Главная » Книги

Крашевский Иосиф Игнатий - Граф Брюль, Страница 13

Крашевский Иосиф Игнатий - Граф Брюль


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

; - Наверное, - отвечал Людовици.
   - В таком случае я не могу подъезжать к своему дому и скроюсь у тебя, или же пешком пройду домой.
   - Последнее я бы не советовал, - прервал советник, - в теперешнее время даже за прислугу нельзя поручиться; кто-нибудь может донести.
   Сулковский задумался, а потом горько засмеялся.
   - Это смешно! - воскликнул он. - Кто бы смел сказать сегодня поутру, что в Дрездене мне негде будет безопасно переночевать!!! Но если уж так плохо мне приходится, - помолчав с гордостью, сказал он, - в таком случае я никого не стану подвергать опасности. Почтенный Людовици, потрудись только отослать лошадь на почту, я пойду пешком и сам поищу себе места, а потом посмотрю, что предпринять.
   Проговорив это, Сулковский повернул коня и закутался плотнее плащом.
   Людовици поехал вперед, а граф сгорбился в седле и с видом слуги, который следует за своим господином, ехал сзади мелкой рысью. Они приблизились к воротам. Действительно, там стояли часовые, но советник назвался вымышленным именем, и они благополучно въехали в город: даже почти никакого внимания не было обращено на двух всадников. Они уже отъехали несколько шагов, как к ним подбежал солдат.
   - Откуда господин едет? Не из Пирны ли?
   - Да, из Пирны, - ответил советник.
   - Ничего вы там не слыхали о графе Сулковском, который именно сегодня должен был туда приехать?
   - Как же, слышал, - воскликнул добродушно Людовици, повертываясь на седле к солдату, - гостиница "Под Короной" уже занята для его сиятельства, но приехал курьер с известием, что граф только через два дня выедет из Праги.
   Солдат отошел довольный, что они избавлены от бдительной ночной стражи, а советник и граф отправились дальше. В городе еще не утих шум, как всегда во время карнавала. Возле старой почты Сулковский слез с коня и оставил его Людовици, шепнув последнему несколько слов, и в задумчивости пошел пешком к дому. Он не сомневался, судя по расспросам у ворот, что все слышанное им от советника, была правда; с большими предосторожностями он стал пробираться к дому. Он даже колебался, не лучше ли ему переночевать в другом месте, но гордость не допустила его скрываться, как виновному. Главным для него делом было, как бы войти так, чтобы прислуга, которой он не доверял, не заметила. Давно отвыкнув от подобных тайных прогулок и укрывательств, Сулковский сразу ничего не мог придумать. С странным чувством он присматривался к тому, что делалось на улицах, встречал своих знакомых, проезжающие экипажи и видел все это движение и шум карнавала; мимо него проходили чиновники и служащие знакомых ему вельмож, которых ему не раз случалось видеть; а они, конечно, не догадывались, что этот человек, завернутый в плащ, тот самый, перед которым они недавно падали на колени. Сулковскому собственное свое положение казалось сказочным; все эти приключения представлялись ему каким-то сновидением, а угрожавшая опасность одною мечтою; он сердился, что ему приходилось верить, что все это правда. Он сравнивал то положение, которое он занимал, с угрожавшим упадком и не понимал, каким образом это могло быть на самом деле...
   Под господством этих мыслей он как-то смелее подходил к своему дворцу; уже будучи недалеко от него, граф заметил сновавших взад и вперед людей, как будто кого-то поджидавших; эти фигуры, скрывавшиеся за углом, подтверждали, что его подстерегали. При каждом приближающемся экипаже они выскакивали и присматривались к проезжающему экипажу. Сулковский пробрался в боковую улицу и сам не знал, что ему делать. В эту минуту он вспомнил одного человека, которому он мог довериться; это был иезуит, отец Фоглер, прежний духовник короля; человек уже старый, по-видимому, добровольно уступивший место отцу Гуаринй. Он жил, не вмешиваясь ни в какие дела, редко показывался при дворе, постоянно сидел дома, углубившись в книжки. Он когда-то был любимцем короля, но лишился его милостей, потому что не умел забавлять и не старался ему нравиться. Это был человек молчаливый, суровый, но трудолюбивый и к тому же скрытный и таинственный. У Сулковского он был домашним священником и его духовником; граф пользовался его благосклонностью. Однако, несмотря на то, что Фоглер жил, по-видимому, в стороне от всех интриг, но отца Гуаринй как будто побаивался и оказывал ему большое почтение. Фоглер не скрывал, что он презирает Брюля, и хотя говорил мало, но видно было, что ему очень не по вкусу были описанные нами придворные дела. Теперь Сулковский припомнил, что перед выездом Фоглер его уговаривал не оставаться долго в отлучке и предостерегал не слишком доверяться тем, которые ему выказывают большую привязанность. Фоглер, должно быть, обо всем случившемся знает. Графу пришлось пробираться по старому рынку и по многолюдной Замковой улице, недалеко от которой жил иезуит; он завернулся в плащ и старался идти в тени около домов, чтобы не быть узнанным. Экипажи и пролетки ехали к замку.
   Он встретил портшез Брюля; при этой встрече он ощутил какое-то чувство горечи, которое ему первый раз в жизни пришлось испытать; неизвестно, почему ему пришла на мысль та уличная сцена, когда везли на осле Эрреля и ему подумалось, что его постигла участь этого несчастного журналиста.
   Дом, в котором жил Фоглер, принадлежал к замковым строениям; но вход в него был с боковой улицы, теперь совершенно неосвещенной. Парадные двери еще были отворены, но по лестнице ему приходилось идти ощупью. Он знал, что Фоглер занимал второй этаж; наконец, в темноте он нашел двери, в которые он позвонил. Закрыв лицо, он ожидал долго, пока ему не отворили; на пороге показался мальчик с огарком в руке.
   - Патер Фоглер дома?
   Мальчик со страхом присматривался к незнакомцу и не знал, что отвечать.
   - Дома патер Фоглер? - повторил граф громче. - Очень важное к нему дело, очень важное. Дома ли он?
   Наконец, мальчик, ничего не отвечая, оставил отворенными двери и сам убежал со свечкой. Через минуту он вернулся и указал рукой, что можно войти. Сулковский, не сбрасывая плаща, быстро вошел в комнату. Это была комната ученого. Посреди стоял стол, заваленный фолиантами; по стенам полки, на которых в большом беспорядке лежали кипы бумаг. На столе горела лампа с абажуром. Против нее сидел в кресле, обитом кожею, худой человек высокого роста, сгорбленный, лысый, с прищуренными глазами. Он, казалось, очень был удивлен этим ночным посещением; он уставил свои слабые глаза на вошедшего, который был еще закутан. Когда мальчик затворил за собою двери, то Сулковский снял с головы покрывало, открыл лицо и приблизился к отцу Фоглеру; тот схватил его за руку и вскрикнул от удивления.
   - Тише! - произнес Сулковский.
   Фоглер молча обнял его, усадил на диван, но прежде вышел в переднюю дать мальчику надлежащие наставления. Граф, опершись на стол, задумался.
   - Я вижу, - сказал иезуит дрожащим голосом, - что вы все уже знаете, хотя у нас здесь никто ни о чем не догадывается. Вас никто, никто не видел?
   - Прямо с дороги я пришел к вам, - отвечал граф. - В Пирне я узнал о заговоре; подтверждение о нем я от вас слышу. Так значит все правда? Значит они осмелились?
   Фоглер пожал плечами.
   - Да, все это так; ваши хорошие приятели поджидают вас с этой неожиданностью, - сказал он тихо, - и к королю вас не допустят.
   - Вот, я именно и хочу устроить им неожиданность и помимо их всех войду к королю! - воскликнул Сулковский. - Эти господа ошибаются; король мог подписать в моем отсутствии приговор, но если я его увижу и с ним поговорю только один час, я получу снова утраченную власть; а тогда... Тогда, - воскликнул Сулковский, вставая и грозно поднимая кулак, - я не пойду прочь, но те, которые осмелились посягнуть на меня!
   Он замолчал. Фоглер, сложив руки, поднял глаза к небу.
   - Теперь для меня главное, где можно переночевать, переждать завтрашнего дня, чтобы никто не знал о моем приезде. Вероятно, при дворе не отдан приказ не допускать меня, а я по праву и по закону имею доступ к его величеству во всякое время. Этого никто не смеет запретить мне. В одиннадцатом часу король обыкновенно один, там Брюля не бывает.
   Фоглер со вниманием слушал графа, не показывая вида, каким он находил этот план.
   - Вам нечего терять и вы должны испробовать все средства.
   - Отважитесь ли вы дать мне ночлег? - с улыбкой спросил Сулковский.
   Не колеблясь, Фоглер отвечал:
   - Пожалуйста; только вам неудобно будет, но мое жилище к вашим услугам. Вы здесь в безопасном месте; потому что никто меня не посещает. Расположитесь поудобнее, граф; да поможет вам Бог в вашем деле.
   У Сулковского глаза заблистали.
   - Если мне удастся увидеться с королем, я уверен, что мое дело выиграно...
   - Дай-то Бог! - прошептал Фоглер.
   На другой день Брюль узнал через Геннике, что Сулковский приедет только через два дня. В Прагу был послан тайный агент, чтобы следить за графом.
   Между тем, для всех во дворе заговор был строгой тайной, а королева графиню Сулковскую приветливо принимала, так что та ни малейшего предчувствия не имела о несчастии. Король снова приобрел свое хорошее расположение духа, а карнавал, как в прежнее время, проходил очень весело.
   Рано поутру министр явился во дворец, принял все нужные распоряжения и, оставив отца Гуарини при короле, сам вернулся домой. Здесь переодевшись (этикет требовал менять платье несколько раз в день), он отправился к графине Мошинской. Теперь он у нее был как дома. Муж ее несколько месяцев тому назад умер и она осталась вдовушкой, так что Брюль мог быть уверен, что она ни свое сердце, ни руку не отдаст другому. Его нежные отношения к прекрасной графине не были тайной. Каждый день у них происходили совещания, а по вечерам, если у Брюля был прием, она приезжала к нему. Если Геннике приходилось сообщать что-нибудь важное, то он всегда искал его у графини. И в этот день Брюль пришел к ней отдохнуть.
   Мошинская лежала с книжкою в руках; она была еще в трауре после мужа; ей был к лицу этот наряд, она была еще прекраснее и величественнее. Увидав входящего Брюля, она еще издали закричала ему:
   - Ну, что же Сулковский приехал? Он тут?
   - Нет еще, из Пирны дали знать, что он едва через два дня прибудет.
   Прекрасная Фридерика с неудовольствием покачала головой.
   - Это что-то не так, - произнесла она, - что-то подозрительно. - Мне говорила его жена, что он должен вернуться не позже завтрашнего дня.
   - Кто же мог бы ему дать знать? Это немыслимо! Никто ничего не знает!
   Графиня засмеялась.
   - Пересчитаем особ, посвященных в тайну, - сказала она, и на белых своих пальчиках стала высчитывать: - королева, графиня Коловрат, король, Гуарини, вы, Генрих, я, и, конечно, ваша жена. Этой, если бы даже не сказать, она сама бы догадалась; прибавим еще Геннике. Приходилось ли вам слышать, чтобы дело, поверенное восьми особам, оставалось тайной?
   Брюль покачал головой в размышлении.
   - Но хотя бы он узнал, уже все равно, ничто не спасет его. Королева так допекает короля Сулковским, что ради своего драгоценного покоя он отречется от своего любимца.
   Таким образом начатый разговор скоро перешел на другие предметы. Но Брюль, несмотря на внешнее спокойствие, немного был угрюм и задумчив. Около двенадцати часов он взялся за шляпу и хотел уходить, как вдруг раздался стук в двери и, не ожидая дозволения, вбежал Геннике, бледный как полотно. Его изменившееся лицо и быстрое внезапное появление означало происшедшую катастрофу. Графиня вскочила, Брюль подбежал к нему. Геннике не мог выговорить ни слова, глаза его бегали, как у сумасшедшего во все стороны.
   - Что с тобой, Геннике, да опомнись ты! - крикнул Брюль.
   - Что со мной? Сулковский вчера вечером тайно прибыл в город; в одиннадцать часов явился в замок и ни у кого не спрашиваясь вошел к королю. Отец Гуарини, который был там в это время, рассказывает, что король при виде вошедшего к нему Сул-ковского, побледнел как мрамор. Граф как ни в чем не бывало, преклонив колени, приветствовал короля в самых горячих выражениях, доложил, что первое его желание было упасть к стопам государя. Король растрогался и обнял его. Потом он начал весело рассказывать о своем путешествии, о приключениях и рассмешил короля... и таким образом опять вошел в свои обязанности, ни у кого не спрашиваясь. В эту минуту Сулковский находится у его величества; во дворце переполох; королева плачет, отец Гуарини ходит бледный... все погибло.
   Брюль и Мошинская взглянули друг на друга. Брюль, казалось, не был испуган, но страшно раздражен: он стоял с сжатыми губами.
   - Послушай, Геннике, ведь Сулковский не может же целый день там оставаться, - а я не имею охоты с ним встречаться; дай мне знать когда он уйдет! Нечего сказать, хорошо сторожили в воротах и хорошо исполнили мои приказания, - прибавил министр сухо.
   Он подошел к графине, поцеловал ее руку и, шепнув ей несколько слов, ушел вместе с Геннике.
   Сцена, описанная в коротких словах Геннике, действительно была любопытна. Появление дикого зверя не могло произвести большого переполоха во дворце, как неожиданный приход Сулковского, который прямо прошел к королю. Август на минуту совершенно остолбенел; ничего на свете для него не было тяжелее всяких ссор и упреков. Отец Гуарини, несмотря на всю власть над собою, не мог скрыть смущения. Сулковский, с притворной веселостью, на коленях приветствовал Августа и радовался, что наконец может лицезреть своего короля.
   Но Гуарини заметил, что Август ни слова не говорил, только усмехался. Сначала иезуит имел намерение остаться до конца разговора; но потом пришло ему на мысль, что он был обязан донести королеве о случившемся и сейчас же предпринять свои меры. Хотя король с беспокойством оглядывался, но Гуарини, прослушав около часа разговор, должен был удалиться.
   Сулковский говорил весело, с лихорадочным оживлением. Он хотя ни малейшим намеком не показывал, что он знает о том, что его ожидает, но можно было судить по его раздражению, по смелости, с которою он говорил с королем, что он ставит на карту свою последнюю ставку. Король казался испуганным и старался быть суровым; иногда он улыбался, но сейчас же опять возвращался к холодной сдержанности. Пока отец Гуарини присутствовал, граф говорил о делах и о своей поездке, но как только двери затворились за иезуитом, он переменил предмет разговора.
   - Ваше величество, - говорил он, - с неизмеримою грустью я спешил сюда; у меня было какое-то предчувствие, хотя, благодарение Богу, оно не оправдалось. Я служу с детства моему королю, до сих пор посвящал ему всю мою жизнь и готов отдать остальную; я успел приобрести милость и доверие, но совесть моя чиста, я не опасаюсь интриг моих врагов, если я имею их; но не думаю, чтобы они были, потому что я никому ничего не сделал худого.
   Король все слушал с принужденной важностью, что ни предвещало ничего доброго. Когда Сулковский поцеловал его руку, он совсем смутился, пробормотал что-то про себя, переступил с ноги на ногу, но не проговорил ни одного внятного слова. Граф все более горячился и говорил с увеличивающейся лихорадочностью.
   - Король мой, господин мой, в твое сердце я верю, как в Бога! Но хитрые интриганы злыми наветами и доносами могут лишить меня вашей доброты.
   - Ого! Ого! - прервал Август. - Здесь интриганов нет.
   - Но куда они не успеют втереться, под какой личиною они не скрываются! - продолжал, смеясь, Сулковский. - Ваше величество, я солдат и говорю по-рыцарски; под маскою я не умею прятаться. Много есть злых людей, а именно те, которые кажутся покорными и смиреннейшими, и есть самые опасные люди, властелин, король мой! Других я не хочу называть, но Брюль... Брюля нужно отстранить, или же он завладеет всем здесь, и удалит от его величества короля всех настоящих друзей, чтобы одному распоряжаться.
   Говоря так, граф смотрел в лицо короля, которое сначала покрылось яркой краской, а потом сделалось мертвенно-синее. Глаза Августа приняли дикое выражение, которое придает скрытый гнев. Сулковский знал, что нужно только раз побороть такое сильное раздражение в короле, любящем спокойствие, чтобы им завладеть; это раздражение никогда долго не продолжалось. Иногда король имел сильное желание разорвать связывающие его оковы, но едва попробовав свои силы, он отступал при твердом сопротивлении. Граф видел его не раз в таком положении и вместо того, чтобы испугаться, он сделался еще смелее.
   - Ваше величество, - воскликнул граф, бросаясь за королем, который попятился к окну, - вы достойно чтите память великого родителя, пусть он вам служит примером! Тот никому не позволял управлять собою, ни королеве, ни фаворитам, ни министрам, ни монахам. Он всем управлял. Король должен только кивнуть, захотеть, приказать и все замолчит, что бушует, тяготит и связывает... Нужно иметь смелость жить и властвовать, нужно пользоваться жизнью и властью, которую Бог даровал, нужно сбросить эти оковы.
   Король слушал, но казался все более и более испуганным; вместо того, чтобы дать какой-нибудь ответ, он закрыл уши руками и все далее и далее отходил от Сулковского. Граф зашел уже слишком далеко и отступить назад не было никакого смысла; как ему казалось, нужно было ковать железо, пока горячо.
   - Я чувствую, - говорил он дальше, - что дерзнул говорить смелые речи; но это ради преданности к моему королю, которого я хочу видеть столь же великим и счастливым, как его родитель. К чему ведет монастырская жизнь! Ваше величество, вы жаждете покоя, но вы его приобретете только славою и добрыми делами, как только вы энергично объявите свою волю. От таких непрошеных опекунов, как отец Гуарини и Брюль, нужно избавиться. Королева добродетельная, ваше величество, в скором времени отправимся покорять Венгрию, потому что король Карл II не долго проживет; а вы, ваше величество, только в походной жизни вздохнете свободно.
   Сулковский смеялся... Король пасмурно смотрел в окно; ни одним словом, ни движением он не выдавал своих мыслей. Он был, видимо, утомлен. На счастье, в эту минуту движение в коридорах возвестило обеденную пору, Август двинулся с места, вероятно желая идти к обеду без свиты. Сулковский подошел к его руке и горячо начал ее целовать. Румянец выступил на щеках короля. В эту минуту вошел гофмейстер двора и, застав графа, так чувствительно прощавшегося с королем, конечно, не мог не сомневаться, что фаворит останется в прежней милости; часть разговора королева подслушала, стоя у дверей с отцом Гуарини.
   Сулковский вышел, ослепленный и уверенный в том, что он все переделает по своему и что ему больше не грозит никакая опасность. С прежней своей надменностью он поздоровался с чиновниками и придворными и после короткого разговора с ними, он велел подать себе дворцовый портшез и отправился домой.
   По его мнению, дело было окончено. Он верил в сердце короля, видел, какая борьба в нем происходила, и был уверен, что победил.
   Дома он весело встретил жену, приказал Людовици созвать чиновников, после обеда принести бумаги и рапорты о всех делах. Потом он отпустил Людовици с тем, чтобы он до следующего дня выискал все пункты, наиболее обвиняющие Брюля, указывающие на злоупотребления, фальшивые счеты и недоимки. Для розыска этих документов нужно было посвятить всю остальную часть дня и всю ночь.
   Советник сейчас же удалился для выполнения полученных приказаний.
   Когда все это происходило у Сулковских, король сидел за обедом и почти ничего не ел; его уже настолько хорошо знали, что сейчас же были пущены в ход все верные средства. Фрош и Шторх уже стояли наготове, против стола, измеряя друг друга глазами, что означало скорое наступление битвы. Фрош, скорчившись, положил руки в карманы и даже не хотел взглянуть на Шторха, только раз или два кинул на него гордый взгляд; а Шторх, сжав губы, прищурив глаза, показывал на него пальцами и, вытянувшись, незаметно подвигался к своему товарищу. Его сдвинутые ноги не двигались, но, всем телом прижавшись к стене, он приближался к Фрошу, который, казалось, не обращал на него никакого внимания.
   Когда он уже так близко подошел к Фрошу, что приходилось пробираться между ним и стеною, он поднял вдруг колено и подбросил его вверх; Фрош вскрикнул, а король взглянул в ту сторону, и лицо его прояснилось.
   Обыкновенно их шутки начинались в молчании, но выразительной мимикой. Крик Фроша был началом войны на словах. Оба богатыря славились неистощимым остроумием, ежедневно забавлявшим короля.
   - Изменник! - воскликнул Фрош, встав против Шторха. - У тебя не хватает смелости вызвать на борьбу такого богатыря, как я, потому что ты знаешь, что я тебя стер бы в порошок, обратил бы в пыль и одним дуновением разнес бы твои нечистые остатки на все четыре стороны! Ты подкапываешься под меня подлостью, коварством, и потому тебя ожидает неминуемая кара!
   Шторх представился испуганным, униженным, причем глаза его так выворачивались, что видны были только одни белки; он вдруг бросился на колени, сложил руки, и будто молил о помиловании.
   Фрош не был этим тронут и бросился на согнувшегося Шторха, и случилось так, что он перескочил через голову последнего и повис на его плечах; Шторх схватил его за пятки и начал бегать с ним по комнате, а между тем, Фрош обеими руками бил его по плечам, и, наконец, схватил его за уши, и оба повалились на землю.
   Король, позабыв обо всем, начал усердно хохотать, стараясь ничего не пропустить из этого приятного зрелища; даже аппетит его вернулся, и он принялся жадно есть.
   Королева тоже притворно смеялась, хотя все это ее ничуть не занимало и на душе ее лежала большая забота.
   Вскоре Фрош и Шторх так уморительно играли, срывая друг с друга парики и бегая один за другим по углам.
   Все эти забавы с несколькими стаканами хорошего вина, видимо, поправили расположение духа короля, так что Жозефина не сомневалась, что после обеда можно будет приступить к делу, которое не терпело отлагательства.
   Брюль с отцом Гуарини ожидали в королевских комнатах. Министр не решался брать на себя отдавать приказания в случае появления Сулковского при дворе, объявить последнему, что король его не может принять.
   Было поручено камергерам, под каким бы то ни было предлогом, не допускать графа. Началась решительная битва; но слова Сулковского произвели на короля впечатление, так что неизвестно на чьей бы стороне осталась победа, если бы королева не услышала большей части смелых восклицаний и советов Сулковского.
   Как обыкновенно после обеда, Август уже собирался уходить в свой кабинет, чтобы там, затворившись, отдохнуть в своем халате и уже прощался с Жозефиной, ни слова ни упомянув о Сулковском, но она сама удержала его в кабинете.
   - Август, - воскликнула королева, - я слышала, что тебе говорил Сулковский и на какие дела он тебя склонял.
   - Где? Каким образом?
   - Я стояла у дверей, - прервала Жозефина, - и к счастью вышло, что я случайно в это время была там. Ты ангел доброты, но таким король не должен быть. Этот наглец осмелился оскорблять королевский трон, меня, тебя; он до такой степени забылся, что советовал тебе начать беспутную жизнь. Август, если нога этого человека останется во дворце, нас постигнет наказание Божие. И ты стерпел все эти речи?..
   - Ну, а что же? Как же? - спросил Август. - Это меня мучает. Мне нужно отдохнуть. Выгнать его... ну... выгнать!..
   - Отдай сейчас же приказания! Август послушно кивнул головой.
   Однако королева, не доверяя ему, послала тотчас за Гуарини и шепнула ему, чтобы он немедленно действовал.
   Брюль, смущенный и пасмурный, ожидал прихода короля. Увидав его, Август ничего не сказал, только с упреком покачал головой, погрозил пальцем и бросился в кресло. В эту же самую минуту вошел, усмехаясь, отец Гуарини.
   - Ах, нашлась наша потеря, ваше величество. Сулковский вернулся, значит рассудил, что искать счастья по свету для него нет надобности. Кому хорошо стоять, тому зачем двигаться? Ему здесь не нравилось, однако, вернулся, значит еще хуже в другом месте?
   Август закурил трубку и, указав на Брюля, произнес:
   - Вот этот виноват! А?.. Зачем впустили?.. Королева слышала, а он глупости болтал...
   - О, я не виноват, но нам кто-то, ваше величество, изменил! - воскликнул Брюль.
   - Делай, что хочешь, - произнес живо король, - не хочу ни о чем знать. Напишите распоряжение, подайте подписать, потом отошлите...
   - Но зачем этим терзаться! Зачем портить свое здоровье, расположение духа, ваше величество! - прибавил Гуарини. - Фа-устина поет сегодня вместе с Альбуци; они уже помирились и любят друг друга, как две нежные голубки.
   Август осмотрелся кругом и проговорил начальные слова какой-то оперной арии. Он уже имел намерение затянуть ее, но остановился и занялся трубкою. Отец Гуарини больше всех заботился, чтобы изгладить все следы неприятного случая и поэтому велел, чтобы тотчас внесли великолепный портрет, присланный из Венеции. Увидав его, король с восторгом вскочил с своего места и воскликнул:
   - А, che bello!
   И все неприятные мысли его исчезли.
   - Какая мягкость! Какая нежность!.. Какие краски! Сколько жизни! - повторял он, любуясь картиной; глаза его искрились.
   Через полчаса явилась Фаустина и просила позволения переговорить с королем о каком-то важном деле относительно театра; король согласился.
   Все удалились. В продолжение получаса она занимала короля веселым разговором; когда она вышла от него, Август провожал ее таким лучезарным взглядом, как будто на свете никогда не существовало ни министров, ни дел, ни малейших забот. Все тучки на его челе рассеялись.
   Но не так-то легко было рассеять беспокойство королевы и других особ, принадлежавших к заговору. Им хорошо была известна смелость Сулковского, привязанность к нему короля, далее, все средства, которыми он мог воспользоваться, зная привычки короля и, кроме того, между придворными у него было много приятелей. В тот же день часовые были расставлены возле дома Сулковского, у входа в оперу, у лестницы, ведущей в королевские покои; между тем, граф и не думал в этот день выходить из дому...
   Отец Гуарини ни на шаг не отступал от короля, королева была настороже. Брюль суетился, бегал, графиня Мошинская разъезжала, Геннике со своими подчиненными - Глобигом, Лоссом и Стаммером и вся плеяда секретарей и служащих Брюля рассыпались по городу, занимая назначенные места.
   Сулковский не обращал никакого внимания на все это движение, вполне уверенный в своей победе и приготовлял все пункты для обвинения своего противника. Граф был слишком уверен, что он все преодолеет тем сильным впечатлением, которое он произвел на короля.
   Жена его была далеко не так уверена в успехе и вечером поехала к королеве. Отцу Гуарини она должна была показать вид, что ничего не знает и не касается придворных дел.
   Графиня Сулковская в девушках была фрейлиною королевы и пользовалась ее милостью и, кажется, ничем не могла заслужить нерасположения Жозефины. Она вошла в комнату, где сидела королева, читая книгу духовного содержания. Графиня не знала, с чего начать разговор. Наконец, с почтительным видом, она начала с того, что пришла поделиться с нею радостью по случаю возвращения мужа; потом она переменила разговор и перешла к слухам, что как будто враги мужа ее стараются ему повредить.
   - Милая графиня, - прервала королева, - поговорим о чем ином, прошу тебя; я занята моими детьми, молитвой, искусством и не вмешиваюсь ни в интриги, ни в дела придворные, даже о них не хочу слышать.
   Еще раз графиня хотела заговорить о том же, но королева холодно заговорила:
   - Я ни о чем не знаю. Король никогда не спрашивает моих советов, и я не вмешиваюсь в его дела.
   Королева переменила разговор и начала о недавно окрещенном еврее, у которого она была кумой, потом о великопостной церковной службе. Графиня встала и с грустью попрощалась с королевой.
   Трудно было бы сказать, поверила ли она этому полному неведению королевою придворных интриг, но спокойно уехала домой, потому что привыкла верить своему мужу.
   Поздно вечером явился Людовици, но в дурном расположении духа, которое не предсказывало ничего доброго. Он пришел доложить, что в розыске бумаг он нашел непреодолимые преграды: то чиновников не нашел на своих местах, то старались избавиться от него под различными неправдоподобными предлогами, и поэтому ни в каком случае он не может приготовить бумаг к следующему дню.
  

IX

  
   Такие характеры, как Сулковский, до самой последней минуты не хотят ни знать, ни видеть, что им угрожает опасность. Ничто не отнимало у него уверенности в себе и надежды на будущее, ни холодный прием его жены у королевы, которая обо всем ему рассказала, ни те известия, которые принес Людовици.
   Ему казалось, что король был слишком привязан к нему, чтобы мог обойтись без него; к тому же он был уверен, что последний разговор не мог не произвести впечатления; а может быть даже сам не знал, на что рассчитывал, но оставался спокойным. Но графиня находилась в смертельной тревоге, хотя старалась не показывать этого. Скромная и боязливая, она имела понятие о том, что такое двор и придворная жизнь и что такое королевская милость. Она очень хорошо знала, что немилость в Саксонии, особенно если в этом принимают участие неприятели, никогда не кончается одним удалением от двора и изгнанием; за этим следовала под каким-нибудь предлогом конфискация имений, и часто вечное заключение без суда и без всякого основания. Сулковский, попав в немилость, всегда мог оставаться страшным для своих неприятелей, благодаря своим связям при австрийском, французском и прусском дворах; почему же не могло быть совершенно естественным опасение, что он может быть заключен в крепость, ради их личной безопасности?
   В такой тревоге графиня провела ночь, скрывая свои слезы и не желая отнимать мужество у мужа.
   Граф, напротив, был в отличном расположении духа, рассказывал жене, что он говорил королю и какое впечатление произвел своими словами; он хвалился, что успел порвать сети, расставленные ему неприятелями; что все придет в прежний порядок, и он удалит тех лиц, которые относятся к нему неприязненно, а королеву настолько отстранит, что она будет совсем безопасна.
   На другой день, 5 февраля, граф проснулся в обычном часу, оделся, и, по давнишнему обычаю, поехал в замок. Если бы граф был побольше догадлив и поменьше самоуверен, он легко бы заметил, что при его появлении во дворце все придворные многозначительно переглядывались; некоторые поспешно удалялись, а те, которые не могли избежать с ним встречи, были неразговорчивы и холодны.
   Сулковский, по обыкновению, прямо направился в комнаты короля, зная, где он находился в это время, но вдруг Левендаль очень вежливо остановил его, говоря, что король занят в своем кабинете важными делами и приказал, без исключения, никого не допускать.
   - Да, ведь это не может ко мне относиться, - воскликнул, засмеявшись, Сулковский.
   - Не знаю, - отвечал Левендаль, - это можно позднее выяснить, но теперь, извините меня, граф, я должен точно исполнять приказания и не имею права их обсуждать и самовольно отменять.
   Не желая унижать себя ссорой, Сулковский в надежде позднее отомстить ему за эту дерзость, свысока поклонившись, повернулся и ушел. Граф решил приехать еще во второй раз в одиннадцатом часу, когда король принимал всех. Сходя с лестницы, он заметил портшез Брюля и это его сильно укололо.
   - Однако, терпение, - сказал он сам себе, - немного терпения; это последние усилия этих господ. Потом не посмеют захлопнуть двери перед моим носом. Увидим!..
   Из замка он поехал в канцелярию Людовици и нашел его бледным и озабоченным.
   - Что же, бумаги приготовлены? - спросил он.
   - До сих пор не могу их отыскать. Собираю только те, которые прежде были приготовлены; чиновники относятся ко мне как-то подозрительно, ходят как ошпаренные: все это нам не может предвещать ничего доброго.
   - Я все понимаю очень хорошо, - сказал смеясь Сулковский. - Как же ты хочешь, чтобы тот, кто видит свою погибель, не потерял бы голову! Я еще не мог видеться с его величеством; мне донесли, что он занят делами. Должно быть происходит генеральное совещание о том, что сделать с Сулковским, который нарушил все их порядки.
   Он продолжал смеяться, а Людовици вздохнул, но графа не вывел из заблуждения. Потом Сулковскому пришло на мысль не поехать ли к Брюлю? По настоящему, министр должен был навестить Сулковского; это уклонение от встречи также можно было объяснить объявлением войны.
   - У него совесть нечиста, - подумал про себя граф, - не желает мне показаться на глаза, а, может быть, собирает свои узлы, предчувствуя отставку. Это верно, я не позволю ему здесь долго оставаться.
   В этот день Людовици был не разговорчив. Погруженный в раздумье, он показывал вид, что не слушает, что ему говорят, прохаживался и кряхтел. Сулковского это просто смешило. Не зная, что теперь делать, он решил, ради шутки, навестить графиню Мошинскую, чтобы узнать как она его примет и насколько будет напугана его приходом.
   Итак, он отправился к графине, но здесь его не приняли под тем предлогом, что слишком рано и барыня еще не одета. Граф возвратился домой, где его встретила жена в беспокойстве...
   Сулковский подшутил над ее страхом, и сказал, что он сейчас снова пойдет к королю. Она ничего не ответила на это. В одиннадцатом часу Сулковский опять поехал в замок. В приемных народу было много. Фрош и Шторх, которые при короле бывали такие потешные, теперь сидели усталые, вовсе нерасположенные к дурачеству. У Шторха болели колени от вчерашнего падения, а Фрош тоже был пасмурный, как ночь, оставался здесь только по обязанности, между тем, как сердце его и мысли пребывали у домашнего очага.
   Едва Сулковский приблизился к дверям королевских покоев, как подбежал паж и сообщил ему, что его величество у королевы. К королеве идти Сулковский не мог и не хотел; там нужно было просить приема, и он мог быть не принят; он прошелся несколько раз в приемной, не зная, что ему предпринять и, наконец, приказал подать свой портшез. Он не хотел тотчас же ехать домой, чтобы не испугать жены своим скорым возвращением. Этот второй отказ заставил графа поразмыслить; он догадался о существовании новой интриги, но все-таки не верил в могущие быть последствия; он решил, что терпением и твердостью пройдет все препятствия; выдержать свое настоящее положение, не выказать нетерпения, и он останется победителем.
   Ему нужно было проезжать возле дома Фаустины... Он заехал к ней. Он имел надежду разузнать от нее что-нибудь, зная расположение к ней короля. Уже в передней он услышал громкую болтовню на итальянском языке и хотел удалиться, чтобы не попасть в неподходящее общество, но вдруг дверь отворилась, и Амореволи, Монтичелели, Альбузи, Путтини, Пилай и еще несколько французов с криком и бранью высыпали на порог комнаты. Увидав Сулковского, они все замолчали, низко кланяясь. Их выгоняла Фаустина и теперь показалась сама; она также была удивлена при виде гостя, немного смутилась, но с натянутой улыбкой попросила графа войти.
   - Когда же, ваше сиятельство вернулись? - воскликнула она. - Мы ничего не слышали о вашем приезде.
   - Потому что я до сих пор остаюсь наполовину инкогнито, - рассмеялся граф. - Но вы представьте, прекрасная синьора, что я со вчерашнего дня не могу достигнуть счастья лицезреть короля! Три раза был в замке и два раза не был принят! Я! - прибавил Сулковский, указывая на себя пальцем. - Я начинаю думать, что мое долговременное отсутствие сделало мне непонятными придворные обычаи, и вот я пришел к вам, с просьбою о разъяснении.
   - Граф, вы шутите надо мной, - отвечала серьезно Фаустина, смотря на него с видимым сожалением. - Я со двором знакома только со сцены. На сцене я королева, или богиня, а сойду с подмосток, я делаюсь незаметным существом, которое не знает ни о чем, что делается на свете.
   - Однако, - тише начал Сулковский, - скажите вы мне, не слышали ли вы чего-нибудь? Или вся эта гроза скопилась надо мной по старанию вашего приятеля Гуарини?..
   - Ничего, ничего не знаю, - кивая отрицательно головой, прервала Фаустина. - С меня довольно одних хлопот о театре. Очень может быть, что против вас составляется заговор, но вы разве можете бояться?
   - Конечно, не боюсь, но хотел бы, хоть из любопытства, знать, что там такое?
   - Конечно, зависть и соперничество, - произнесла Бордо-ни. - Мы актеры с этим очень знакомы; вещь самая обыкновенная.
   - А какое на это может быть лекарство? Фаустина пожала плечами.
   - Кто может, должен удалиться, убежать, а кто имеет охоту бороться, должен долго держаться в бою, потому что успокоения нигде и никогда не найдешь.
   Сулковский не смел ей напомнить тех предостережений, которые она ему давала несколько месяцев тому назад, но теперь ее слова и обхождение были другие. Фаустина боялась. Видя, что здесь он ничего не узнает, граф, расспросив о музыке, опере, о Гассе, прошелся несколько раз по гостиной и распрощался с Фаустиной. Он поехал прямо домой.
   Несмотря на надежду, которая его до сих пор не оставляла, он быль пасмурен и едва сдерживался от раздражения, которое он чувствовал. Возле подъезда своего дома он увидел придворный экипаж. Баронесса Левендаль, дочь гофмейстера, приехала к его жене. Сулковский вошел в залу. На диване сидели две дамы, занятые оживленным разговором. Баронесса Левендаль была живая дамочка, уже не очень молодая, но отлично всегда осведомленная о всех текущих новостях. Когда вошел граф, она вскочила с дивана и подбежала к нему. На ее лице выражалось необычайное смущение.
   - Граф, вы мне можете лучше всех все объяснить! - воскликнула она, здороваясь. - При дворе произошли, или готовятся перемены, мы не можем отгадать, в чем дело.
   - Но откуда вы вывели подобные заключения? - спросил Сулковский.
   - Я это знаю точно, - начала быстро баронесса. - За час перед этим, король послал за старым генералом Бодиссеном, который лежит больной в подагре. Генерал, который едва в состоянии с палкой пройтись по комнате, просил извинения у короля, что не может приехать, но несмотря на это, за ним послали в другой раз, и я собственными глазами видела, что он встал и поехал в замок.
   - Не знаю, что там такое произошло, - спокойно отвечал Сулковский, - я был два раза в замке, но так неудачно, что не мог видеться с королем.
   Он засмеялся, а баронесса продолжала щебетать.
   - Вот уже несколько дней повторяют, что Бодиссен, который несколько раз просил об отставке, наконец, теперь ее получил; в этом нет ничего худого, потому что ему давно пора на покой. Но что гораздо хуже, говорят другие, что мой отец тоже будет удален.
   - Не думаю, - сказал Сулковский, - но так как я не был несколько месяцев в Дрездене, то и не знаю никаких новостей.
   Баронесса Левендаль посмотрела на него.
   - Но ведь легко догадаться, что места нужны для новых любимцев.
   - Тише! Тише! - перебила графиня. - Право, я боюсь даже слово произнести...
   Граф пожал плечами.
   - Напрасные опасения, - сказал он, - скоро все дела примут другой оборот.
   При этих словах вошел камердинер и доложил:
   - Его сиятельство гофмейстер Левендаль и генерал Бодиссен. Все переглянулись, баронесса побледнела и опустилась на диван.
   - Проси! - воскликнул Сулковский, приближаясь к дверям.
   В ту же минуту вошли гости, и Левендаль, увидев дочь, посмотрел с удивлением и с упреком, зачем она сюда приехала. Приветствие было натянуто. Граф, не зная, чем объяснить их приезд, принял гостей сдержанно и холодно; он пригласил их сесть, но генерал Бодиссен приблизился к нему и сказал:
   - Граф, позвольте говорить без свидетелей; мы приехали с поручением от короля.
   Лицо графа ничуть не изменилось, он пригласил гостей пройти в кабинет. Дамы не могли слышать тихого разговора; сидели испуганные и заинтересованные. Графиня была бледна и дрожала, имея предчувствие чего-то недоброго. Баронесса хотела ехать, но графиня умоляла ее остаться.
   Между тем, в кабинете происходило следующее.
   Бодиссен, старый послушный солдат, с видимым неудовольствием достал из кармана бумагу... Приказ из королевской канцелярии, собственноручно подписанный королем. Молча он подал его Сулковскому, который, пройдя из залы в кабинет, как будто переступил порог другого света, стоял бледный и, видимо, сраженный ударом. Дрожащими руками он взял бумагу, читал ее, но ничего не понимал. Он совсем растерялся.
   Левендалю, хотя и жаль было графа, но ему поскорей хотелось удалиться отсюда и, видя, что граф ничего не говорит, и как будто ничего не может понять, стал за ним и начал громко читать. Бумага состояла из нескольких коротких выражений.
   "Его Величество король убедился в том, что граф Сулковский уже несколько раз и даже в последнее свидание осмелился забыться в присутствии короля, поэтому Его Величество нашел справедливым - сложить с него все обязанности, которые были на него возложены и отставить его от должности. Однако, принимая во внимание его долголетнюю службу, соизволил ему назначить пенсию, как генералу".
   Вероятно, Сулковский ожидал чего-то худшего, судя по той судьбе, которая встретила других; вскоре он совершенно пришел в себя.
   - Воля его величества короля, - сказал он, - для меня священна. Хотя я чувствую себя несправедливо обиженным, по всей вероятности по милости моих врагов, но я перенесу с покорностью, что меня постигло. Если я даже позволял себе лишнее в присутствии короля, то, конечно, вследствие моей привязанности к королю, но никак не вследствие неуважения к нему.

Другие авторы
  • Арсеньев Флегонт Арсеньевич
  • Бекетова Елизавета Григорьевна
  • Анненков Павел Васильевич
  • Мережковский Дмитрий Сергеевич
  • Нерваль Жерар Де
  • Коринфский Аполлон Аполлонович
  • Томас Брэндон
  • Капнист Василий Васильевич
  • Словцов Петр Андреевич
  • Лунин Михаил Сергеевич
  • Другие произведения
  • Помяловский Николай Герасимович - Молотов
  • Некрасов Николай Алексеевич - Комментарии к третьему тому полного собрания сочинений
  • Успенский Глеб Иванович - Успенский Г. И.: Биобиблиографическая справка
  • Вяземский Петр Андреевич - Записные книжки (1813-1848)
  • Бестужев Николай Александрович - Похороны
  • Достоевский Федор Михайлович - Из газеты "Гласный суд". (О романе "Преступление и наказание")
  • Кедрин Дмитрий Борисович - Князь Василько Ростовский
  • Шекспир Вильям - Много шуму попусту
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - За рубежом
  • Шкулев Филипп Степанович - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 244 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа