Главная » Книги

Романов Пантелеймон Сергеевич - Товарищ Кисляков, Страница 2

Романов Пантелеймон Сергеевич - Товарищ Кисляков


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

ла комната Дьяконовых, бывших хозяев этой квартиры. Муж, высокий молчаливый и покорный мужчина, ходил в лавочку, кипятил кофе в кухне у плиты. Жена, высокая полная дама, вставала поздно, и день у нее начинался криком. Кричала она на всех: на тех, что долго сидят в уборной, на тех, что ошибаются в количестве звонков. Она была раздражена на всех за то, что они жили в её квартире. Без конца боролась и судилась с мещанкой из-за темного чуланчика, который та заняла и не хотела уступать. У них был сын лет пятнадцати (единственный отпрыск интеллигенции во всей квартире), с ним не знали, что делать, так как его никуда не принимали; он был явно преступный тип, убеждениям не поддавался, наказаний не боялся и даже грозил родителям, что зарежет их.
   Дальше жил пожилой профессор с женой. Он был низенький, лысый, всегда ходил в низко сползших штанах. Был неприятен тем, что по утрам вытрясал свои штаны в дверь, бывшую как раз против комнаты Кисляковых. Это больше всего выводило из себя Елену Викторовну. А у профессорши были две маленьких тупорылых, безносых японских собачки с длинными висячими ушами. Они были очень безобидны, пугливы и только тихо гадили по всем углам.
   На другой стороне коридора обитал статистик, - высокий мужчина, выходивший по утрам из ванной с такими всклокоченными волосами, что на него лаяли все большие собаки, а маленькие японцы опрометью бросались в свою комнату.
   Последние две комнаты, за N 9 и 10, по коридору занимали какая-то красивая дама, всегда проходившая в ванную по утрам под лиловым шарфом, и еще другая дама, пенсионерка. Она всё боялась, что у нее могут отнять пенсию. Отнять могли, по ее соображениям, в двух случаях: если при переосвидетельствовании найдут ее трудоспособной и если увидят, что в комнате у нее хорошая обстановка. Поэтому она целые дни курила, не выпуская папиросы изо рта, чтобы было хуже сердце, и держала свою комнату в невозможном виде, отдав все лучшие вещи из обстановки жене профессора. Пол в ее комнате весь зарос, потому что она боялась его натирать.
   А сама ходила всегда нечесаная, в туфлях на босу ногу и в рваном капоте с завернутыми рукавами. Для получения пенсии у нее существовал особый костюм: какая-то десятилетняя кофточка и чёрная косынка. В обыкновенных же случаях она надевала, - правда, не новое, но на шелковой подкладке, - пальто и шляпу.
   И совсем уже отдельно, с ходом через маленький коридорчик, помещался, очевидно - крупный, советский работник Натансон. За ним каждое утро приезжал автомобиль и долго гудел под окнами. К нему относились почтительно и осторожно.
   День начинали собаки. Едва только по чёрной лестнице раздавались шаги молочниц, как натансоновские собаки поднимали лай и скребли в дверь передними лапами.
   Им вторили японцы, - сначала из-за запертой двери, потом, когда их выпускали, они на своих коротеньких лапках выбегали в коридор и, оглядываясь на обе стороны, лаяли, закинув вверх головы.
   В ответ на это с остервенением хлопала чья-нибудь плохо прикрытая дверь, сквозь которую лай достигал ушей обладателя комнаты и будил его. Большей частью это был статистик. Он кричал при этом:
   - Развели псарню! Ни днем ни ночью покоя нет.
   Проходила в кухню мещанка в старом ситцевом платье, без пояса, в туфлях на босу ногу и с жидкими волосами, сошпиленными пучком на затылке.
   Почему-то всегда в точном соответствии с ее проследованием открывалась дверь профессорской комнаты, высовывались руки профессора, и он начинал вытрясать свои штаны в коридор. Обыкновенно у него всегда бывали схватки с тем из жильцов, кто в это время проходил по коридору и на кого он вытрясал, так как сам профессор, стоя в одном нижнем, скрывался в комнате и наружу выставлял только руки с вытряхиваемыми штанами и потому не мог видеть проходящих.
   Потом начинали одна за другой отворяться двери комнат и показываться все жильцы.
   Проходил высокий, унылый Дьяконов, муж бывшей хозяйки квартиры, с кофейником в кухню. Из двери пенсионерки выметалась через порог гора накопившихся за ночь окурков.
   С утра все обитатели квартиры бывали особенно чувствительны ко всяким неудобствам, ко всяким замечаниям соседей, как будто они, витая во время сна в эмпиреях, проснувшись, видели себя опять в опостылевшем обществе самых разнообразных сожителей.
   На статистика почти каждое утро лаяли собаки, едва только видели его показывающуюся из ванной вклокоченную голову с накинутым на шею полотенцем. А он, весь покраснев, кричал на мадам Натансон:
   - Если ваши собаки будут на меня лаять, я подам на вас в суд.
   - Да ведь они вас не кусают.
   - Еще бы они кусали. Чорт знает что, развели псарню. Нанимайте отдельный коттедж, там и обнимайтесь со своими собаками.
   Потом кто-нибудь, идя по коридору, вдруг поскальзывался и, оглянувшись позади себя на пол, начинал тревожно осматривать свой башмак и кричать кому-то в пространство:
   - Вы эту свою гадость, этих японцев, убирайте лучше, а то я их собственными руками придушу.
   Японцы, если они были тут же, в коридоре, и принимали посильное участие в начавшейся жизни, сразу соображали, к кому относится это восклицание, и, прижав уши, бросались к своей двери. Там их уже принимала, как обиженных детей, профессорша, открывшая дверь на крик, раздавшийся в коридоре.
   В кухне начиналась жизнь полным ходом. Разливали по кастрюлькам принесенное молочницей молоко. Зажигали примусы. А если приносили счет за электричество, то атмосфера в кухне сразу сгущалась, и слышался визгливый, невероятно звонкий голос мещанки.
   В этой тесноте, попадаясь всем под ноги, толкались собаки и ребятишки.
   Иногда раздавался звонок. Если он был долгий и властный, то некоторые из жильцов почему-то бледнели, в особенности пенсионерка и Софья Павловна. Иногда звонок был короткий, нерешительный, потом за ним еще два поспешных, испуганных. Это какой-то ранний посетитель, блуждая в темноте на лестнице, звонил, не разобравшись как следует в нужном количестве звонков.
   Сейчас же ему в ответ внутри квартиры начиналось препирательство, кому итти открывать: один был звонок или два? Или целых три?
   В конце концов кто-нибудь шел и, если оказывалось, что это не к нему, кричал:
   - Что вы, ослепли, что ли? Не видите: к Дьяконовым три звонка.
   - Я и звонил три звонка.
   - Чорт вас разберет, сколько вы звоните. - И захлопывал перед носом дверь. - Все пятки прошмыгаешь, бегавши открывать!
   Были только две вещи, которые соединяли жильцов. Первая - это книга для чтения. Так как, невидимому, было не по средствам покупать, то брали у соседей, которые получали в свою очередь у знакомых. Эти книги, преимущественно иностранных авторов (своим не верили), скоро превращались в рыхлые замасленные лепешки.
   Второю вещью, соединявшей всех, была посуда, которую занимали друг у друга в случае прихода гостей.
   Вся же остальная область жизни была постоянным источником раздоров.
   В смысле отношений между жильцами это была не квартира, а пороховой погреб. Не проходило ни одного дня, чтобы в том или другом месте порох не взрывался, так как все его держали сухим.
   Предлоги для взрыва являлись сами собой на каждом шагу. Во-первых, та же уборная: с утра около нее выстраивалась целая очередь торопившихся на службу граждан, при чем некоторые выказывали особенную нетерпеливость, и, не успевал очередной войти и затвориться, как через минуту уже десяток кулаков стучали в дверь и напоминали ему, что он не у себя в гостиной.
   Когда же туда скрывался тот, кто иногда кричал больше всех, и застревал там, то кручали уже на него.
   Ванная совокупными усилиями всех жильцов уже давно была приведена в такое состояние, что каждый желавший помыться подозрительно и осторожно заглядывал в нее, но сейчас же, махнув рукой, отходил. Да и всё равно он не успел бы раздеться, как в дверь, наверное, забарабанили бы человека два и напомнили бы насчет гостиной.
   Кроме того, в ней было темно, а с потолка, где была уборная верхнего этажа, постоянно капала на голову вода, и на полу была лужа, доходившая своей глубиной иногда до уровня порога. Поэтому там всегда были набросаны кирпичи. Каждый становился на них и, стараясь сохранить равновесие, делал, что ему было нужно.
   Сходить за водопроводчиком никто принципиально не хотел: "он будет ходить, а остальные гадить?". Бывшая же хозяйка в этом случае только торжествовала и говорила, что с этими свиньями иного ничего и быть не может, захватили чужую квартиру, а жить по-человечески не умеют!
   Следующим пунктом раздоров была кухня, где с самого утра, как на хорошей фабрике, шла работа, шумели разом штук шесть примусов. В чаду виднелись только спины и засученные локти хозяек в капотах и в туфлях на босу ногу. Тут схватки были почти ежеминутные - из-за посуды, из-за пролитых помоев. Когда же на арене появлялась бывшая хозяйка, поднимался настоящий содом.
   Но главною причиной раздоров всегда была грязь в квартире, которую никто не хотел убирать, и не производившийся ремонт в местах общего пользования. Если только кого захватывали на месте преступления, тогда заставляли убирать насорившего. А если было неизвестно, кто насорил - сор так и оставался.
   Потом не проходило дня, чтобы чего-нибудь не пропадало у того или иного из жильцов. Исчезали даже примусы, и тогда все говорили, что это сын бывшей хозяйки украл. Но вещи пропадали даже тогда, когда его не было дома.
   Тогда все поделали себе ящики в кухне с замочками и всё туда запирали - кастрюли, сковородки. Или же после готовки каждый, захватив в охапку весь этот ассортимент, уносил его к себе в комнату.
   Наконец, как меру против грязи и пропажи вещей, установили дежурство в квартире, которое должен был отбывать каждый жилец по очереди.
    

V

    
   Когда Ипполит Кисляков поднялся по чёрной лестнице и остановился на площадке, держась за сердце, он вдруг услышал крик в квартире. Первая его мысль была о том, что у него отбирают комнату, так ясно слышался среди прочих крик его жены. А так как их комната по своей величине была бельмом на глазу у всех квартирантов, то он уже привык к постоянным налетам.
   Но когда он вошел, дело оказалось проще: жена профессора, высокая худощавая старомодная дама в пенснэ, выкупала в ванне своих японцев. Ее застали в тот момент, когда она, закутав их в простынку, несла в комнату.
   - Мы детей моем, а ты - собак купаешь?! Стерва! - кричала жена слесаря.
   - Провалитесь вы с своими детьми! - не помня себя от злобы, крикнула профессорша, прижимая к груди насмерть перепуганных японцев, прикрытых простыней, откуда только торчали их носы и полные страха глаза.
   Елена Викторовна, еще с утра за хозяйскими хлопотами не успевшая одеться, небольшого роста, полная, стояла в розовом капоте и с широкой зеленой лентой, которую она повязывала на лоб, и тоже кричала.
   Увидев мужа, она сейчас же перестала кричать и пошла в комнату.
   По ее спине и по тому, что пошла впереди него, не дожидаясь, когда он поравняется с ней, Кисляков почувствовал, что она чем-то взволнована еще и кроме собачьей истории.
   - Деньги получил? - спросила она, едва он вошел вслед за ней в комнату.
   - Получил, - сказал Кисляков, с недоброжелательным чувством отметив про себя, что она прежде всего осведомляется о деньгах и, конечно, всё до копейки заберет себе. И не догадайся он отложить эти пятьдесят рублей, ему пришлось бы после ее отъезда жить на то, что она ему оставит, рассчитав всё до последней копейки.
   Успокоившись положительным ответом, Елена Викторовна вдруг сказала с раздражением, которого, очевидно, не могла подавить:
   - До чего распустились люди. Представь, эта наша идеальная пара-то! Развелись! Он отыскал себе какую-то даму сердца и развелся. Жена требует с него 250 рублей в месяц, он дает только 150. Что же, пожил с женой, теперь нашел себе молоденькую. Никаких обязанностей, никакого долга. Еще хорошо, что детей нет.
   Капот у нее распахнулся оттого, что она жестикулировала руками, она с раздражением запахнула его и продолжала:
   - Она ли с ним не няньчилась! Но теперь думают только о себе, о своем брюхе. Какие мерзавцы! - сказала она с излишней горячностью, от которой Кисляков вдруг почувствовал раздражение против жены и сочувствие и даже зависть к Звенигородскому, который развелся и "завел себе молоденькую". Но он только посмотрел на нее сквозь пенснэ и ничего не сказал.
   И тут же почему-то вспомнил, что Елена Викторовна старше его на целых пять лет, да еще полная, низенькая для своей толщины, вечно с этой зеленой лентой и розовым капотом, - вероятно, думает, что она в этом наряде очаровательная.
   А в ее резких выпадах против разведшегося мужа он чувствовал косвенно выпад против себя самого, так как она говорила вообще о мужчинах. Как будто она была уверена в своем непререкаемом праве на постоянное обожание и преданность, даже будучи, толстою да еще перевалившею на пятый десяток.
   Все эти мысли только промелькнули в его голове, как они всегда мелькали, когда начинался разговор в повышенном тоне. Если же высказать хоть сотую долю этих мыслей - он знал, чем это кончится... Это будет драма на целую неделю. И потому он приберегал высказывание этих мыслей к какому-то последнему случаю, чтобы накопилось побольше раздражения от серости этой жизни. Когда придет этот последний случай и в каком виде, он не знал.
   В это время пришла с рынка тетка Елены Викторовны, с двумя их собаками - мрачным бульдогом и Джери, шумным фоксом. Тетка, вся высохшая, с накладными волосами, в старомодном крашеном платье, быстро юркнула за свою ширму.
   Она всякий раз, когда слышала повышенный разговор между супругами, уходила к себе за ширму.
   - Ну, давай деньги, - сказала Елена Викторовна, видимо перебитая приходом тетки в своем возбуждении.
   Кисляков опустил руку в карман и чуть было по ошибке не вынул отложенные пятьдесят рублей вместо двухсот.
   - Вот двести рублей, - сказал он и тут же убедился, что от Елены Викторовны нельзя утаить ничего. Уж сколько у него было попыток в этом направлении, и все они кончались крахом.
   - А где же еще пятьдесят?
   - Какие пятьдесят?
   - А те, что ты должен был получить за командировку.
   - Ах да, эти... Эти здесь. Я их отложил отдельно, - сказал Кисляков и по подозрительному молчаливому взгляду Елены Викторовны, которым она смотрела на него, пока он лез в карман и доставал деньги, понял, что она относится к нему, как к жулику, и даже не раздражается, не приходит в ужас от лжи, а просто решает, что с ним нужно быть начеку, учитывать каждую копейку.
   Это сразу привело его в состояние крайнего раздражения и беспросветного отчаяния от своей полной зависимости и унизительной поднадзорности.
   Но он опять ничего этого не высказал. Только лицо его было совершенно расстроено и сердце неприятно-болезненно билось.
   - А гостей позвал?
   - Позвал.
   - Сколько?
   - С нами и с тетей всего будет девять человек.
   - Только чтобы не больше девяти, - сказала почему-то Елена Викторовна. - Ну, садитесь обедать. Тетя, садитесь. Садитесь, после сделаете.
   Кисляков, сохраняя недовольно-молчаливый вид, сел. Кроме неприятного осадка от разговора с женой, у него было раздражение от присутствия собак и тетки.
   Может быть, пятьдесят процентов его нервности и склероза нужно было отнести за счет присутствия в комнате тетки и собак.
   Одна собака, фокс Джери, белая с черными пятнами, изводила своим пронзительным лаем. Стоило только услышать ей хотя бы самый отдаленный звук или звонок, как она вскакивала с своего матрасика и, подняв переднюю ногу и одно ухо (другое у нее всегда завертывалось), пронзительно, звонко лаяла, забросив вверх голову, так, что Кисляков каждый раз вздрагивал, точно ему в бок сунули каленое железо.
   Другая собака, мрачный большеголовый бульдог с отвисшей губой, с переломленным хвостом, отличался каким-то загадочным взглядом. Он портил жизнь тем, что всегда лежал в кресле сбоку письменного стола. Когда Кисляков подходил к нему, чтобы прогнать, тот загадочно-мрачно смотрел на него, и можно было опасаться, что он еще, чего доброго, укусит, так как он иногда даже начинал рычать.
   Только изредка, очевидно - будучи в хорошем настроении, он подходил к хозяину и, подсунув под его руку свою толстую морду, настойчиво требовал ласки. И Кисляков гладил его, а сам с неприятным чувством думал о том, что ему еще как-то приходится заискивать перед этой гадиной.
   За обедом он всегда садился на пол сбоку Кислякова, в некотором расстоянии, и, не спуская глаз, смотрел на него, ожидая подачки.
   Тетка угнетала своей кротостью и униженностью. Она, очевидно, чувствовала незаконность своего существования в одной комнате с супругами и потому как бы старалась каждую минуту уничтожиться. Ходила едва слышно, говорила только с собаками и то шопотом. Так как ей хотелось хоть чем-нибудь оправдать свое существование (чтобы не подумали, что она даром ест хлеб), она постоянно стремилась быть занятой, то и дело подметала пол, осторожно гремела в шкафу посудой. Она всё время старалась показать, как она мало тратит денег и как мало стоит. Даже когда Елена Викторовна давала ей на рынок и спрашивала, сколько нужно, она из всех сил старалась сказать меньше, как будто даже чувствовала себя виноватой за те деньги, что даются ей на провизию. Обыкновенно это кончалось тем, что ей нехватало, и она приходила дополнительно за деньгами. При этом получала нагоняй от Елены Викторовны за то, что не умела сразу рассчитать. Кашляла она тихо, каждый раз испуганно прикрывая рот рукой. А когда ее разбирало чиханье, она торопливо уходила в коридор и чихала там. Это у нее случалось обыкновенно по вечерам.
   Кислякова, - при сознании всей безвыходности ее положения, при всей ее деликатности, - невыразимо раздражало ее присутствие. Раздражало то, что она за обедом при первой ложке супа непременно поперхнется и закашляется.
   И всё старается показать, как она мало ест, как мало кладет сахару в стакан. Сначала, когда она только переехала к ним жить, Кислякова трогала такая деликатность, и он считал долгом угощать ее и даже сам подкладывал ей сахару в чашку, так как она сыпала только пол-ложечки, да и то еще, подумав, высыпала несколько обратно в сахарницу. Но потом он привык и испытывал от этого только раздражение.
   Ему казалось, что он насквозь видит всю ее. Всё она делает только с тем, чтобы показать, как она в сущности мало мешает, как самоотверженно выполняет всё, чтобы оправдать свое существование. И ее бескорыстие, приниженность начинали ему казаться насквозь пронизанными грошевым, копеечным расчетом.
   А хуже всего было то, что, когда она оставалась с ним одна и они пили чай, она каждую минуту старалась занимать его разговором, чтобы он не подумал, что она чуждается его и неблагодарна за хлеб и за угол.
   Разговоры же были такие:
   - Сегодня потеплее, чем вчера.
   - Да, потеплее.
   - Вчера было очень холодно.
   - Да, вчера было холоднее.
   - Какая-то погода будет завтра?
   Сейчас, когда все сели за стол, тетка долго еще возилась у окна, штопала чулок, поднеся его поближе к свету. Это она делала для того, чтобы показать, что она не обжора и не стремится поскорее сесть за стол.
   - Тетя, да будет вам, еще успеете сделать, - сказала Елена Викторовна. Кисляков не сказал ни слова и только почувствовал прилив раздражения.
   Садясь за стол, тетка рассказала, что ничего в лавках нет, что она с пяти часов стала в очередь и только тогда достала.
   Кисляков подумал, что она это говорит для того, чтобы показать, как она работает и как старается угодить.
   - Нет, я всё-таки не понимаю ее, - сказала Елена Викторовна, не ответив тетке (на ее реплики обыкновенно не обращалось внимания). - Я не понимаю ее. Раз духовная связь порвалась, какие тут можно еще спрашивать деньги?!
   Она, очевидно, никак не могла успокоиться по поводу развода Звенигородских и вернулась опять к этой теме.
   - Женщины-то потеряли всякое чувство достоинства. Ведь тут нужно всё бросить и, закрыв глаза и уши, чтобы не видеть, не слышать, - бежать, бежать! Наняться в прачки, в судомойки, но не просить у этого негодяя.
   - Почему же "негодяя?" - подумал про себя Кисляков. - Не хочет жить, вот и всё.
   - Вот уж за меня ты можешь быть спокоен, - сказала Елена Викторовна. - Если я только почувствую, что между нами вот настолько ослабеет духовная связь, я уйду сейчас же и никаких, - она подчеркнула это слово, - ни упреков, ни денежных требований к тебе предъявлять не буду.
   У Кислякова шевельнулось чувство признательности и даже нежности к жене за то, что она сказала, что уйдет от него, не сказав ни слова и не предъявив никаких требований. Как будто в нем постоянно, даже в периоды полного мира и согласия, жила тайная надежда освободиться от нее. Он даже погладил ее руку.
   Тетка при словах Елены Викторовны о Звенигородских хотела было вставить свое замечание, но, увидев, что речь повернула в сторону их личных отношений, остановилась на полуслове и поперхнулась супом.
   Кисляков кончил суп и хотел сесть посвободнее, боком в своем кресле, но в упор встретился с молчаливым взглядом бульдога и с досадой отвернулся в другую сторону.
   Он решил ни слова не говорить жене о переживаемой тревоге по поводу предстоящего орабочивания персонала, так как она эту тревогу раздует до невозможных пределов, воспримет это как окончательную гибель и наведет такую тоску, что будет впору хоть удавиться. Поэтому ограничился только сообщением о предполагаемом приезде Аркадия Незнамова.
   - Да, знаешь, у меня большая радость. В Москву приезжает из Смоленска лучший и единственный друг моей юности - Аркадий Незнамов, про которого я столько тебе говорил.
   Елена Викторовна приняла это известие совсем без того подъема, с каким сказал о нем Кисляков. Она почему-то некоторое время молчала, потом только спросила:
   - Он один приезжает?
   Кисляков хотел сказать: "В том-то и дело, что этот отшельник удивил меня, женившись на молоденькой женщине", - но какое-то сложное чувство удержало его. И он сказал, что Аркадий приезжает один.
   Елена Викторовна опять ничего не ответила и стала есть жаркое. А Кисляков подумал по поводу умолчания о жене Аркадия, что постоянно приходится вести скрытую политику с человеком, с которым живешь бок-о-бок и который каждую минуту заявляет о своей к тебе любви, преданности и общности духовных интересов. Про приезд Аркадия он мог бы в таких тонах сказать жене: "Я счастлив, что приедет тот человек, который своими беседами оживит то, что, кажется, уже умерло во мне, - мое собственное духовное начало, - поможет мне найти утраченную веру в себя".
   Но первым, что услышал бы он при таком заявлении от Елены Викторовны, был бы ее вопрос:
   - "А я, значит, для тебя ничто? Со мной ты только теряешь веру?".
   - Мы сейчас пойдем в город, - сказала после продолжительного молчания Елена Викторовна, - нужно купить всё к вечеру, и я хотела бы себе выбрать что-нибудь на платье для поездки. Ты пойдешь со мной?
   Несмотря на то, что Кисляков не любил ходить с ней, он сказал, что пойдет. И решил во имя ее скорого отъезда запастись всей силой терпения, чтобы не раздражаться на нее дорогой, не спорить и не вернуться, вдребезги переругавшись из-за какого-нибудь пустяка, как часто случалось.
   Но у него ни на минуту не выходила мысль о главной тревоге, и он был так задумчив и рассеян, что жена, подозрительно посмотрев на него, даже спросила:
   - Да что с тобой сегодня? Или какая неприятность на службе?
   - Нет, ничего, - ответил Кисляков.
    

VI

    
   Елена Викторовна пошла за ширму одеться, а Кисляков решил в это время написать письмо Аркадию. Ему хотелось как-нибудь, намеком выразить, что он очень ждет свою новую духовную сестру, как он про себя назвал жену Аркадия, и шлет ей самые нежные братские приветствия. Он оглянулся на тетку. Она маленькой ложечкой доедала кисель с молоком, потом начала осторожно, точно в комнате был больной, собирать со стола, шопотом разговаривая с собаками. У нее дрогнули ресницы, когда он на нее посмотрел, и она стала еще осторожнее собирать со стола посуду. Из этого он заключил, что она видит всё, что бы он ни делал, хотя как будто не обращает на него внимания.
   И опять ее постоянное присутствие в комнате вызвало в нем такую ненависть к ней, что он не мог с собой бороться.
   Он положил перед собой почтовую бумагу, но тихое погромыхивание посудой и мысль о том, что жена может неожиданно скоро одеться, не давали ему возможности сосредоточиться.
   Он отложил письмо, решив послать телеграмму, когда они будут в городе, и взял книгу. Но его внимание против воли было приковано к тихому, осторожному погромыхиванию тетки посудой в буфете, и он ждал, когда она, наконец, кончит, - и чем больше ждал, тем больше раздражался.
   Елена Викторовна вышла из-за ширмы и стала перед зеркалом, висевшим над его письменным столом, надевать шляпу. Почему-то надо было ей непременно повесить зеркало над письменным столом. И часто, когда он сидел за какой-нибудь срочной работой, она стояла сзади него и примеривала что-нибудь, при чем очень удивлялась, когда он переставал работать и с нетерпением ждал окончания этого примеривания.
   Чтобы не чувствовать ее за своей спиной, Кисляков встал из-за стола и пошел за шляпой к двери, где на гвоздях висела вся его одежда. Он уже стоял в дверях, а Елена Викторовна всё еще надевала свою шляпу.
   Она при своей полноте так стягивалась корсетом, что грудь у нее подходила к самому подбородку, а руки в локтях отходили далеко от боков и были похожи скорее на самоварные ручки, чем на руки женщины. Лицо у нее всегда было красное, каленое, а жидкие белокурые волосы завиты надо лбом мелкими кудряшками. На шею она надела черную бархатку.
   Они пошли, сопровождаемые до дверей теткой и собаками.
   В коридоре на них налетели ребятишки, устроившие здесь беготню.
   Собаки подняли лай, а из-за двери сейчас же выглянула мещанка, чтобы увидеть, кто пошел.
   - Надень, надень пальто, - сказала Елена Викторовна, вдруг оглянувшись на мужа, - без пальто неприлично теперь, это только сапожники так ходят, в одном пиджаке.
   - Да оно у меня с бубновым тузом на спине, - сказал Кисляков. - Так еще неприличнее.
   - Ну, ничего, теперь все так ходят.
   И ему пришлось вернуться и надеть ненавистное заштопанное на спине пальто.
   Они вышли на улицу. Когда Елена Викторовна шла с мужем, у нее всегда появлялся уверенный в себе, достойный вид, а у Кислякова, напротив, неуверенный и даже несколько сконфуженный. Ему всё приходили (вероятно, результат нервности) нелепые мысли; например, ему казалось стыдно итти с такой низенькой и полной женой, казалось, что она причесана безвкусно. Тем более, что она так самоуверенна, так бодро вокруг себя оглядывается. Ей, вероятно, в голову не приходит, что для него, кроме нее, может быть интересна какая-нибудь женщина. Причем она совершенно уверена в непогрешимости своего вкуса. И когда Кисляков пробовал ей заметить насчет неуместности этой вульгарной бархатки, она только удивленно посмотрела на него несколько времени. Потом пожала плечами и сразу прибавила шагу, оскорбленно показывая этим, что она идет одна.
   Проходившие по улице девушки в красненьких платочках обогнали их и чему-то засмеялись. Кисляков подумал, что это над ним, и покраснел. Под предлогом тесноты на тротуаре он немного отстал, чтобы не было видно, что он идет с Еленой Викторовной, и что она - его жена.
   - Ну, что же ты отстал? Возьми меня под руку, - сказала она остановившись.
   А потом и пошло... Решили сесть в трамвай. На два трамвая Елена Викторовна всё не успевала сесть. И только удалось втиснуться на прицепной вагон третьего, при чем Елена Викторовна застряла в дверях и никак не могла встать на площадку, а садившиеся с пустыми бидонами молочницы подтолкнули ее под зад. Она обиделась и, вместо того чтобы проходить в вагон, стала на них кричать. Тут уж на нее все закричали.
   - Ишь, толстая! Загородила дорогу, а из-за нее еще останешься.
   - Не сметь так оскорблять!
   - Ну, чего там! Тебя никто и не оскорбляет, тебе словами говорят.
   - Надела шляпу, и уже не тронь ее. В автомобиле бы ездила!
   И хуже всего то, что она никак не могла удержаться, чтобы не отвечать на эти выкрики. Шляпка ее сбилась, а лицо стало совсем багровое. И сколько Кисляков ни уговаривал ее не встревать в скандал, она не слушала его и только больше распалялась. Даже оттолкнула его локтем.
   Из трамвая вышли уже молча. Она - красная, гневная. Он - с закушенной губой и с очевидным против нее раздражением.
   - И какие всё дешевые выкрики, всё демагогия копеечная, - "в автомобиле бы ездили", только и знают, как попугаи одно и то же повторяют. Голова-то ничего неспособна своего придумать, - проговорила Елена Викторовна, как бы вызывая мужа на разговор и этим общением желая потушить неприятное молчание.
   Они шли довольно долго пешком, так как Елена Викторовна хотела купить себе туфли непременно в том магазине, где она видела три дня назад понравившийся ей товар.
   Когда подошли к магазину, то на двери увидели бумажку, на которой было написано:
   "Магазин закрыт по случаю переучета товара".
   Пошли в другой. Там не оказалось ничего подходящего. Когда зашли в третий, недалеко от телеграфа, Елена Викторовна нашла то, что ей нравится, и уселась примеривать. Кисляков знал по опыту, что пройдет добрых полчаса, около нее вырастет целая гора башмачных коробок, и продавец начнет уже рывом вытаскивать новые коробки с полок, прежде чем она найдет то, что ее удовлетворит. Поэтому он вышел из магазина и завернул на телеграф, где отправил телеграмму, содержанием которой остался очень доволен.
   Он телеграфировал:
   "С особенным нетерпением жду обоих". Потом, подумав, приписал: "целую". Кого целую - было неизвестно: одного Аркадия или обоих. Можно было понять так и этак. И она, наверное, почувствует, что это имеет к ней отношение, а также слово "с особенным". Он подумал, что жаль из-за одной буквы "С" платить за целое слово, и хотел было вычеркнуть, но решил, что так выходит богаче. Как он был далек в этот момент от мысли, чем кончится эта встреча и как трагически закончится день 1-го октября - годовщина рождения Аркадия.
   - Квитанция нужна? - спросила барышня из окошечка.
   Кисляков, задумавшийся о предстоявшем знакомстве, совершенно машинально сказал:
   - Нужна.
    
   - Где же ты был?! - с удивлением встретила его вопросом Елена Викторовна, которая стояла на пороге магазина и, пожимая плечами, оглядывалась то в ту, то в другую сторону. Туфли ей, как оказалось, сразу пришлись по ноге.
   Кислякову пришлось поневоле сказать, что он заходил в книжный магазин, так как отправка телеграммы тотчас возбудила бы в ней вопрос, почему потребовалась такая экстренность.
   Она опять взяла его под руку, и они продолжали ходить по магазинам, точно двое влюбленных, так как она уже не выпускала его руку. А он нес пакеты и думал о том, что если бы бросить Елену Викторовну, то в этот месяц у него было бы целых двести пятьдесят рублей. Теперь же, благодаря происшедшей заминке с злополучными пятьюдесятью рублями, он даже не отложил себе обычной десятки на мелкие расходы.
   - Ты будешь хоть немножко, немножечко скучать без меня? - спросила Елена Викторовна, когда они свернули на бульвар, где было просторнее. Она спросила тоненьким голоском, каким говорила с ним, когда была молода и тонка, и кокетливо протянула слово немножечко. По ее интонации было понятно, что она наперед знает его ответ.
   Но для Кислякова ответить ей словами после тех мыслей, какие у него только что проходили в голове, было уж слишком большим нарушением честности чувства, и он только молча прижал локтем ее руку.
   - Ну, это разговор один, а приедет твой Аркадий - ты через неделю меня забудешь. Еще будешь рад, что уехала. Ты что же, не ответил ему еще? - спросила Елена Викторовна.
   - Кому? - спросил Кисляков, зная, о чем она говорит.
   - Аркадию.
   - Успею еще.
   - Боже мой, сколько мы истратили сегодня денег! И всё на меня.
   Кисляков сам только что думал это, глядя на пять пакетов, бывших у него в руках. Но вслух сказал:
   - Ничего, ведь не каждый же день ты на себя столько тратишь.
   Он сказал эту ободряющую фразу с тем, чтобы, когда она уедет, самому иметь право тратить больше, раз она на себя тратит много, а он не только не выговаривает ей, а еще ободряет.
   - Ну, это в последний раз, - сказала Елена Викторовна. - Только ты после моего отъезда живи поэкономнее.
   Кисляков чуть не потерял своего душевного равновесия при этой фразе. Его до глубины души возмутило, что она (такая толстая) тратит Бог знает сколько, всё принаряжается, а теперь еще едет к сестре на Волгу дышать воздухом (ей всё воздуху мало). Он же должен в это время сидеть, как каторжный, работать и еще быть экономнее!
   Но он сдержался. Они зашли в гастрономический магазин, купили еще закусок и вина. Потом сели в трамвай, чтобы ехать домой. При чем на Кислякова крикнул какой-то хорошо одетый гражданин в перчатках и заграничной шляпе, когда тот его нечаянно толкнул.
   Кисляков почувствовал припадок озлобления, так как устал от беганья по городу, и крикнул в свою очередь:
   - Скажите, какие нежности, толкнуть нельзя! В автомобиле бы ездили! Перчатки, шляпу надел!
   Но в конце концов они вернулись домой довольные: Елена Викторовна потому, что погуляла с мужем, а он - тем, что погулял с ней последний раз и теперь целый месяц будет свободен от этого.
    

VII

    
   Прежде всего нужно было приготовить комнату к приходу гостей. Это была сложная процедура.
   Комната была совершенно квадратная и имела три окна на улицу, прямо в окна противоположного дома. Прежде было четыре окна, и они целый год жили под злобное шипение соседей. Соседи хоть и не могли рассчитывать, что каждый из них получит прибавку площади, если отрезать ее у Кисляковых, но их лишало сна и аппетита одно сознание, что у их соседа больше площадь, чем у них. Поэтому, в конце концов, одно окно отрезали и поселили там мещанку Печонкину, муж которой был продавцом в "Коммунаре". Мещанка отделялась от Кисляковых только фанерной перегородкой, которая к тому же не совсем доходила до потолка, и благодаря этому там было слышно всё до последнего слова, что здесь говорилось.
   А так как комната Кисляковых оставалась всё еще велика и всё-таки с тремя окнами, то попрежнему служила постоянным предметом зависти и разговоров жильцов.
   Больше всего места занимали в комнате книги. Они были в двух шкафах, во всех свободных простенках стояли книжные полки. В углу стоял отдельный шкафчик, весь набитый чертежами Кислякова. Всё это указывало на кипевшую прежде умственную жизнь.
   Елена Викторовна часто косилась на эти книги и говорила, что совершенно не понимает, зачем они теперь нужны; только занимают место, когда и без того в комнате тесно.
   И правда, комната совмещала в себе решительно всё, что потребно человеку - столовую, гостиную, кабинет, библиотеку, спальню, кухню, переднюю и даже иногда дровяной сарай.
   Посредине стоял стол, покрытый клеенкой с цветочками и живописными разводами. Против него около одной стены - диван турецкий с недружно стоящими подушками-спинками, обшитыми крученым шнурком. Около этих шнурков и в сборках валиков подозрительно белели остатки высохшей соли. Это - безнадежно применявшееся средство против клопов, которых, по общему утверждению, напускала во все комнаты Печонкина.
   Около другой стены - кровать Елены Викторовны и в углу по той же стене - кровать тетки, всегда закрытая ширмой.
   Около входной двери были возведены уже целые сооружения. Дело в том, что в коридоре на вешалке боялись оставлять одежду из опасения кражи. Поэтому устраивались, кто как мог, у себя дома. Сюда тащили всё - пальто, калоши, мокрые зонтики, которые, растопыривши, ставили на пол, чтобы они отекли. Для всей этой благодати посредством книжного шкафа было отгорожено налево от двери узкое пространство. Если бывали гости, то они добрую четверть часа возились в этом закоулке, разбирая перепутанные калоши, точно старатели на золотых приисках.
   На правой стороне от двери другим шкафом было отгорожено какое-то таинственное место. И если гость, вместо левой стороны, попадал за своими калошами сюда, то ему испуганно кричали, что калоши налево. Это святилище было даже завешено ситцевой занавеской, передвигавшейся сборками на проволоке. Тут был филиал кухни и помойной ямы. Сюда ставилась на столик грязная посуда, кое-что из съестного. Здесь же стояло помойное ведро для местных нужд, так как в редкие дни приходов гостей закуски приготовлялись в этом закоулке. Это делалось из желания избежать излишнего любопытства соседей, которые всегда стремились узнать, сколько и какие закуски покупают их ближние. А потом, когда придет время платить по разным коммунальным счетам, сказать:
   - Как по счетам платить, так спор затевают, а как разносолы всякие покупать, так в этом себя не стесняют!
   И вот, во избежание частого повторения таких замечаний, все приготовления делались в комнате. И комната сама имела один вид в обычные, будние дни и совсем другой вид в праздничные, когда бывали гости.
   Сейчас чета Кисляковых прежде всего занялась приведением комнаты в праздничный вид.
   Прежде всего тщательно осмотрели диван и стены, нет ли клопов, чтобы помазать их клопиной жидкостью.
   - Тут вот маленькие есть, - сказала тетка, раскопав пальцами под шнурками диванных подушек.
   - Ну, маленькие - ничего, оставьте их, а то будут пятна и запах.
   Из внутренности дивана был вынут свернутый в трубку ковер, его разостлали посредине пола. Из-за шкафа появились две картины, писаные масляными красками, и из нижнего, самого темного ящика - фарфор, который поместился в пустующем изящном стеклянном шкафчике.
   Всё это добро хранилось там, во-первых, на случай прихода фининспекторских молодых людей. Они обыкновенно являлись в пальто с поднятым воротником, если на дворе шел дождь, и, развернув мокрыми, озябшими руками какую-то тетрадку, садились к столу. На глазах перепуганных хозяев, старавшихся казаться равнодушными и безразличными к этой операции (совесть чиста), что-то записывали, при чем периодически обводили глазами комнату. А в конце концов ставили резюме: бедная обстановка, средняя, хорошая, богатая. И хозяева больше всего боялись, как бы у них не оказалась хорошая, а тем более богатая обстановка. А кроме того, те же соседи, даже свой брат интеллигент, в этих случаях часто были хуже всяких молодых людей: те пришли один раз, записали и - с Богом, их уж неизвестно когда увидишь, а эти каждый день, каждый час под боком, всё видят, всё слышат, и в результате:
   "Как по счетам платить..." и т. д.
   Ипполиту Кислякову, как человеку с интеллигентскими традициями, были противны все эти декорации. Но Елена Викторовна очень дорожила возможностью "по-человечески принять гостей", и он, принужденный повиноваться, вытаскивал ковры, вешал картины, но становился в это время необычайно хмур и рассеян, так что непременно что-нибудь разбивал или ронял. Тогда Елена Викторовна, всплеснув руками, кричала на него, что у него руки никогда ничего не держат, что если бы она знала, то ни о чем бы не просила, а всё бы сделала сама, и т. д.
   Тетка почему-то на цыпочках, с таинственным видом, как будто они всей семьей изготовляли фальшивую монету, развертывала пакеты, раскладывала по тарелкам закуски. И ко всему прикладывала излишне много показного старания, как казалось Кислякову.
   Елена Викторовна, говорившая о том, чтобы гостей было никак не больше шести человек (а с ними - девяти), делала это не без основания: у нее оставался от прежних времен дорогой сервиз. Три прибора от него были разбиты в свое время Кисляковым (он хорошо помнил эти случаи до сих пор), оставалось девять приборов. И если за столом б

Другие авторы
  • Пыпин Александр Николаевич
  • Оболенский Леонид Евгеньевич
  • Терещенко Александр Власьевич
  • Майков Леонид Николаевич
  • Политковский Патрикий Симонович
  • Гарвей Надежда М.
  • Молчанов Иван Евстратович
  • Голлербах Эрих Федорович
  • Лоскутов Михаил Петрович
  • Гербель Николай Васильевич
  • Другие произведения
  • Федоров Николай Федорович - Что значит "стать самим собою"?
  • Подъячев Семен Павлович - Зло
  • Розанов Василий Васильевич - Вал. Алекс. Серов на посмертной выставке
  • Горький Максим - Прошение M. Горького в Постоянную комиссию для пособия нуждающимся ученым литераторам и публицистам
  • Фигнер Вера Николаевна - Запечатленный труд. Том 2
  • Марриет Фредерик - Мичман Изи
  • Аксаков Константин Сергеевич - Три критические статьи г-на Имрек
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Литературная елка
  • Батюшков Федор Дмитриевич - Провансальская литература
  • Лесков Николай Семенович - Пигмей
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 162 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа