов, не офицер российского флота, а представитель лондонской фирмы, англичанин Мак-Гуг. "Лицемеры, - нахмурился он. - Извлеки ме­ня из тины, да избавлюсь от ненавидящих меня..." Аб­рам - Колька - Свистков.
  Свистков - Колька - Абрам... Свистков - Колька - Абрам...
   Электричества он не зажег и, забившись в угол дивана, долго смотрел в темноту. Вся его короткая революционная жизнь прошла перед ним. "Арсений Иванович... Вера Андреев­на... Комитетские заседания... Доктор Берг... Боевая ра­бота... Тутушкин и наблюдение... Но ведь я ничего не сделал... Счастлив Андрюша..." На Театральной площа­ди застучали колеса. Приподнявшись на локте и сво­бодной рукой нащупывая револьвер, Александр прислу­шался к нараставшему звуку. И когда он замер вдали и опять стало тихо, неожиданно вспомнился Колька-Бо­сяк. Александр четко, как наяву, увидел его губастое, рыхлое, с рыжими усами лицо, зелено-желтые насмеш­ливые глаза и полнеющее, уже отяжелевшее тело. Он увидел его в Сокольниках, под кустом, багрово-красного в знойных лучах, и услышал раскатистый смех. "Брошу я карты, брошу я бильярды... брошу я горькую водочку пить". И, не зная еще почему, не отдавая себе отчета, какое именно чувство зародилось в душе, он испытал внезапное облегчение, точно стало легче дышать. Радуясь этому чувству и в то же время пугаясь его, он при­ник головой к подушке. И сейчас же вскочил: "Колька, Колька... Колька... Не Свистков, не Ваня, а Колька..."
   Он не мог бы сказать, что именно убедило его, - слова ли Абрама, насмешки ли Кольки, странный отзыв о му­жиках, грубый спор со Свистковым или то сокровен­но-неясное, что назрело в последние дни. Но он уже ве­рил, - верил, не допуская ошибки, что "раскрыл" про­вокацию, что да, именно Колька предал террор. Это было предчувствие правды, то ясновидящее проникнове­ние, когда вскрывается сущность вещей. "Ведьма, - прошептал он и улыбнулся. - Да, ведьма. Но теперь она не страшна... Господи, дай мне счастье искрой в по­жаре послужить спасению России..." Через час он спал крепким сном.
  

XVI

   На следующий день Александр отправился с первым поездом в Кунцево. Напрасно пробродив два часа, он нашел наконец то, что искал: отдающуюся внаймы уединенную дачу. Дача была деревянная, двухэтажная, с мезонином и жалким, уже облетающим цветником. Сторож, древний, полуглухой и пьяный старик, жил в версте, у полотна железной дороги, так что в доме не было никого. Александр, не торгуясь, отдал задаток, принял ключи и предупредил, что переезжает на днях. Вернувшись в город, он вызвал Кольку в гостиницу "Метрополь" и, сообщив новый адрес, велел быть вече­ром в Кунцеве, - "по неотложному делу". Колька ска­зал, что будет в десять часов.
   Без четверти десять Александр приехал на дачу. От­крыв скрипучие двери, он запер их снова на ключ и до­стал из кармана свечу. Он зажег ее и поставил на стол. Он увидел облупленный потолок, грязно-серые ободран­ные обои и убогую мебель в чехлах. Опять стало жутко. "А если не Колька?.. Если Свистков?.. Почему я уверен, что Колька?.." - думал он, слушая, как по подоконнику звенит дождь и у печки скребутся мыши. Он вынул ре­вольвер и тщательно его осмотрел. Револьвер был офи­церский, кавалерийского образца, наган.
   В щели дуло. Голубоватое пламя свечи то пригиба­лось к столу, то, выпрямляясь, вспыхивало замирающим языком. По углам бродили черные тени, и только на хромоногом столе дрожало неяркое, зыбкое, освещен­ное бледным светом пятно. Александр ждал недолго. Сквозь частый ропот дождя ему послышался чей-то го­лос. Он вздрогнул и, тяжело ступая ногами, вышел на отсыревший, с подгнившею колоннадой балкон.
   - Добрый вечер, Александр Николаевич... - жму­рясь на свечу и отряхивая намокший картуз, расшар­кался Колька. - Что это вы запираетесь? Ведь добрый вор и из-под запора украдет... Ха-ха-ха... Стучишь, стучишь, - ни гуту... Пришлось голос подать... Дачу наня­ли? - Он украдкою огляделся вокруг. - Мое дело спрашивать, ваше - не отвечать. Позвольте полюбопыт­ствовать, - собственно для чего?..
   - Значит, нужно, - сухо возразил Александр.
   - Нужно?.. не твоя, мол, печаль... Отчаливай, па­ря... Так... Так... Так. Ну, не буду, Александр Николае­вич, не буду... Что это, в самом деле, уж и пошутить, ей-богу, нельзя...
   Колька был шумлив и развязен. Но Александру ка­залось, что развязность его напускная. В сощуренных, зелено-желтых, как у кошки, глазах поблескивали не­добрые огоньки, и чуть-чуть шевелились губы, точно Колька что-то шептал. Разгоревшаяся, оплывшая стеа­рином свеча озаряла усы Александра и его твердый, до­синя выбритый подбородок. Колька расстегнул поддев­ку и сел. Он сейчас же утонул в темноте.
   - А знаете, Александр Николаевич, как бы беды не вышло... Когда вы давеча объясняли, что фильки сле­дят, я вам, правду скажу, не поверил. У страха глаза велики... Ха-ха-ха... А теперь и я сомневаюсь... Как буд­то что-то не то... Не очень благополучно...
   - Вы заметили что-нибудь?
   - То-то и есть, что заметил... Один прохвост даже увязался за мной. Жирный, сукин сын, кровь с моло­ком... И карточка зверская: мордаст, а глаза как у вол­ка... Ей-богу... Я со станции вышел, оглянулся: идет. Я в переулок. Идет. Я погрозил кулаком, - ведь я, про­сти Господи, не младенец, - убью! Ха-ха-ха... И через забор, огородами, к вам... Уж не знаю, разве что голос услышал? А то бы, кажется, ничего... И откуда столь­ко хахарей, Бож-же мой? Жили мы тихо и благородно, по-хорошему, без полицейских крючков. И вдруг, пожа­луйте. Милости просим... Р-раз!
   -Значит, вы его сюда, привели? - спросил Алек­сандр и передвинул свечу. Теперь Колька был ясно ви­ден. Он сидел, развалясь, отставив правую ногу, и рас­сеянно похлопывал картузом по руке. Его рыхлое, с толстыми щеками лицо улыбалось новой для Александ­ра, загадочной и наглой улыбкой. Александр почувство­вал легкую дрожь.
   - Ну, а если даже привел!.. Наплевать!.. - сквозь зубы процедил Колька и сплюнул.
   - Наплевать?
   - А то нет?.. Если Ванька не брешет и у нас имеется провокатор, то что такое филеры? Снетки!.. Пустая комедия!.. Очень я их боюсь!.. Ер-рунда!.. Ну, а в чем дело, Александр Николаевич? Зачем вы звали меня?
   "Что ответить? - на секунду задумался Алек­сандр. - Придумать глупый предлог?.. Лгать перед ним, перед охранным шпионом?.. Нет, довольно... Я не хо­чу..." Он поднял голову и, не глядя на Кольку, сказал:
   - Что вы думаете о провокации?
   - О провокации?
   - Да, именно. О провокации в дружине?
   - Та-ак... - многозначительно протянул Колька и встрепенулся. Александр прислушался. На улице, под крыльцом, на размытой дождями дорожке мягко шле­пали чьи-то шаги. Но засвистел в лесу ветер, зашеле­стели листья берез, забарабанили крупные капли, и сно­ва все смолкло. Колька перекрестился и таинственно подмигнул:
   - Домовой... Нечистая сила... Ха-ха-ха... Так, стало быть, насчет провокации? Так-с... Но ведь я уже докла­дывал вам...
   - Что вы докладывали?
   - Я докладывал, что если есть малейшее подозре­ние, то я, Александр Николаевич, работать не буду... Я уйду... Совсем уйду... Из дружины... Не желаю грязью играть.
   Александр взглянул на него:
   - Не желаете?
   - Нет... Да что же это, в самом деле, такое? Обид­но, Александр Николаевич... Ох как обидно... Если толь­ко за этим звали, то уж лучше было не звать... Не указ­чик я... Не доносчик... Нет... Я всем верю... Значит, так - не судьба... Ну, прощайте, Александр Николае­вич... - он вздохнул и приподнял картуз... - Всего луч­шего пожелаю... До свиданья... Адье...
   Колька встал и, улыбаясь все той же непонятной улыбкой, не спеша пошел на балкон. Александр понял, что он уйдет. И в ту же минуту ему стало ясно, что он не ошибся, что перед ним не товарищ, не дружинник Колька-Босяк, а тот продажный убийца, которого он вчера разгадал. И, повинуясь тайному чувству, он вне­запным и сильным движением схватил Кольку за ворот­ник. Колька вскрикнул. Его глаза загорелись. Он раз­махнулся, но не ударил и, опуская руку, тихо спросил:
   - Зачем?
   - А затем, - бледнея от гнева, повелительно закричал Александр, - что до сих пор я с вами говорил как товарищ, как член дружины, а теперь... теперь из­вольте слушать... Я - начальник, вы - подчиненный. Я - офицер, вы - солдат... Я приказываю вам отве­чать. Поняли? Я приказываю... Где ваш браунинг? От­дайте его...
   Медленно догорала свеча, и громадные сизые те­ни, - тени Кольки и Александра, - колыхаясь, боро­лись на потолке. Колька, красный, с посиневшим лицом, шевелил беззвучно губами, силясь что-то сказать. Но он не сказал ничего. Он покорно полез в карман и подал заряженный браунинг.
   - Отпустите, Александр Николаич... Александр оставил его и бросил револьвер на стол. Колька сел и попробовал улыбнуться:
   - Тунда, тпрунда, балалайка... Что это вы так рас­сердились?.. Из-за чего шум? Из-за того, что я из дру­жины желаю уйти?.. Так ведь, Господи, надо понять... Мне... мне тоже обидно слушать... Что я, шпана, лакус или крепостной? Не хочу... Слышите?.. Амур-могила! Шабаш! - Он одернул поддевку и воровато покосился на дверь. Где-то близко, под самым окном, снова за­шуршали замедленные шаги. Колька вытянул шею. Александр усмехнулся. Невысокого роста, очень широ­кий в плечах, с потемневшими, молочно-голубыми гла­зами, он неподвижно стоял перед Колькой и с ненави­стью, в упор смотрел на него. Теперь они оба понимали друг друга. Колька чувствовал, что Александр способен убить, и не верил в это убийство, как не верит никто своей насильственной смерти. И хотя он действительно служил у полковника Шена и получал деньги и сегодня утром донес на дружину, он не считал себя виноватым. То же самое, что и он, делали все начальники, советчи­ки и друзья: филеры, вахмистры, надзиратели и пере­одетые офицеры. И именно потому, что он не считал се­бя виноватым, он не мог поверить, что Александр нена­видит его. Но ему было страшно. И по преувеличенно дерзким словам, и по блуждающим взглядам, и по скло­ненной, взлохмаченной голове Александр понял, что он боится. Он сжал губы и, отступая на шаг, вынул тяже­лый, с длинным стволом револьвер.
   - Я вам советую: сознавайтесь...
   - Шутите, Александр Николаич, - захрипел озлоб­ленно Колька. - В чем прикажете сознаваться?.. В том, что я честно работал? Делал революцию, как мог?.. Я даже не понимаю, почему вы со мною так говорите? Что это за разговоры?.. Ей-богу... И опять же этот на­ган... Эхма, Александр Николаич... Грешно... Отольются кошке мышкины слезки... - он отвернулся и с огорче­нием махнул рукой.
   - Сознавайтесь, - чувствуя, как неровно забилось сердце, шепотом повторил Александр.
   Но тут произошло то, чего он не мог ожидать. Коль­ка быстро вскочил и дунул на свечку. Свечка сразу по­гасла. В то же мгновение Александр услышал жалоб­ный звон. Посыпались стекла. И сейчас же, не рассуж­дая, повинуясь все тому же властному чувству, не видя ни Кольки, ни даже рамы окна, боясь, что уйдет Коль­ка, и чутьем угадывая прицел, Александр вскинул ре­вольвер и надавил на курок. Гулко, повторенный эхом, прокатился неожиданный выстрел, сверкнуло желтое пламя, и что-то, охнув, упало на пол. Александр зажег спичку. Под окном, ногами к столу, на животе лежал Колька. На затылке, у правого уха, по рыжим спутан­ным волосам, сочилась темною струйкою кровь. Алек­сандр надел шляпу и, странно согнувшись, задевая впотьмах за стулья, вышел ощупью на крыльцо.
  

XVII

  
   Дождь перестал. По небу, гонимые ветром, плыли остатки свинцовых, по краям разорванных туч. Справа шумел березовый лес, слева тянулись мокрые огороды. Было холодно. Пахло дождем. Александру казалось, что тропинке не будет конца и что до станции сотни верст. Когда замигали станционные фонари, он вспо­мнил, что Колька был не один. "Все равно... - прошеп­тал он, подергивая плечами, - Цусима... Все, все рав­но..." Он испытывал упрямое, почти бесстыдное равно­душие. Он не думал о том, что убил человека, что на покинутой даче лежит заброшенный, уже бесчувствен­ный труп. Он шел без мыслей, без ощущений. Так идет корабль без руля.
   На платформе у водокачки дремал невидимый в тем­ноте человек. "Должно быть, Колькин филер..." - мельк­нуло у Александра. Он наклонился над ним. Он заме­тил полное, с нафабренными усами лицо, истрепанную поддевку и солдатские измокшие сапоги. "Мордаст су­кин сын, а глаза как у волка... И откуда столько хахарей, Бож-же мой", - вспомнил он, и начал быстро хо­дить по мосткам. Без умолку звенел телеграф, и за освещенным окном, в буфете первого класса, зевал про­езжий купец. И вдруг здесь, на полутемной платфор­ме, Александр понял, что случилось что-то непоправи­мое, - что убит товарищ, Колька-Босяк. Но он не по­чувствовал ни огорчения, ни страха. "Ну, что же? Убит... Колька... Да, Колька..." Где-то тяжко загромы­хали колеса, загорелись приближающиеся огни. Загуде­ли тонкие рельсы, и, сверкая, лязгая и пыхтя, подошел грохочущий поезд. Александр сел в вагон. Человек, дре­мавший у водокачки, встал и нехотя поплелся за ним.
   Через запотелые стекла не было видно ни зги. Алек­сандр прижался щекой к окну. "Я убил, - думал он, - но ведь я не мог не убить... Я должен был, я был обязан убить... Разве доктор Берг не змея?.. Так сказал кожевник Абрам... И Колька тоже змея... Мы на войне. На поле сражения... По законам военного времени... Полевым, скорострельным судом..." Он говорил себе так, и чем красноречивее он говорил, тем яснее оживал хохочущий Колька. "Тунда, тпрунда, балалайка... Обид­но, Александр Николаич, ох как обидно... Я уйду... Со­всем уйду... Из дружины... Что я, шпана, лакус или кре­постной?.." "Не ушел, не уйдет... А если он невиновен. Ведь он не сознался...
   Ведь я выстрелил потому, что он хотел убежать... Ах, все равно... - С гневом стукнул он кулаком по скамье. - В Цусимском бою погибли тыся­чи, погибла честь, погибла Ро

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 112 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа