Главная » Книги

Мордовцев Даниил Лукич - Великий раскол, Страница 19

Мордовцев Даниил Лукич - Великий раскол


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

пресветлое величество, не знать боярыни Феодосьи Прокопьевны! - отвечал Юрий, шибко тряхнув волосами.
   - А как ты, Юрье, о ней думаешь? - косвенно допытывался царь.
   - Не многим-ста знать, ваше царское пресветлое величество,- был ответ и новая встряска волос.
   - Я спрашиваю: право ее-су дело или неправое? - настаивал царь.
   - Не наше-ста это дело, ваше царское пресветлое величество,- наладил стрелец.
   - Как не ваше-су?
   - Не нашево-ста ума, ваше царское пресветлое величество.
   Царем овладело нетерпение... "Эко чурбан!.. Хоть кол на голове теши, не скажет..."
   - Да ты-то что о ней мыслишь?- уже раздраженно спросил царь.
   "Чурбан", которому думать не полагалось, и тут нашелся.
   - Как поволит твое царское пресветлое величество, так я и мышлю,- отвечал он.
   541
  
   Алексей Михайлович видел, что тут ничего не добьешься; но он достаточно знал свой народ, чтобы не видеть, что стрелецкий голова не на его стороне... Ясно, это глас народа...
   И Алексей Михайлович прямо приступил к делу.
   - Вот что, Юръе,- сказал он, подумавши,- ступай ты к Морозовой в Новодевичий и скажи ей моим государевым словом: "Мати праведная, Федосья Прокопьевна! Хощу тя аз в первую честь возвести. Дай мне таковое приличие людей ради, что аки недаром тебя взял: не кре-стися тремя персты, но точию руку показав, наднеси на три перста. Мати праведная, вторая Екатерина мученица! Послушай: аз пришлю по тебе каптану мою царскую и со аргамаками своими, и приидут многие боляра и понесут тя на головах свои! Послушай, мати праведная! Аз, сам царь, кланяюсь главою моею: сотвори тако!".
   Алексей Михайлович действительно поклонился. Юрий Лутохин стоял, видимо, пораженный; в глазах и на лице его играли умиление и радость.
   - Уразумел?- спросил царь.
   - Все, все до капли, ваше царское пресветлое величество...- с силою отвечал стрелец.
   - И все знаешь?
   - Все, все до капли, ваше царское пресветлое величество... Мати праведная, Федосья Прокопьевна! Хошу тя аз...
   - Добро-добро... Ступай...
   Поклонившись и неистово тряхнув волосами, стрелец вышел, ног под собою не чуя.
   Юная царевна Софьюшка, нечаянно подслушавшая этот разговор отца с стрелецким головою, положила гнев на милость, и, когда Алексей Михайлович после всех своих дел распустил бояр, усталый, но довольный собою, зашел по обыкновению в теремок царевны, Софьюшка встретила его совсем милостиво, по-прежнему бросилась на шею отцу и даже осчастливила его приглашением идти с нею на пруд рыбу удить.
   - Что ты, глазунья моя!- удивился царь.- Вот выдумала! Царь рыбу удить будет... вот!
   - А как же, государь-батюшка, апостолы удили? - озадачила она отца.
   Царь не мог не удивиться находчивости своей любимицы. Он улыбнулся.
   - И то правда, дочка: апостолы рыбари были.
   - И Христос с ними рыбу ловил.
   542
  
   - Ах ты, умница моя!.. Точно, велел он мережи метать...
   Алексей Михайлович совсем расчувствовался. Он гладил шелковистые волосы своей "глазуньи" и удивлялся когда она успела вырасти... Он при этом почему-то вспомнил своего младшего сыночка, царевича Петра, которого ему на днях родила молодая царица... "Уж и крикун же уродился Петрушенька царевич! - думал он.- В кого бы только буян такой задался?.. И что из него выйдет?.."
   - Так пойдешь рыбу удить, батюшка? - ласкалась царевна.
   - Ин так и быть, пойду, побалую с тобой!
   Царевна тотчас же бросилась на переходы, захватила там удочки, ящичек с сырою землею и червями, взяла отца за руку и особым, "царевниным", ходом потащила его к пруду. Царь при своей тучности едва поспевал за ней. С таким же трудом тащилась вслед за ними, переваливаясь уткой, старая круглая мамушка, глаз не спускавшая с своей необыкновенно подвижной питомицы.
   - Ох, уж и что это за огонь-царевка! - ворчала старушка.- Государя-батюшку замаяла.
   - Ничего-ничего, мамушка,- успокаивал ее благодушный царь.
   - Ой, весело! Ох, хорошо! - восхищалась балованная девочка.- Батюшка рыбу удить будет.
   Увидев свою любимицу, лебеди подняли необыкновенный гвалт, махали крыльями, спеша к берегу. Выйдя из воды, они тотчас же напали на царевну и, вытягивая свои длинные шеи, бесцеремонно запускали свои головы ей в карманы и за пазуху...
   - Ай, щекотно! - смеялась она, защищаясь от птицы.- Отстаньте!
   Но избалованная птица не отставала: в карманах и за пазухой у царевны уже запасена была разная провизия и лебеди доставали ее и жадно ели. Алексей Михайлович смеялся, любуясь этой сценой.
   Лебеди накормлены и успокоились, а царевна повела своего отца дальше вдоль пруда, под тень огромной ивы, где был устроен особый плоток с сиденьем для потехи царевны, для уженья рыбы.
   Алексей Михайлович с видимым удовольствием спустился на покойную, со спинкой, скамью. Пруд был тих и ясен, только между водяными лопухами и лилиями-маковками выигрывала на солнце рыба. Царь давно не чувствовал себя так хорошо, как в этот день. Он любил при-
   543
  
   роду, и ему приятно было забыться здесь после трудов и забот. Любя природу, он прежде, когда был моложе и менее тучен, страстно любил соколиную охоту, когда все делалось по соколиному уставу, "красовато, премудровато, молодцевато", когда весь обряд охоты совершался, словно литургия, "подправительно подъявительно, ко красоте кречате и к видению человеческому"... А теперь он утучнел, а природу любил по-старому, и природа, казалось, сама улыбалась теперь ему своею прежнею, молодою улыбкою... Тогда он и сам был молод, больше любил, и Никона, "собинного" друга любил, и Аввакума... Тогда еще не было этих смут, этого раздвоения русского сердца из-за креста... Не было и казней... Все изменилось, все изменило царю и человеку - одна природа не изменила ему... По-прежнему ласково смотрит солнце, по-прежнему любовно шепчет над ними своими зелеными листьями ивушка кудрявая... Пчелы жужжат, дятел долбит где-то; иволга, словно кусок золота, порхает в зелени ветвей...
   - Насаживай, мамушка, червей,- командует царевна,- я их боюсь... А ты, батя, сам насаживать будешь? - обращается она к отцу, суя ему в руку удочку.- Ты не боишься червей?
   Царь задумчиво улыбается, не отвечая: его мысли в разброде, растаяли как-то.
   - Боишься червей? - допытывается Софья.
   - Боюсь, милая.
   - И я боюсь.
   Черви насажены, удочки закинуты, поплавки торчат. Тихо кругом, задумчиво как-то все, и пруд, и небо, и зелень, и удильщики. И мамка задумчиво вяжет чулок.
   - У тебя клюет,- шепчет царевна.
   Но у самой у нее так сильно что-то клюнуло, что она даже вздрогнула. Поплавок юркнул в воду и потом пошел боком. Царевна вытащила торопливо. На удочке извивалась крупная, в четверть длины, рыба.
   - Окунь! Окунь!- радовалась Софья Алексеевна, хватая бьющуюся на плоту рыбу.- Вынимай, матушка, удочку да насаживай нового червя.
   И у Алексея Михайловича поплавок потащило, но тихо, плавно.
   - Тащи, батя, тащи! - волновалась Софья.
   Царь вытащил свою удочку. На лесе болтался черный рак, защемивший в свои клещевидные зубы червя с удочкой и не желая расстаться с добычей.
   544
  
   - Ай, рак! Ах, скверный!- печаловалась царевна.
   - Первый блин комом,- улыбнулся царь.
   - Ничего, батя милый,- успокаивала его дочь,- и ты поймаешь окуня, а то и леща либо сазана. Я раз сазана поймала, да не вытащила, ушел с удочкой. Я плакала, я тогда была еще маленькая, глупая.
   - Ну, и я бы заплакал,- благодушно шутил царь. Рака отцепили от удочки: все это делала старая мамка.
   - Я боюсь раков, они щиплются,- пояснила совсем счастливая Софьюшка.
   "Не одни раки щиплются",- думал царь, вспоминая о Морозовой.
   А царевна почему-то вспомнила в этот момент о своей прежней приятельнице, княжне Долгоруковой, ныне Брюховецкой, с которою они когда-то здесь часто уживали рыбу.
   - А раз Оленушка Долгорукова поймала линя вот какова,- показывала она отцу величину этого пойманного когда-то линя.
   - Ого какой!- добродушно удивлялся царь.
   - А что ж ты ее, батя, не возьмешь у Дорошонкова?
   - Кого, милая?
   - Оленушку Долгорукову... Она, бедная, в полону...
   - Я уже послал по нее к Петру Дорошонку с грамотой Федора Соковнина.
   И при имени Соковнина и ему, и царевне разом вспомнилась сестра этого Соковнина, Морозова, что сидела в заключении.
   В это время из-за ивы показалась шедшая по дорожке укутанная фатой старшая сестра царя, царевна Ирина Михайловна. Такая же тучная, краснощекая и добротелая, как брат, с такими же добрыми глазами, она совсем напоминала брата. Увидав, как Алексей Михайлович закидывает удочку, она улыбнулась и покачала головой... "Ишь, старое и малое тешатся".
   Заметив старшую царевну, царь спросил:
   - Что, сестрица, Петрушенька-царевич все буянит у мамки?
   - Нету, братец, угомонился. А ты иди, тебя ждет Юрье Лутохин по нужному делу,- отвечала сестра.
   Царевна Софья взглянула на отца, и глаза ее блеснули радостью. Царь встал и направился ко дворцу вместе с сестрою.
   545
  
   Через полчаса уже видели царя хмурым и задумчивым: принесенные Лутохиным от Морозовой вести испортили все его расположение духа. Морозова "неистово противилась"...
  
  

XVII. По дороге в Боровск

  
   Прошло несколько недель.
   Жарким летним утром от Москвы по калужской дороге к Боровску шагом двигалась телега, запряженная в одну лошадь и сопровождаемая по обеим сторонам стрельцами. Это следовал из Москвы арестантский этап. В телеге, казалось, никого не было, но это казалось так только издали: в телеге лежало что-то живое, прикрытое рогожкою.
   День был тихий. Белая пыль, взбиваемая копытами лошадей и колесами, клубилась над телегою и позади ее, усыпая рогожу белым слоем.
   Стрельцы шли лениво, босиком, уложив сапоги и ранцы в телегу. Ворота рубах расстегнуты, потому жарко, упека, ни облачка на небе, так и марит. Скучно. Один, наиболее других, по-видимому, скучающий, вот уже с полчаса как тянет монотонную и скучную, как это голое поле, песню:
  
   На-до-е-ли ночи, на-до-ску-чи-ли, да на-до-ску-чи-ли;
   Со ми-лым, со ми-лым друж-ком раз-лучили, со милым
   дружком разлучили...
  
   Вдали виднеется сельская церковь, но до села еще немалое пространство, еще поле, а там пригорок, а там еще поле. На том поле что-то метлешится: не то стадо, не то табун коней... Но не стадо и не табун: что-то в воздухе мотается, словно бы ширинки на шестах... Кой там прах!
  
   Эх и надоскучили,
   Со милым дружком разлучили!..
  
   Чем ближе подвигались туда стрельцы с телегою, тем яснее видно было, что там народ, много народу. А то не ширинки на шестах, а церковные хоругви.
   - О дожге, знать, молебствие,- решил певучий стрелец.- Ух и надоску-учили!..
   546
  
   - А ты выплюнь песню-то, али не видишь! - строго заметил певуну старый стрелец.
   - Что ее плевать! Не скоромная...
   - То-то, не скоромна, а тебе бы все с родительницей!
   - Зачем родителей поминать? Не чай на мне крест. Пододвигаясь еще ближе, стрельцы заметили, что вся дорога и часть поля по обе стороны дороги заняты сплошною массою народа - мужиками, бабами, девками, ребятишками. Над ними возвышались хоругви и образа на шестах.
   Телега остановилась. Стрельцы подошли к толпе. Народ кучился вокруг хоругвей и образов, и там же, в середине, виднелся старенький поп в бедном облачении, с книгою в руках и такой же завалящий, в стареньком крашенинном подрясничке и с косичкой в крысиный хвост, пономарь с кадилом. Поп стоял на шибко пожелтевшей от засухи полосе ржи и, нагнувшись с некоторыми из мужиков к ниве, что-то рассматривал.
   - А ты, бачка, не трошь ево,- предостерегал попа седой мужичок,- он не скрючит...
   - Мене не скрючит: я ево во чем,- указывал попик на свой засаленный и местами прожженный угольками из кадила епитрахиль.
   - Ево, братец ты мой, не скрючит: на ем, на бачке-то, свята одежа,- говорит другой мужик.
   Стрельцы втерлись в круг, оставив у телеги только одного товарища.
   - Что у вас тутай-ка, братцы, али о дожге? - спрашивали стрельцы.
   - Како об дожге? Вон видишь ево, дьявола?- отвечал бойкий парень-боровлянин.
   - А что, милый?
   - Вон, залом заломил аспид.
   - Ой ли? Ах!.. Эко дело!
   - Да, брат, не в дожге сила... дожгя нам боженька даст... а вон он анафемской.
   - А кто ж он будет, милый человек? - любопытствовал стрелец.
   - Знако, из никониан, што щепотью крестются... Вон у нас от того хлебушка и не родит, третий год голодуха, пухнем без жратвы, и скотинка падает, помирать пришло... А все никонцы...
   Оказалось, что это было общественное молебствие, заклинание нечистой силы в "заломе", найденном бабами на одной полосе ржи. От этого страшного "залома" и неуро-
   547
  
   жай, и голодуха, и мор на скот. А от кого самый "залом" - знамо от кого: от недоброго человека, что по-новому молится, тремя перстами "воображает", так толковал старый пономарь своим боровлянам. А от "залома" одно спасение: молебень крепонькой со "всепетою", да чтобы сам батюшка "сквозь патрахиль залом-от вырвал с корнем"... Тогда и все крепко будет...
   - А ты, батька, молебенец-то покрепче загни,- упрашивали мужики...
   - Со всепетою, слышь, родной.
   - Да чтобы и меч, и глад, и трус; вверни, кормилец, и глад, потому с голоду помираем.
   - Да, да, кормилец, уж не пожалей, поядреней молитву закати...
   - А уж мы все окарач молиться будем...
   - До поту, что и говорить!
   - И еще тебе, родной, гривну миром накинем...
   - Ладно, ладно, православные,- успокаивал их попик,- свое дело знаю, не занимать-ста этого добра.
   - Да ладанцем, батька, не скупись: кури в нашу голову, чтобы тошно яму стало, больше дыми...
   Началось молебствие. Народ действительно молился "окарач"; все так покатом валялось по дороге и по межам, крестясь и колотясь головами о пыльную дорогу, о колючую траву. Это была детская, невинная, но жаркая молитва, голодный, болезненный стон.
   Когда началось пение, рогожа на этапной телеге приподнялась, и оттуда выглянуло бледное, но все еще прекрасное женское лицо. Оно смотрело с недоумением и широко крестилось, обратив глаза на старые, неподвижно висевшие в пыльном воздухе хоругви и закоптелые иконы.
   - Миленькой, а, миленькой! - тихо обратилось бледное лицо к молившемуся тут же стрельцу.
   - Что, матушка Федосья Прокопьевна?- отозвался он.
   - Помоги мне, миленькой, встать и помолиться.
   - Сичас-сичас, матушка.
   Стрелец бережно приподнял арестантку за руки. Зазвенели ножные кандалы.
   - Спасибо, миленькой братец.
   Колодница при помощи стрельца вылезла из телеги и стала на колени. Глядя на хоругви и на голубое небо, она горячо молилась и плакала. К ней подошли дети, что не могли протолпиться в середину серой массы, и с бо-
   548
  
   язнью глядели то на ее бледное, нежное лицо, то на заржавелые кандалы.
   - Молитесь и вы, деточки,- обратилась к ним колодница,- ваши молитвы скорее дойдут до бога.
   Дети, косясь на нее, крестились и кланялись. Из толпы доносились скрипучие, надтреснутые голоса старенького попика и такого же старенького пономарика. "Услыши ны, боже, спасителю наш, и сущих в мори далече..."
   - О-о-о! - стонала толпа, колотя себя двумя пальцами по запотевшим лбам и подтянутым голодом животам и колотясь этими лбами оземь...
   Наконец молебствие кончилось. Попик, передав дьячку кадило и книгу с крестом, нагнулся к пучку ржи, на вершине которой виднелось несколько помятых и как бы завязанных узлом колосьев. Мужики серьезно и сдержанно, а бабы со страхом и крестясь смотрели, что будет делать поп. Вот-вот он дотронется до "залома"... Вот-вот он ударит его оземь, скрючит, расшибет.
   Но старый попина знал свое дело, не впервой-су! Он завернул руку епитрахилью и схватил "залом"...
   - О-о-ох! - вскрикнули в ужасе бабы и попятились.
   - Не вой, бабы, брысь! - накинулись на них мужики. Но хитрый попина, "уж и попина же, братцы! У-у! Дуй ево!", разом как рванет пучок ржи, так с корнем и вырвал. Все так и ахнули! А-ах! Н-ну! Уж и ловок же старый пес... Тьфу, окромя ево священства!.."
   Между тем тут же другие мужики выкопали яму в аршин глубиною.
   - Копай глыбче, братцы, глыбче!
   - Чтобы не тово, не выцапался аспид...
   - Будет, братцы, не выцапается,- успокаивал их поп.
   - Ну, будя так будя.
   Попина, пошептав и трижды сплюнув на запад - "в самую морду нечистому,- пояснял дьячок,- потому бес николи же на востоце не стоит, не смеет, и все на запад солнца",- швырнул "залом" в яму.
   - Да зольцой, батька, зольцой из кадила присыпь яво, крепче будет,- просили мужики.
   Попина взял кадило, потрусил над ямой золой...
   - В зенки яму, анафеме,- пояснял пономарище-старец.
   - Да уголек, родной, с огоньком вкинь в яму-то,- упрашивали мужики,- огнем яму святым в буркалы-те.
   Попина и уголек из кадила вкинул в яму: таков поп, каков приход...
   550
  
   Засыпали яму золой, затоптали ногами, поплевали все на насыпь и на запад. А тут и кол осиновый готов.
   - Вколачивай, братцы, кол-от в спину яму, аспиду никонцу, щепотнику.
   Вколотили и кол в землю.
   В этот момент из Боровска послышался ямской колокольчик. Все оглянулись. По дороге скакала тройка, сопровождаемая парою всадников. Пыль стлалась клубами по полю.
   - Гонец царской, братцы,- послышалось в толпе. Все знали, как ездят царские гонцы. "Кому бы быть? Откедова гонит? Не с Крыму ли, от самого ханишки, а может, из Черкас?"
   Тройка приблизилась. Толпа расступилась перед конными. Но дальше проезду не было: на самой дороге стояла этапная телега, а около нее в черной одежде женщина... Виднелось только бледное лицо.
   В телеге ямской, с переплетом и верхом, что скакала от Боровска, сидел русый запыленный и загорелый средних лет мужчина в боярском одеянии.
   Бледная колодница, увидав его, невольно всплеснула руками.
   - Федюшка! Братец!
   - Федосьюшка! Сестрица! Родненькая!
   Гонец выскочил из телеги и стремительно бросился к колоднице... "Голубушка! Мученица!" - "Братец! Соколик!" - "Куда тебя, родная?" - "В Боровск, в земляную тюрьму..."
   Это был брат Морозовой, Федор Соковнин, возвращавшийся из Малороссии, от Дорошенка. Он обхватил сестру и страстно стал целовать ее... "Сестрица моя! Ягодка!"
   - Ох, братец! Ох, не целуй меня... мне нельзя! - силилась защититься бедная женщина.
   - Федосьюшка! Светик!
   - Я не Федосьюшка... братец! Ох! Я сестрица Феодора...
   - Господи, что это такое!
   Он зарыдал и, припав головой к плечу несчастной сестры-мученицы, плакал голосом. Глядя на него, и бабы плакали.
  
  

XVIII. В земляной тюрьме

  
   Чем дальше, тем в большее ослепление впадали московские власти и, видя бессилие своих жестоких мер, теряясь во мраке своего собственного безумия, приходили в ярость. Они чувствовали, что нравственная власть выскользала из их рук, почва уходила из-под ног, одни жестокие ошибки вели к другим, еще более жестоким и непоправимым, и, как люди с похмелья, которые прибегают к той же отраве, чтоб опохмелиться, забыться в одурении, они бросались в омут того же опьянения, в омут безумной жестокости и преследования. Началась буквальная травля двуперстников, "псовая облава на христиан", как выражались сами двуперстники.
   "Времена Диоклетиана настали!" - кричали на площадях и по базарам уцелевшие ученики и ученицы Аввакума и Мелании.
   "Нероновы свещники из христианской плоти возжигают на Болоте освещения ради тьмы кремлевския!" - возглашалось на Красной площади при виде срубов на Болоте и у Лобного места, где должны были жечь и жгли непокорных.
   А непокорные, как бабочки ночью, "аки метыли на лампаду", шли на этот огонь.
   В Боровск, кроме Морозовой, свезли и заключили в земляную тюрьму Урусову, Акинфеюшку и инокиню Юстину. Верный раб Морозовой, Иванушка, уже чах там в другой мрачной яме.
   Мать Мелания с своей боярышней Анисьюшкой не замедлила явиться и в Боровск. Стрельцы, караулившие земляную тюрьму, были тотчас же обращены матерью Меланиею в "своих", и, когда из Москвы явились "волци" с розыском, чтобы найти наконец этого "беса полуденного", вту "ведьму Малашку", часовые вытерпели пытку, а не выдали "матушку", которая спрятана была под полом самой караулки.
   Прядь волос из прекрасной косы Морозовой стала для "верующих" святынею, и золотистые волосы ее раздавались достойным на "вечное поминовение", носились на груди с крестами, зашивались в ладанки, словно святые реликвии.
   Стрелец Онисимко, целовавший закованные в железо ноги Морозовой, стал коноводом всего своего стрелецкого полка, с которым впоследствии этот самый Онисимко, уже
   552
  
   в царение Софьи Алексеевны, чуть все московское государство не поставил вверх дном.
   А Аввакум из своей пустозерской земляной тюрьмы то и дело рассылал свои зажигательные письма, вроде "Всем нашим горемыкам миленьким", или "Старице Меланин с сестрами и с подначальною Анисеею", или "на крестоборную ересь".
   Хотя земляная тюрьма в Боровске отличалась всеми ужасами подобного рода мест заключения того безжалостного века, хотя она была сыра и темна, как могила, и кишела всякими гадами, однако узницы в Боровске чувствовали свое положение с менее жгучею и разъедающею остротою, чем в Москве: в Москве они находились в одиночном заключении и чувствовали себя заживо погребенными; здесь, в Боровске, в одном помещении их находилось четыре узницы: Морозова, Урусова, Акинфеюшка и Юстина. Они могли говорить и молиться вместе, а если одна из них заболевала, то другие ходили за ней. Они проводили дни и ночи в молитвах, в пении гимнов, в воспоминаниях и рассказах о своей прежней жизни. Но что особенно громадные удобства представляло в воровской тюрьме, так это то, что когда трое из узниц ложились спать, то четвертая не спала и отгоняла от них крыс и мышей, постоянно бегавших по темнице. Но и кроме того, была еще хорошая сторона подземной жизни в Боровске - это то, что Акинфеюшка была оживляющею силою этой маленькой подземной общины. По призванию странница, много побродившая по святым местам, хотя сама еще была молода, Акинфеюшка целые дни, бывало, рассказывает о том, как она ходила в поклонение угодникам в Киев, в Соловки, в Казань, в Новгород, что видела там, что испытала. В этих рассказах высказывалась вся ее поэтическая, мечтательная душа. Часто вспоминала она, как четыре или пять лет тому назад, возвращаясь из Киева, она вместе с другими странницами зашла в Гадяч в гости к Оленушке, бывшей княжне Долгоруковой, а в то время гетманше Брюховецкой, и как в ту пору черкасы привезли тело убитого мужа Оленушки вместе с другими мертвыми телами. Рассказывая о Малороссии, она часто повторяла, что это "рай земной". Рассказы ее заменяли для узниц общество людей, и свет, и солнце, которое не заглядывало в их темную, глубокую темницу.
   С другой стороны, инокиня Юстина много рассказывала о разных монастырях, в которых она жила с молодых лет, меняя один монастырь на другой, чтобы лично на себе
   553
  
   испытать, в каком из них старицы жили наиболее суровою жизнью. Это была личность энергическая, характер, закаленный в лишениях. Она сама истязала свое тело, и оно становилось еще выносливее; она спала, подкладывая под себя булыжник.
   Но сообществом Юстины недолго пришлось пользоваться нашим узницам. Она раньше других покончила свое земное существование, и покончила насильственною мученическою смертью, спасая других, сидевших с нею в заключении, от гнева властей.
   Дело было таким образом. Мать Мелания, которую узницы называли "равноапостольною", принесла Морозовой и Урусовой еще одно письмо от неутомимого Аввакума из Пустозерска. В письме было обращение и к Акинфеюшке. Послание это произвело на узниц впечатление чудного весеннего дня с теплом и зеленью, пением птиц и шепотом листьев - весеннего дня, внесенного божественною силою в их мрачное подземелье.
   - "Аз протопоп и юзник о господе,- взывал между прочим пустозерский фанатик,- молю вы, другов моих сердечных, стойте и не унывайте о житии прежде бывшем. Вем, друг милой, Феодосья Прокопьевна: жена ты была боярская, Глеба Ивановича Морозова, вдова честная, в верху чина царева близ царицы. Дома твоего тебе служащих человек с триста; у тебя же было крестьян 800, имение в дому твоем на 200000, или на полтретья было. У тебя же всему сему был наследник, сын Иван Глебович Морозов. Другов и сродников в Москве множество много. Ездила к ним на колеснице, еже есть в карете драгой и устроенной мусиею и сребром и аргамаки многи 6 и 12 с гремячими чепьями. За тобою же слуг, рабов и рабынь грядущих 100 или 200, а иногда человек и 300, оберегая честь твою и здоровье..."
   Морозова остановилась на этом месте письма. В отверстие, проделанное в тюрьме для света и около которого она читала Аввакумово послание, что-то заглянуло.
   Морозова всплеснула руками.
   - Литвинушка! Песик миленькой! Как ты сюда попал! - воскликнула она радостно.
   В оконце просунулась собачья морда и тихо, жалобно и радостно визжала.
   - Литвин, Литвинушка!- обрадовалась и Урусова.- С Москвы прибег, бедненькой.
   Собака лизала протянутые к ней руки. Все были ей рады, как дорогой гостье.
   554
  
   - И как она дорогу нашла сюда! - дивилась Акинфеюшка.- Как узнала, что вы тут?
   Снаружи послышался окрик на собаку. Собака завизжала; ее отогнали от оконца.
   - Вот звери-те добрее людей,- заметила Юстина.
   - Не говори, матушка,- тихо возразила ей Морозова,- и люди добры, а ежели и творят зло, то творят волю пославшего, вот хоть бы и с нами.
   Она поднесла письмо к свету и снова начала читать
   - "Пред ними же лепота лица твоего сияла, яко древле во Израиле святые вдовы Июдифы, победившие Навходоносорова князя Олоферна. И знаменита была в Москве пред человека, яко древняя Деворра во Израили, Есфирь, жена Артаксеркса. Молящу ти ся на молитве господу богу, слезы от очей твоих, яко бисерие драгое, схождаху. Из глубины сердца твоего воздыхания утробу твою терзаху, яко облацы воздух возмущаху. Глаголы же уст твоих, яко камение драгое, удивительны пред богом и человеки бываху. Персты же рук твоих тонкостны и действенные великий и меньший и средний в образ трех ипостасей; указательный же и великосредний в образ двух естеств божества и чело- вечества Христова сложа, на чело возношаше, и на пуп снося, на обе раме полагаше и себя пометая на колену пред образом Христовым, прося отпуска грехов своих и всего мира. Очие же твои молниеносны держастася от суеты мира, токмо на нищих и убогих призирают..."
   Морозова чувствовала, что при этих словах щеки ее заливает краска. Она вспомнила, как ее молодые глаза, эти "очие молниеносны", не на одних нищих и убогих смотрели... Как часто бывало, когда она уже овдовела, глаза ее украдкой смотрели из кареты, из-за задернутой тафты, на красивые лица добрых молодцев, как сердце ее ныло без ответного взгляда, которого она, как "честная вдова", в то же время и боялась, и стыдилась... Хотя она все потом сказала Аввакуму, как узнала его и стала его духовной дочерью, но разве можно рассказать все, все, что переживает молодое женское сердце! Она и не сумела бы этого рассказать, этого словами не передашь... А сказывала только Аввакуму на духу, что "во всем грешна", что и "око ее соблазняло ее"... но как, когда, где, на кого глядело ее око с тайною страстью, что при этом на сердце было, что думалось, этого женщина даже себе не говорит, не то что попу на духу... "Ах, это око!.."
   - Что же ты, сестрица, остановилась? - вывели ее из задумчивости.
   555
  
   - Сейчас, сейчас, Дунюшка! "Нозе же твои дивно ступание имеют: до полуночи с Анною Амосовною, домчадицею своею, тайно бродила по темницам и по богадельням, милостыню от дома своего нося, деньги и ризы потребная комуждо неимущему довольно, овому рупь, а иному десять, а инда пятьдесят рублев и мешок сотной. Напоследок же сына своего, Ивана, принесе богу..."
   При этом Морозова перекрестилась и вздохнула. Перекрестились и все остальные.
   - "...принесе богу православия ради еже есть: скончался скоро отрок от великия печали, егда отступники с тобою разлучили. Ты же ни мало от подвига уклонися, ни усумнеся, но и паче простирашеся к обличению врагов креста Христова и разорителей догматов святыя церкве. Они же тя, яко зверие дикий, терзаху на пытке, руце твои и плоть рваху и сестру твою, княгиню Урусову, Евдокию Прокопьевну..."
   Урусова радостно перекрестилась.
   - "...также мучили на пытке. И Акинфеюшку Данилову..."
   - Батюшка! Светик мой! И меня не забыл! Господи. Акинфеюшка вскочила с соломы, на которой сидела у ног Морозовой, и, упав на колени, стала молиться и класть поклоны.
   - "И Акинфеюшку Данилову с вами же пытали и кнутом били. Приглашаху еретики, у пытки стоя: "Отверзите-ся знамения Христова и пять перст от святых преданных в руке не слагайте; но приимите извол государев три перста и запечатайте себя антихристом, богом нашим, мы же к вам милостивы будем". Вы же, троица святая, Феодосия, в Евдочия, и Акинфия, умрети изволиша Христа ради и не послушаша духа противного. В муки ввержения быша без чести обнаженным телесем и раны прияша. Тоже чепьми окована быша и во юзилищах мучени много времени быша. Таже всех вас и с иными, страждущими Христа ради, обще живых в землю вкопали, и инии отцы и братия наша огню предани быша. Молю вы о господи, детки мои духовные, святии и истиннии раби Христовы: бог есть с нами, и никто же на ны! Кто может нас разлучити от любви Христовы? И сам диавол не учинит ничево стоящим и держащимся за Христа крепце. Что воздам вам, земнии ангели, небеснии человецы? О святая Феодосия и блаженная Евдокия и страстотерпица Акинфия, мученицы и исповедницы Христовы, делателие винограда Христова! Вертоград едемский вас именую и Ноев славный ков-
   556
  
   чег, стоящ на горах Араратских, светлии и доблии мученицы, столпи непоколебимии! О камение драгое, акинф, и измарагд, и аспис! О трисиятельное солнце и немерцающие звезды! Кто не удивится и кто не прославит терпение и мужество ваше против козней врагов и разорителей церковных? Не стени разоряют, но законы. Не токмо осуждены будут в век грядущий жиды, иже господа убиша, плоть его терзавше, на крест пригвоздившее, оцтом и желчию напоиша и копием в ребра прободше, апостолов побивше и богу не угодивше, якоже никонияне жертву духовную опровергоша и духа святого глаголют не истинна быти, но просто животворяща, а вся церковная, духом святым преданная, отмещут и зле развращают, на плотское мудрование сводят. Кольми суть паче жидов осудятся, понеже невидимого бога борют. Тамо видимую плоть терзаху, зде же невидимый дух святый воюют их же грехи и мученическая кровь загладити не может. Так Златоустый пишет на послание апостольское в беседах, нравоучении обличая схизманики, еже есть раздирающие церковь, яко же, ныне видим, творят никонияне; вся богом преданная и святыми отмещут, да говорят сами диаволом научени: "Как бы нибудь, лише бы не по-старому". Ох, собаки! Что вам старина та помешала? Разве то тяжко, что блудить не велят старые святые книги? Блуд, собака!.."
   Вдруг тихо, осторожно скрипнул тюремный засов.
   - Ох, господи! Кто это?
   - Неурочный час... розыск... прячь письмо, сестрица...
   В дверях показалось знакомое Морозовой лицо московского подьячего из розыскного приказа, красное угреватое лицо "людоеда" Кузмищева, как его величала вся Москва.
   - Что вы читали? - спросил он, взглядываясь со свету в темноту.
   Все молчали. Слышно было тихое шуршание бумаги: это Морозова комкала у себя за спиною Аввакумово послание.
   - По указу его царского пресветлого величества доказывайте, что читали? - повторил свой вопрос "людоед", приближаясь к Морозовой.
   - Молитву читали,- смело отвечала за всех Юстина.
   - Не молитву, воровское письмо! - громко сказал подьячий.
   - Мы не воры! - также резко отвечала Юстина.
   Но не научившаяся притворяться Морозова выдала себя: шорох бумаги и смущение обличили ее... Подьячий схватил ее за плечи, потом за локти...
   557
  
   - Владичица! Что ж это!.. Ах!..
   Письмо уже было в руках "людоеда"...
   - А! Молитва-ста...
   Но в один миг Юстина наскочила на него, вырвала из рук его письмо и, скомкав комом, засунула себе в рот. Подьячий кинулся на нее: завязалась борьба... Сильная привыкшая ко всему монахиня, защищая свой рот, который силился разодрать "людоед", чтобы достать дорогое для него поличное, так хватила своего противника, что тот навзничь повалился на солому.
   Предательское письмо было проглочено мужественною инокинею...
  
   ....................................................................................................................
  
   Через несколько дней, рано утром, узницы были разбужены стуком топоров. Слышно было, что около их тюрьмы что-то строили. Какой-то веселый плотник пел фальцетом:
  
   Построю я келью со дверью,
   Стану я богу молитца,
   Штоб меня девки любили,
   Крашоныя яйца носили,
   Тили-тили-тили-тили-тили;
   Грушевым квасом поили...
  
   - Что ты, дьявол, разорался! Али не знаешь, каку хоромину-ту ладим,- останавливал певуна другой голос.
   - Знаю, амбаруха аховая, ешь ее мухи!
  
   Вили-вили-вили-вили-вили -
   Толченыем луком кормили...
  
   - То-то, слякоть эдака! А он ржет, жеребец!
   - Ржу, потому за хоромину эту боярин денег дал... есть на что жеребяткам хлебушка купить, а то вон с голоду попухли...
  
   Э-эх - толченыем луком кормили...
  
   Морозова выглянула в оконце и перекрестилась: она узнала, что это за хоромину строили... Делали два сосновых сруба, в расстоянии не более сажени один от другого, словно бы это готовили обшивку для колодцев. Тут же навалены были десятки снопов ржаной соломы.
   - Что, сестрица?-тревожно спросила Урусова, по лицу сестры поняв, что там строится что-то необыкновенное.
   - Горенки нам строят,- с горькою усмешкою отвечала Морозова.
   558
  
   К плотникам подошел подьячий Кузмищев.
   - Живей, живей, ребята! - понукал он.- Чтобы к полдню было готово.
   - Добро-ста,- отвечал певун, почесывая в затылке,- стараемся для вашей милости.
   Узницы попеременно выглянули в оконце. Взгляд Юстины встретился со взглядом подьячего. Последний отвернулся.
   - Видели, сестрицы, что нам припасают? - тихо спросила Морозова.
   - Видела, матушка,- отвечала Юстина.
   - И слышали, что подьячий сказал?
   - Слыхали, к полудню: полдничать хочет "людоед" мясцом нашим.
   - Так надо бы нам, сестрицы милые, подумать о душе,- продолжала Морозова.
   - Всю жисть, матушка, думали о ней,- снова отвечала за других Юстина.
   - А все же подобает по закону исправу учинить на отход души.
   - Знамо, помолимся господу.
   - Помолимся по церковному преданию: канун отпоем по душам нашим, а там простимся.
   - Да,- сказала, как бы про себя, Акинфеюшка,- в путь-дороженьку снарядиться надо... А долга дорога та, далеко иттить будет, дале, чем до Киева.
   Морозова стала петь отходную. За нею повторяли и остальные узницы. Чистый, серебристый голос Урусовой часто срывался и дрожал, как слабо натянутая струна, но зато голос сестры ее, ровный, твердый, за душу хватающий, постоянно, казалось, крепчал грудными, глубокими нотами.

Другие авторы
  • Теплов Владимир Александрович
  • Ножин Евгений Константинович
  • Мошин Алексей Николаевич
  • Милькеев Евгений Лукич
  • Анненков Павел Васильевич
  • Гольдберг Исаак Григорьевич
  • Энгельгардт Егор Антонович
  • Фельдеке Генрих Фон
  • Глинка Сергей Николаевич
  • Бернет Е.
  • Другие произведения
  • Успенский Николай Васильевич - Литературные успехи Г. И. Успенского
  • Сологуб Федор - Публицистика разных лет
  • Брюсов Валерий Яковлевич - Из Янки Купалы
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Очерки из крестьянского быта А. Ф. Писемского
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна - Переписка А. П. Чехова и Т. Л. Щепкиной-Куперник
  • Зелинский Фаддей Францевич - Осада Коринфа (Байрона)
  • Неизвестные Авторы - Лечебник
  • Костомаров Николай Иванович - Богдан Хмельницкий данник Оттоманской Порты
  • Плеханов Георгий Валентинович - Довольно ли?
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Голубая подкова
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 361 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа