Главная » Книги

Мордовцев Даниил Лукич - Великий раскол, Страница 7

Мордовцев Даниил Лукич - Великий раскол


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

царское величество изволит, туда и пойду.
   - Кто тебе велел писаться патриархом Нового Иерусалима? - ввязался Макарий.
   - Не писывал и не говаривал! - обрезал Никон, метнув вполоборот глазами на вопрошавшего.
   328
  
   Сидевший недалеко один архиерей заторопился, покраснел и зашуршал бумагой, вынимая ее из-под мантии.
   - Вот тут написано... твоя рука,- робко заговорил архиерей, поднося Никону бумагу.
   - Моя рука... разве описался,- несколько смущенно отвечал последний.
   Но тут же, чувствуя себя как бы пойманным несколько, уличенным, он заупрямился еще более и, стукнув посохом, полуоборотился к царю.
   - Слышал я от греков, что на александрийском и антиохийском престолах иные патриархи сидят,- сказал он раздраженно,- чтоб государь приказал свидетельствовать - пусть патриархи положат евангелие.
   Восточные глаза Макария метнули искры, и он выпрямился на месте.
   - Мы патриархи истинные, не изверженные, и не отрекались от престолов своих! - сказал он резко.- Разве турки без нас что сделали... Но если кто дерзнул на наши престолы беззаконно, по принуждению султана, тот не патриарх - прелюбодей! А святому евангелию быть не для чего: архиерею не подобает евангелием клятися.
   И Никон вспылил, подзадоренный словами Макария и в особенности его невыносимыми глазами.
   - От сего часа свидетельствуюсь Богом, что не буду перед патриархами говорить, пока константинопольский и иерусалимский сюда не будут! - закричал он, отступая назад.
   - Как ты не боишься суда Божия?- невольно воскликнул тот архиерей, что сейчас уличил его подписью,- это был Илларион рязанский.- И вселенских-то патриархов бесчестишь!
   Заволновался и весь собор. Лица казались возбужденнее, гневные взгляды и возгласы учащались. Поднялся Макарий и окинул весь собор блестящим взором.
   - Скажите правду про отрицание Никоново с клятвою! - воскликнул он.
   - Никон клялся - говорил: "коли-де буду патриарх, то анафема-де буду!" Клялся истинно! - закричало несколько голосов.
   Но упрямец все еще не корился: он, по-видимому, вызывал всех на бой.
   - Я назад не поворачиваюсь и не говорю, что мне быть на престоле патриаршеском,- настаивал он,- а кто по мне будет патриарх, тот будет анафема! Так я и писал к государю, что без моего совета не поставлять другого
   329
  
   патриарха. Я теперь о престоле ничего не говорю: как изволит великий государь и вселенские патриархи.
   А великий государь все стоял неподвижно. Лицо его поминутно то вспыхивало, то бледнело, отражая на себе и в глазах все перипетии борьбы, которая велась на его глазах и в которой принимало участие все его существо, вся душа, взволнованная и потрясенная. Он чувствовал, что бой на исходе, но тем больше сжималось его сердце в предчувствии, что последует что-то недоброе, слишком тягостное... Но надо стоять до конца на этой угнетающей душу вселенской литургии, на которой отпевалась его сокрушенная обстоятельствами горькая дружба с его некогда "собинным" другом.
   Да, исход борьбы... Патриархи велят читать правила поместных соборов.
   "Кто покинет престол волею, без наветов,- возглашал Илларион рязанский,- тому впредь не быть на престоле".
   - Эти правила не апостольские! - прерывает его Никон,- он неутомим в борьбе.- Эти правила и не вселенских соборов и не поместных; я этих правил не принимаю и не внимаю!
   - Эти правила приняла церковь,- возражают ему.
   - Их в российской кормчей нет! - кричит Никон.- А греческие правила не прямые, их патриархи от себя написали, а печатали их еретики... А я не отрекался от престола: это на меня затеяли!
   - Наши греческие правила прямые! - не выдержали оба патриарха.
   - Когда он отрекался с клятвою от патриарша престола, то мы его молили, чтоб не покидал престола,- вмешался еще один архиерей, тверской,- но он говорил, что раз отрекся и больше не будет патриархом, а коли-де ворочусь, то буду анафема.
   - Неправда! затея!
   - Никон говорил, что обещал быть на патриаршестве только три года,- возвысил голос Родион Стрешнев, вставая и встряхивая молодецки русыми кудрями.
   - Затея! ложь!
   - Не затея!
   - Затея!.. Я не возвращаюся на престол... Волен великий государь.
   - Никон писал великому государю, что ему не подобает возвратиться на престол, яко псу на свои блевотины! - долбанул тщедушный дьяк Алмаз своим здоровым голосом, подымаясь над кипами бумаг и харатейных свитков.
   330
  
   - Затею говорит дьяк! - огрызнулся подсудимый в сторону Алмаза Иванова.- Не токма меня, и Злотоуста изгнали неправедно!
   - Эко-ста Златоуст!- послышалось среди бояр.- Не Златоуст, а буеуст!
   Никона это окончательно взорвало. Он, казалось, позеленел.
   - Ты, царское величество,- грубо обратился он влево,- ты девять лет вразумлял и учил предстоящих тебе в сем сонмище, а они все-таки не умеют ничего сказать. Вели им лучше бросить на меня камни - это они сумеют! А учить их будешь хоть еще девять лет - ничего от них не добьешься!.. Когда на Москве учинился бунт, то и ты, царское величество, сам неправду свидетельствовал, а я, испугавшись, пошел от твоего гнева.
   Эти речи и тишайшего взорвали. Он вспыхнул.
   - Непристойные речи, бесчестя меня, говоришь! На меня бунтом никто не прихаживал, а что приходили земские люди, и то не на меня: приходили бить челом мне об обидах.
   Голос царя сорвался. Собор превратился в бурю, когда Алексей Михайлович, тяжело дыша, как бы просил защиты у собора. Со всех сторон заревели голоса и застучали посохи.
   - Как ты не боишься Бога! Непристойные речи говоришь и великого государя бесчестишь!
   - В сруб его, злодея!
   - Медвежиной обшить его да псами затравить!
   - Вот я его, долгогривого!
   Макарий повел по взволнованному собранию своими огромными белками, и крики смолкли.
   - Для чего ты клобук черный с херувимами носишь и две панагии? - спросил он подсудимого.
   - Ношу черный клобук по примеру греческих патриархов... Херувимов ношу по примеру посковских патриархов, которые носили их на белом клобуке... С одною пана-гиею с патриаршества сшел, а другая - крест - в помощь себе ношу.
   Он говорил задыхаясь. Он чувствовал, что для него все кончается, почва уходит из-под ног и потолок, и небо рушатся на него. Архиереи что-то разом говорили, но он их не слушал, а махал головою, как бы отмахиваясь от мух.
   - Знаешь ли ты, что александрийский патриарх есть судия вселенной? - снова обратился к нему Макарий.
   331
  
   - Там себе и суди! - с досадою, небрежно отвечал подсудимый; ему, по-видимому, все надоело, он устал, скорей бы лишь все кончилось...- В Александрии и Ан-тиохии ныне нет патриархов: александрийский живет в Египте, антиохийский в Дамаске.
   - А когда благословили вселенские патриархи Иова митрополита московского на патриаршество, в то время где они жили?
   - Я в то время не велик был,- неохотно отвечал подсудимый.
   - Слушай правила святые.
   - Греческие правила непрямые: печатали их еретики!
   - Хотя я и судия вселенной, но буду судить по Номоканону... Подайте Номоканон!- неожиданно сказал Паисий, но так громко, что все посмотрели на него с удивлением.
   Макарий взял со стола книгу и высоко поднял ее над головою, как в церкви.
   - Вот греческий Номоканон.
   Потом, поцеловав ее, передал Паисию, который также поцеловал ее и обратился к собору с вопросом:
   - Принимаете ли вы эту книгу яко праведную и нелестную?
   - Принимаем! принимаем! - раздались голоса.
   - Приложи руку, что наш Номоканон еретический, и скажи именно, какие в нем ереси? - настаивал Макарий.
   - Не хочу!
   - Подайте российский Номоканон! - продолжал Макарий своим сильным, звучным голосом.
   Алмаз Иванов, торопливо шагая, принес требуемую книгу.
   - Он неисправно издан при патриархе Иосифе!- огрызнулся Никон, жестом отстраняя книгу.
   - Скажи, сколько епископов судят епископа и сколько патриарха? - добивал его Макарий.
   - Епископа судят двенадесят епископов, а патриарха вся вселенная!
   - Ты один Павла епископа изверг не по правилам. Тут вступился царь, желая скорее кончить этот томительный спор.
   - Веришь ли ты всем вселенским патриархам? - спросил он кротко.- Они подписались своими руками, что антиохийский и александрийский пришли по их согласию в Москву.
   332
  
   Никон сурово посмотрел на бумагу, поданную ему царем, заглянул на подписи.
   - Рук их не знаю,- пробурчал он.
   - Истинные то руки патриаршеские! - окатил его Макарий своим поглядом, которого Никон не мог выносить.
   - Широк ты здесь!- зарычал он.- Как-то ты ответ дашь пред константинопольским патриархом! Широк-ста!
   Опять сорвались голоса со всех сторон: "Как ты Бога не боишься!.. великого государя бесчестишь и вселенских патриархов и всю истину во лжу ставишь!.. Повесить тебя мало!.."
   Развязка близилась.
   - Возьмите от него крест! - обратился Макарий к архиереям.
   Никон бросился было за крестом, который всегда перед ним носили, схватил за руку ставрофора; но в это время порывисто встало несколько бояр с видом угрозы, и крест очутился в руках Иллариона рязанского. У Никона опустились руки. Снова выступил Макарий.
   - Писано бо есть: "по нужде и диавол исповедует истину", а Никон истины не исповедует.
   - Аминь! аминь! - послышалось в рядах.
   Никон стоял, опустив голову. Голова его тряслась. Для него все кончилось.
   - Чего достоин Никон? - раздался среди наставшей тишины голос Паисия.
   - Да будет отлучен и лишен священнодействия,- отвечали в один голос греческие архиереи.
   - Чего достоин Никон? - повторили вопрос русским архиереям.
   - Да будет отлучен и лишен священнодействия,- отвечали и русские.
   Встали оба патриарха. Встал и весь собор. Настала тишина - слышно было только, как за окнами ворковали голуби. Потухшие глаза Паисия блеснули и упали на Никона.
   - Отселе, Никон, не будеши патриарх, и священная да не действуеши, но будеши яко простой монах,- возгласил он громко, отчетливо.
   - Аминь! - загудело по собору.
   ....................................................................................................................
  
   Через несколько минут Никон, в сопровождении нескольких монахов Воскресенского монастыря, проходил соборной площадью, направляясь к Архангельскому под-
   333
  
   ворью. Сзади шел взвод стрельцов. На отлученном патриархе все еще было патриаршее одеяние, но впереди уже не было ставрофора с крестом. Никон ступал медленно, тяжело опираясь на посох и опустив голову. Казалось, что в несколько часов он одряхлел и осунулся. Голова продолжала трястись: в этой трясучей голове, казалось, постоянно гвоздила мозг неотвязчивая, как муха, мысль - "нет, нет, не патриарх!".
   Толпившийся на площади народ стал было подходить к нему под благословение, но Никоновы монахи знаками показывали, чтобы не подходили, а сам он подтверждал то же страшною головою, которая продолжала, казалось, говорить: "нет, нет, нет!.."
   В ближайшей группе послышался слабый стон: то плакала какая-то женщина. Никон взглянул в ту сторону, и его глаза встретились с плачущими глазами женщины. Глаза эти, большие и серые, с поволокой от слез, оттененные монашеским клобуком, смотрели на Никона с молитвенной любовью и благоговением, смотрели с такой нежностью и скорбью, что Никон затрепетал: склонный верить в чудесное и непостижимое, посещенный неоднократно в сониях, как ему верилось, видениями и знамениями, он принял и эти глаза за видение... Это были глаза ангела, представшего ему в образе своего же чина - ангельского, мнишеского и посланного ему милосердным небом в подкрепление и утешение. Но где он прежде видел эти глаза? А он их видел - это несомненно; он их знает давно... В моменты величайшего торжества его жизни, во время торжественных служений в Архангельском и Успенском соборах, на больших царских выходах, во время крестных ходов, во время иорданского водосвятия, наконец, в неделю ваий, когда он, бывало, сопровождаемый всею Москвою, шествовал на жребяти осле, ведомом царскою рукою,- эти глаза - он помнит это - постоянно смотрели на него из толпы, и если даже он не видел их, не смотрел в ту сторону, то все-таки невольно чувствовал, что эти глаза смотрели на него, следили за ним. Чьи это были глаза - он не знал и не мог узнать, потому что они так же неожиданно исчезали в толпе, как неожиданно и появлялись среди тысяч других глаз и голов, обращенных к нему... Он и тогда, в годы своего могущества и славы, думал, что это - глаза его ангела-хранителя, и подчас трепетал их и любил в то же время... Потом он долго, очень долго не видал этих глаз: лет девять они ему не показывались, с того самого момента, как он сошел с патриаршества и удалился в Воскресен-
   334
  
   ский монастырь. И он думал уже, что ангел-хранитель покинул его, отошел, и он все ждал, что вот-вот как его опять призовут всею Москвою на патриарший престол, умолять его слезами и коленопреклонением, когда и царь всенародно покается пред ним в обиде и огорчении,- эти глаза опять явятся ему... И вдруг они явились теперь! Они явились в момент самого глубокого его уничижения, в момент позорного извержения его из сонма святителей церкви, они явились ему, поруганному и оплеванному, ему, выведенному из претории Пилата на всенародное позорище!.. Они явились подкрепить его... Он снова глянул туда, где явились плачущие глаза ангела; но плачущих глаз уже не было там: он увидел только спину высокой черницы, которая припала лицом к ладоням и плакала... видно было, как от рыданий тряслись ее плечи...
   И его голова еще более заходила ходенем "нет, нет, нет", тряслась она - "нет, нет..."
   В этот момент он увидел нескольких вооруженных стрельцов, которые вели в Кремль какого-то человека. По наружности и одеянию его сразу можно было признать за грека. Он был мертвенно бледен и с ужасом оглядывался по сторонам. Увидав Никона, он невольно остановился и растерянно взглянул ему в глаза... "Нет, нет, нет",- казалось, отвечала на это трясущаяся голова Никона... Грек моментально вынул что-то из-под полы. Блеснул длинный нож в воздухе.
   - За тебя умираю, великий патриарх! - застонал он, и не успели стрельцы кинуться к нему, как он всадил нож себе в сердце по самую рукоятку, захрипел и упал навзничь с торчащею из бока рукояткою ножа, раскинув широко руки, на которых трепетали корчившиеся в судорогах пальцы.
   - Батюшки! - послышалось в толпе.- Зарезался! За Никона зарезался грек!
   "Нет, нет, нет,- с ужасом тряслась голова Никона, как бы отрицая обвинение толпы,- нет!.. нет!"
  
  

XIV. Аввакум перед вселенскими патриархами

  
   На следующий день Москве опять предстояло тешиться зрелищем. Зрелища идут непрерывно одно за другим с самого лета. В сентябре прошлого года Москва встречала
   335
  
   гетмана Брюховецкого, глазела на невиданных хохлатых черкас, на их рогатых волов, украшенных лентами, и потом, до самой весны почти, москвичи видели этих усатых хохлов почти каждый день, бегали глядеть на них как на медведей, иногда укали на них, как на зверей, не со злости, а добродушно, любя и тешась по-московски. А там встречали вселенских патриархов, что приехали из самой турской земли, народ все черномаз, волосат и зело свиреп, с вот этакими глазищами и вот этакими белыми белками: все греки да арапы из самой Арапии,- и молодцы из Охотного да Обжорного рядов опять бегали за ними словно весной за Ярилой, да улюлюкали от радости словно на волков. А тут привезли Никона - и за ним бегали, несмотря даже на то, что бояре велели сломать мост у Никольских ворот, где остановился Никон, потому что у Никольских ворот не было ни проходу, ни проезду от серых чапанов, нагольных тулупов, да однорядок.
   А тут новые зрелища: "двуперстников" да "сугубоаллилуйцев" стали возить в Чудов из разных монастырей да острогов. Есть на что поглядеть! Одни юродивые каких колен не выкидывают Христа ради во время этих процессий! Один Федя Божий человек чего стоит! А Афанасьюшко слезоточивый и слезонеиссякаемый кладезь божественный?!
   Сегодня прошел слух, что Аввакума протопопа, великого учителя веры, повезут на собор вселенских патриархов. Москва заволновалась. С утра народ валил к Кремлю: и молодцы рядские, и черная сошка, и посадские малые людишки, и почтенные бородачи гостиной статьи, любившие потолковать о двуперстном и ином, богомерзком, сложении, и о треклятой "трегубой аллилуйи" и о "хождении посолон", и о "метании поклонов", именно все о таких высоких предметах, на которых мир стоит,- все это толкалось и гудело по Красной да по Соборной кремлевской площадям. "Осрамит их Аввакумушко-свет - осрамит всех!" - слышались голоса.- "Где не осрамить! - осрамит! - Куда им, арапам, этакую святость-то понять - аллилую-то нашу матушку, либо персты-те! - В едином, чу, персте спасенье, в двух перстах, чу, этому спасенью и сметы нету, а в трех, чу, перстах - пагуба, ад кромешной".- "Что и говорить!.. а хуть бы насчет этого самого аза, что они, еретики, у Христа отняли! И как их громом не убило! Шутка ли! сказано: "Сына Божия, рожденна, а не сотворенна"; а они злодеи, этот аз-от у Христа украли: говорят, рожденна, не сотворенна"... А? не злодей ли! -
   336
  
   "Братцы! - слышится меж молодцами из рядов.- Христа обокрали!" - "Что ты!" - "Пра! аз у его украли!" - "Батюшки! где украли? али церковь подломали?" - "Подломали - у Спаса на Куличках"...
   - Везут! везут! - закричали дальнейшие группы. Рядские молодцы, забыв свой испуг насчет того, что, как вот сейчас сказывали сами хозяева, старые купцы - что Христа-де обокрал кто-то, аз у ево, Батюшки, злодеи уворовали, а что это за аз такой, молодцы не знали - не то риза золота, не то венчик с камнями самоцветными, как вон на Иверской Матушке,- молодцы, забыв про этот неведомый аз, со всех ног метнулись туда, где кричали: "Везут! везут!"
   Действительно, из-за голов толпы показалась дуга, перевитая кумачным поясом, а в просвете под дугой, выше лошадиной головы, проглядывала седая человеческая голова, не покрытая шапкой, постоянно кланявшаяся направо и налево. Это везли Аввакума. Он ехал, стоя в санях, опираясь левою рукою на плечо стрельца, сидевшего за кучера, а правую подняв высоко над головою с вытянутыми указательным и середним пальцами. Вокруг саней, запряженных в одну лошадь, шли стрельцы с ружьями и с испугом и благоговением смотрели на конвоируемого ими арестанта. Лицо Аввакума дышало фанатическою энергиею. Седые, остриженные под чуб волосы, стоявшие стойма, казалось, кричали вместе с широко раскрытым ртом, из которого в морозный воздух вместе с выкрикиваньями вылетал пар клубами. Неровно выстриженная седая борода делала это странное лицо еще более изуверским.
   - Православные! - слышалась издали неистовая проповедь фанатика.- Не покоряйтеся троеперстному сложению!.. троеперстное сложение - еретицкое: его выдумали хохлы с турскими наемниками, да арапами!.. Троеперстное сложение - антихристова печать, геенна огненная, огнь неугасимый, плач и скрежет зубов!.. Креститеся вот как, православные! вот как - истово.
   И рука с двумя вытянутыми пальцами поднималась еще выше и торчала в воздухе, как знамя. В толпе также поднимались и размахивались руки с протянутыми двумя пальцами и ожесточенно колотили по лбам, животам и по плечам гостиных людей и рядских молодцов. Головы также неистово встряхивались, и ропот одобрения и благоговения все более и более усиливался. Все толпились взглянуть на великое светило старой, истинной веры.
   Когда толпа несколько пораздвинулась по мере движе-
   337
  
   ния саней, то вперед показалась фигура пляшущего мужика. Без шапки с полуседою всклокоченною головой, с растрепанною бородой с проседью, в одной, длинной, как у татарина, синей канифасной рубахе, без пояса, без штанов - мужик босыми ногами мял снег, выплясывая по замерзлой земле. Несмотря на мороз и на не по сезону легкий костюм пляшущего, с лица его катился пот градом. Лицо это выражало смесь дикости и наивного добродушия.
   - Веселыми ногами... скакаша, играша... людии Божий святии! - приговаривал пляшущий.- Веселись, православные! ноне у нас праздник - свадьба - веселие! Аввакумушко, светик наш, ноне венчается! Берет он себе невесту прекрасную, жену богатую, свет-матушку Аллилуйю Сугубую... А венец-от он берет краше венца царского - венец мученический... Веселись, православные!.. Веселыми ногами скакаша, играша... Эх, ну!
   - Господи! ишь его, как веселится Федя-божий человек...
   - Святая душа - и мороз его не берет: без портов и босиком радуется.
   - Федя-божий человек! а Федя,- обращается к пляшущему купчина. - Ты что без порток?
   - Так надоть! - отвечал юродивый, дико глядя на купчину.- Христос без порток ходил...
   - Ай-ай-ай! ну, и отрезал же! - дивились гостиные люди.- Оно и точно: Христос штанов не носил, как малые дети, ангелы невинные, так и они, святые люди... Ну!
   А Аввакум, медленно двигаясь на своих дровнях, как на триумфаторской колеснице, продолжал выкрикивать благим матом: "Вот так крестись, православный народ, вот так. А еретикам не покоряйся, аллилуйю не трегубь! Деонисий Ареопагит говорит: со ангелы славословим тако: "аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, Боже!" А не трегубо лаем, что псы по римскому распутству... Не покоряйся еретикам!"
   Народ и испуганно, и благоговейно смотрел на фанатика. А юродивый продолжал отплясывать, от скоков и круженья переходя в присядку.
   - Што ты, где ты! што ты, где ты! Не обуты, не одеты!
   Вдруг он остановился, закрыл лицо руками и заплакал.
   - О-о-о! спаси и помилуй, Господи, великого государя царя и великого князя Лексей Михайлыча всея Русии! О! спаси его от троеперстного сложения, помилуй его от трегубой аллилуй! о-о! - причитал он жалобно.
   338
  
   - Спаси, Господи, раба своего, великого государя, и отврати лицо его от погибельной пестрозвериной ереси Никонишки окаянного, сатанина внука! - возглашал с своей стороны и Аввакум.- Молитесь, православные, за великого государя!
   В это время впереди послышался звон цепей, визг по снегу полозьев. Показались вершники на конях и в высоких шапках. На морозном солнце блеснул высокий, чистый, как зеркало, кузов кареты. Солнце заиграло на позолоте кареты, на стеклах и на серебре лошадиной сбруи.
   - Боярыня Морозова едет во дворец,- послышалось в толпе.
   Морозова ехала с обыкновенною своею пышностью, шестеркою богатых коней, окруженная сотнею челяди. У окон кареты, на боковых крыльях, стояло по юродивому. В руках у них были мешки с деньгами, которые они тут же и раздавали народу.
   Поравнявшись с санями Аввакума, карета Морозовой остановилась, шибко зазвенев цепями, которыми украшена была богатая наборная упряжь из кованого серебра. Остановились и сани. Из окна кареты, из-за уголка приподнятой зеленой тафты, выглянуло хорошенькое личико боярыни.
   - Здравствуй, матушка Федосья Прокопьевна, дочушка моя духовная! - закричал протопоп.- Венчаться еду во дворец, благослови жениха, светик мой, будь посаженой матерью.
   Он хотел было вылезть из саней, чтобы подойти к окну кареты, но стрельцы не пустили его.
   - Нельзя, святой отец, не приказано,- почтительно останавливали его.
   - Ну, ладно, детушки, Бог с вами: вы под началом ходите, творите волю пославшего вас,- сказал Аввакум покорно.- Эй, Федюшка, подь сюда!- крикнул он юродивому.
   Юродивый подбежал к саням.
   - Давай пригоршню.
   Юродивый подставил пригоршню. Аввакум перекрестил ее: "во имя Отца и Сына... неси боярыне".,.
   Юродивый крепко сжал пригоршню, как бы боясь упустить что-либо, точно там у него сидел воробей.
   - Не просыплю, не просыплю благодать Божию,- бормотал он, и понес сжатую пригоршню к карете Морозовой.
   339
  
   Та подняла окно. Пригоршня юродивого всунулась в карету, разжалась там, и жаркие, влажные губы молоденькой боярыни поцеловали корявые ладони юродивого, от которых несло навозом.
   Народ, рядские молодцы и почтенное купечество дивовались и умилялись, разинув рты и помавая головами, созерцая такое святое дело.
   Сани двинулись дальше, к Кремлю. Карета последовала за ними.
   В Кремле, у дворцовых ворот, сани остановились. Навстречу им вышел стрелецкий полуголова и принял Аввакума из саней. Он был в том же одеянии, в каком мы в последний раз видали его в монастырской келье, в заточении. На прощанье юродивый поцеловал его в руку и как-то пытливо глянул ему в глаза, которые по-прежнему светились энергиею.
   - Мотри же, женишок! крепко люби свою невесту. Аллилуйю-свет Сугубовну... А венец-от будет у-у какой! Лучше царсково...
   - Добро... только покажи мне венец-от, я за ним на край света потопчусь!
   Полуголова и стрельцы повели его к столовой избе. Собор был уже на месте. Патриархи восседали на своих сиденьях рядом с царем, а царь высился и блистал золотом, камнями и золотным платьем на своем государевом месте. В ласковых глазах его блеснуло что-то вроде слезы и жалости, когда он увидел худого, оборванного и обезображенного стрижкой Аввакума, смело переступившего порог избы, где собрался собор. На лицах патриархов и прочих греков выразилось глубокое изумление. Бояре также смотрели ласково и жалостливо; только архиереи глядели хмуро и неприветливо.
   Вступив в палату, Аввакум прежде всего глянул в передний угол. Увидав там несколько образов нового письма и шестиконечный крест, он сурово отвернулся и, глядя на потолок, трижды перекрестился истово, двуперстно, широко, от упрямого лба до самого подбрюшия. Потом, повернувшись к царю, три раза поклонился ему до земли. Ни патриархов, ни весь остальной собор он не удостоил даже кивком.
   - Аввакум! поклонись святейшим вселенским патриархам! - ласково сказал царь.
   Аввакум глянул на царя и, заметив доброе выражение его глаз, отвечал:
   340
  
   - По слову и указу великого государя земно кланяюсь.- И поклонился до земли.
   - Поклонись и всему освященному вселенскому собору,- снова сказал царь.
   - По указу великого государя кланяюсь,- опять отвечал упрямец, и поклонился на обе стороны в пояс.
   Настала тишина. Дьяк Алмаз Иванов, по обыкновению, шуршал бумагою, нагибая свое пергаментное лицо то к той, то к другой харатье. Макарий антиохийский перенес свои белки на Аввакума.
   - Аввакум!- громко сказал он.- Покоряешься ли последнему поместному московскому соборному решению о новоисправленных книгах?
   - Не покоряюсь! - резко отвечал Аввакум.
   - А те исправления истинные: для чего не покоряешься?
   - Истинные! - крикнул фанатик, и глаза его метнули искры.- В том ли истина, что Никон все переменил? И крест на церкви и на просфорах переменил - в латынский крыж обратил... И внутри олтаря молитвы иерусалимские откинули, и ектений переменили, в ектений ни весть чего напихали, и в крещении духу лукавому молиться велят: "да не снидет-де со крещающимся, молимся тебе, Господи, дух лукавый..." А я духу лукавому в глаза плюю... И около купели против солнца, а не посолонь лукавый их водит, и церкви ставят против солнца и при венчании против солнца же водят - это ли истина?! А в крещении не отрицаются сатаны: дети они его, что ли, коли сатаны не отрицаются? Али это истина!
   - Да этого в новых книгах нет, что ты плетешь,- вмешался Питирим, тот, что и Никона злил.
   - Плетешь ты, а не я! - пуще прежнего крикнул фанатик.- Никонишко, адов пес, наблевал, а вы блевотину его едите... щепотью креститесь...
   Макарий остановил его горячность.
   - Постой, Аввакум,- сказал он,- ты это не истинно говоришь: вся наша Палестина, и серби, и албансы, и волохи, и римляне, и ляхи - все тремя персты крестятся; один ты стоишь на своем упорстве и крестишься двемя персты. Так не подобает.
   Аввакум, услыхав, что патриарх его не задирает, как задрал было Питирим, несколько успокоился. Взглянув на царя, он увидал, что тот смотрит на него ласково по-прежнему. Паисий тоже поглядывал на него с старческим добродушием - это охладило фанатика.
   341
  
   - Вселенстии учителие! - начал он спокойнее.- Рим давно упал и лежит невосклонно и ляхи с ним же погибли. До конца враги быша христианом, на черкесах-казаках что на волах ездили, церкви Божий жидам на аренду отдали - оле проклятого людского безумия!.. И у вас, в Турской земле и в Палестине и в Египте - православие пестро: от насилия турского Магмета немощни есте стали... А вы сами вперед приезжайте-ка к нам на Москву учиться: у нас Божиею благодатиею самодержавство (и он взглянул на Алексея Михайловича - тот ему милостиво улыбнулся) - никакого Магметки мы не боимся - плевать на него и на римского папежа!.. У нас на Руси, до Никона отступника, у благочестивых князей и царей православие было чисто и непорочно, аки девство, и церковь не мятежна и не растлена. Никон, волк, с братом своим Фармагеем бесом и с отцом своим, Люцифером и с дедом сатаною велели тремя персты креститься, а первые наши пастыри крестились двемя персты, московские святители так же, и казанские Гурие и Варсонофие - все молились двемя персты.
   Он остановился, чтобы перевести дух. На некоторых из старых бояр, видимо, подействовали его слова: ведь все они воспитались на двуперстии, всех их манила старина, и Аввакум чувствовал, что за плечами его стоят миллионные рати, начиная от князей и бояр и кончая последним смердом, у которого и вера-то вся в двух пальцах.
   Этим перерывом воспользовался Питирим.
   - Что ты о святителях плетешь? - сказал он презрительно.- Они и с двуперстием, и с троеперстием были бы святы... Только они были люди не ученые, грамоте не умели...
   Аввакума опять взорвало.
   - Ты вот учен - грамотник! - огрызнулся он.- Кочергой тебя бабы учили...
   - Они греческого языка не разумели, как и ты, мужик...
   - Ты, баба, много разумеешь по-эллински; разве сморкаться только тремя персты... Мне с тобой и говорить-то зазорно.
   Он было повернулся, чтобы уйти, но остановился, заметив, что архиереи смотрели на него с нескрываемым презрением.
   - Чист аз есмь! - крикнул все более и более раздражившийся фанатик, которого самолюбие шибко было задето.- И чистым ухожу, и прах от ног своих отрясаю, по пи-
   342
  
   саному: "лучше един творяй волю Божию, нежели тьмы беззаконных..." А вы все беззаконники!
   Архиереи возмутились этими последними словами. Многие вскочили с мест. Пристав подвинулся к упрямцу, чтоб остановить его.
   - Возьми! возьми его! - забывшись, закричали некоторые.- Он всех нас обесчестил.
   Пристав схватил его за руку. Питирим и Илларион приблизились к нему с угрожающими жестами.
   - Постойте! не бейте! - закричал фанатик.- Апостол Павел пишет: "таков нам подобаше архиерей - преподобен, незлобив..." А вы, убивше человека, как литургисать станете?
   Это напоминание заставило опомниться взволнованных архиереев. Они сели. Аввакум стоял посреди собора и тяжело дышал. Капли пота катились по его лицу. Ноги его, видимо, дрожали: тут сказывалось и душевное волнение, и следы многолетних ссылок, тюремной истомы и голода, надломивших эту железную натуру.
   Оглянувшись затем кругом и не видя, на чем бы ему можно было сесть, он попятился к дверям и повалился на бок.
   - Посидите вы, а я полежу - по-апостольски,- сказал он задорно.
   Бояре засмеялись.
   - Дурак, мужлан - и святейших патриархов не почитает, и великого государя срамит,- заметил Питирим.
   - Вы великого государя срамите на весь мир, а не мы,- огрызался, лежа, упрямец,- мы уроди Христа ради, а вы славны яко солнце в луже: вы в чести и виссоне, мы же бесчестии и в сермяге; вы сильны стрельцами, мы же немощны со Христом, да сугубою аллилуею.
   - Для чего сугубая, а не тригубая, яко подобает святой Троице? - спросил Макарий.
   - Для чего? Али вы забыли Дионисия Ареопагита? У него прямо сказано, как славословят Господа небесные силы: по алфавиту, глаголет - едино аль Отцу, другое аль Сыну, третье аль Духу Святому... До Василия Великого в церкви пели тако ангельское славословие: "аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!". А Василий велел петь две ангельские славы, а третью человеческую, сице: "аллилуйя, аллилуйя, слава тебе Боже!". Мерзко Богу трегубое аллилуйя...
   Со скамьи среди монахов и архиереев поднялся высокий черный клобук с несколько семитическим типом лица
   343
  
   и приблизился к Аввакуму. В руках он держал книгу в белом, пожелтевшем от времени переплете. Это был знакомый уже нам ученый украинец, Симеон Полоцкий, учитель маленькой царевны Софьи Алексеевны.
   - Вот древний харатейный служебник,- сказал он, раскрывая книгу и поднося ее к лицу Аввакума,- тут аллилуйя поется трижды.
   - Что ты мне тычешь в глаза свою хохлацкую книгу!- вскинулся на него фанатик.- Мало ли как у вас, у хохлов, поют, да нам, московским людям, ваше хохлацкое пенье не указ... Охочи вы, хохлы, соваться не в свое дело: сидели бы у себя дома, а у нас бы не мутили верой... От вас, от каждого, крыжом папежским воняет...
   - Не говори так, Аввакум,- спокойно заметил Полоцкий.- А наши киевские печерские угодники?
   - То не ваши, а наши...
   Симеон Полоцкий пожал плечами и возвратился на свое место.
   - То-то ловки вы! - продолжал Аввакум.- И как вас великий государь терпит? После сам увидит царское величество, что пустил козлов в российский вертоград, да будет уж поздно... Вон и ноне пресветлую царевну Софью Алексеевну разным планидам "да кентрам" научают замест перстного сложения, и Бог весть, что из царевны выйдет...
   В столовую избу тихо, чуть слышно ступая мягкими козловыми сапогами, вошел низенький, лысый, с большою седою бородою боярин. Он прежде всего перекрестился в передний угол, и Аввакум, зорко следивший за его рукою, заметил, что пришедший боярин крестился двуперстно - глаза у Аввакума блеснули,- потом боярин низко поклонился царю, патриархам и всему собору.
   - Ты что, Прокопий?- тревожно спросил его царь.
   - От великой государыни царицы и великой княгини Марьи Ильишны с грамотой к вашему царскому пресветлому величеству,- почтительно отвечал с присвистом беззубый боярин.
   - Подай.
   Боярин прошуршал козловыми сапогами, снова поклонился и подал царю свиточек, перевязанный голубою ленточкой. Царь развернул свиточек, пробежал его, щурясь и улыбаясь, раза два, поглядел на Аввакума, снова улыбнулся и спрятал свиточек в карман.
   - Ох, уж эти бабы,- тихо, продолжая улыбаться, прошептал он про себя, а потом, обращаясь к старому боя-
   344
  
   рину, громко сказал: - Хорошо, Прокопий, ступай: доложи царице, что великий-де государь милостив...
   Боярин, шурша мягким козлом, вышел. Царь, окинув собрание приветливым взором, остановился на Аввакуме.
   - Аввакум! - сказал он с едва заметною улыбкой. Аввакум вскочил с полу и быстро приблизился к царю.
   - Что изволит приказать великий государь рабу своему?
   - Вот что, Аввакум: ты ноне недомогаешь, я вижу... Поди отдохни, да подумай о том, что тебе ноне святейшие патриархи сказывали, а после поговорим... А то и мне ноне недосуг за государскими делами...
   - Что мне, великий государь, думать? - смиренно отвечал он.- Шестьдесят лет думаю об одном: о венце мученическом... За ним пришел сюда и без него не уйду.
   По лицу царя пробежала тень. Он строго посмотрел на упрямца.
   - Я не Диоклетиан,- сказал он недовольным голосом.
   - И я не Юлиан отступник: не отступлюсь от двуперстия,- отвечал фанатик.
   - Добро... Ино ступай пока...
   - Не уйду, пока венца не дашь!
   Добрые глаза царя сверкнули. Он глянул на бояр.
   - Уведите его!
   Бояре кинулись к Аввакуму. Тот не давался. Его взяли под руки и увели силою.
   - Венца хочу! венец дайте!- доносился из сеней голос фанатика.
  
  

XV. Низвержение Никона

  
   Два главных действующих лица в нашем повествовании, Никон и Аввакум, невольно напрашиваются на сравнение. И тот и другой - борцы сильные, с железною волей. Одному почти всю жизнь везло счастье, да такое, какое редко кому выпадает на долю в истории, и только под конец жизни сорвалось, потому что это самое счастье, слепое, как его называют, ослепило и своего любимца. Другого всю жизнь колотили, буквально колотили, сначала
   345
  
   свои прихожане за его страстную, безумную ревность к вере и ее буквальной и внешней обрядности, били так, что он по целым часам лежал бездыханно, и лишь только приходил в память, опять лез на стену с своими страстными обличениями; потом его били воеводы, отгрызали у него пальцы, секли плетьми; потом бил его боярин Шереметев и топил в Волге; целых семь лет колотил его воевода Пашков, волоча по снегам Сибири и Даурии, и всё за ревность и неподатливость в своих правилах. Никон несколько лет самовластно правил всею Россиею, жил в царской роскоши, считался "собинным" другом царя. Аввакум почти всю жизнь был нищим, как апостол. В то время, когда у Никона находилась в руках власть, он казался человеком с гранитною волею; но едва власть ускользнула из рук, он раскис и измельчал; он то и дело, находясь в изгнании, клянчил у царя съестного: то просит он "рыбки и икорки", "малины да вишенки", то жалуется, что кирилловские монахи присылают ему на еду грибов "таких скаредных и с мухоморами, что и свиньи их не станут есть", то опять плачется, что рыбу ему прислали "сухую", "только

Другие авторы
  • Трилунный Дмитрий Юрьевич
  • Добиаш-Рождественская Ольга Антоновна
  • Ардашев Павел Николаевич
  • Стопановский Михаил Михайлович
  • Бардина Софья Илларионовна
  • Шишков Александр Семенович
  • Ясинский Иероним Иеронимович
  • Приклонский В.
  • Белинский Виссарион Григорьевич
  • Волконский Михаил Николаевич
  • Другие произведения
  • Ободовский Платон Григорьевич - К картине, представляющей Оссиана в пустыне
  • Либрович Сигизмунд Феликсович - Обвинительный акт против Леонида Андреева
  • Достоевский Федор Михайлович - А. В. Архипова. Достоевский и "Отечественные записки" в 1876 году
  • Страхов Николай Николаевич - О происхождении видов, сочинение Чарльса Дарвина
  • Сумароков Александр Петрович - Слово похвальное о Государе Императоре Петре Великом
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Бестужев-Марлинский А. А.: Биобиблиографическая справка
  • Байрон Джордж Гордон - Умирающий гладиатор
  • Муравьев Михаил Никитич - Биографическая справка
  • Мамин-Сибиряк Д. Н. - Дурной товарищ
  • Ахшарумов Дмитрий Дмитриевич - Оспопрививание как санитарная мера
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 146 | Комментарии: 3 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа