Главная » Книги

Герцен Александр Иванович - Кто виноват?, Страница 2

Герцен Александр Иванович - Кто виноват?


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

  в санях ездят, как в карете, берут за собой двух лакеев и целый год живут
  на запасах, привозимых из Пензы и Симбирска.
  
  В одном из таких домов жила графиня Мавра Ильинишна. Некогда она
  кружилась в вихре аристократии, была кокетка, хороша собой, была при дворе,
  любезничала с Кантемиром, и он писал ей в альбом силлабическим размером
  мадригал, "сиречь виршную хвалебницу", в которой один стих оканчивался
  словами: "богиня Минерва", а другой рифмующий стих - словами: "толь
  протерва". Но от природы чрезвычайно холодная и надменная своей красотой,
  она отказывала женихам, ожидая какой-то блестящей партии. Между тем отец ее
  умер, а брат, управлявший нераздельным имением, лет в десять пропил и
  проиграл почти все достояние. Столичная жизнь стала слишком дорога; надобно
  было жить скромнее. Когда графиня вполне поняла затруднительное положение
  свое, ей было за тридцать лет, и она разом открыла две ужасные вещи:
  состояние расстроено, а молодость миновала. Тут она сделала несколько
  отчаянных опытов выйти замуж - они не удались; тогда, запрятав страшную
  злобу внутри своей груди, она переселилась в Москву, говоря, что ей шум
  большого света опротивел и что она ищет одного покоя. Сначала в Москве ее
  носили на руках, считали за особенную рекомендацию на светское значение
  ездить к графине; но мало-помалу желчный язык ее и нестерпимая надменность
  отучили от ее дома почти всех. Брошенная, оставленная всеми, старая дева
  еще более исполнилась негодованием и ненавистью, окружила себя разными
  приживающими старухами, полунабожными и полубродячими, собирала сплетни со
  всех концов города, ужасалась развратному веку и ставила себе в высокое
  достоинство свое бесконечное девство.
  
  Граф-братец, окончательно промотавший свое имение, для поправки
  состояния решился на геройский подвиг для того времени - женился на
  купеческой дочери, четыре года ежедневно упрекал ее происхождением,
  проиграл до копейки приданое, согнал ее со двора, опился и умер. Год спустя
  умерла и жена, остазив после себя пятилетнюю дочь без всякого соствя-ния.
  Мавра Ильинишяа взяла ее к себе на воспитание. Мудрено сказать, что
  побудило ее к этому: фамильная гордость, участие к ребенку или ненависть к
  брату, - как бы то ни было, жизнь маленькой девочки была некрасива: она
  была лишена всех радостей своего возраста, аастращена, запугана,
  притеснена. Эгоизм старух-девиц ужасен: он хочет выместить на всем
  окружающем пробелы, оставшиеся в их вымороженном сердце. Безотрадно и
  скучно подрастала маленькая графиыя; ш". несчастию, она не принадлежала к
  тем натурам, которые развиваются от внешнего гнета; начав приходить в
  сознание, она нашла в себе два сильные чувства: непреодолимое желание
  внешних удовольствий и сяльяую ненависть к образу жизни тетки. Оба чувства
  (шли простительны. Мавра Ильинишна не только не доставляла племяннице
  никакого рассеяния, но убивала претщательно все удовольствия и невинные
  наслаждения, которые она сама находила; она думала, что жизнь молодой
  девушки только для того и назначена, чтоб читать ей вслух, когда она спит,
  и ходить за нею остальное время; она хотела поглотить всю юность ее,
  высосать все свежие соки души ее - в благодарность за воспитание, которого
  она ей не давала, но которым упрекала ее ежеминутно. Время шло. Графиня
  сделалась невестой, и весьма невестой, - ей было уже двадцать три года. Она
  чувствовала вполне тягостную скуку и однообразие своего положения, и все
  существо ее вертелось около одной мысли - вырваться из ада теткина дома.
  Могила казалась ей лучше; она пила уксус, чтоб получить чахотку, но он не
  помогал ей; она хотела идти в монастырь, но в ней не было до-веяьно
  решимости. Вскоре мысли ее приняли другой вборот. Старинные французские
  романы, которые она, не знаю как, отрыла в теткином гардеробе, пояснили ей,
  что есть, кроме смерти и монастыря, значительные утешения; она оставила
  Адамову голову и начала придумывать голову живую, с усами и кудрями. Тысячи
  романических картин мучили ее и день и ночь; она сочиняла себе целые
  повести: он ее увозит, их преследуют, "любить им не велят", раздаются
  выстрелы... "Ты моя навеки!" - говорит он, сжимая пистолет, и проч. На эту
  тему с бесчисленными вариациями сводились все мечты, все помыслы ее, все
  сновидения, и бедная с ужасом просыпалась каждое утро, видя, что никто ее
  не увозит, никто не говорит: "ты моя навеки", - и тяжело подымалась ее
  грудь, и слезы лились на ее подушки, и она с каким-то отчаянием пила, но
  приказу тетки, сыворотку, и еще с большим - шнуровалась потом, зная, что
  некому любоваться на ее стан. Такое состояние духа не могло быть вполне
  побеждено сывороткой, а вело прямо к сентиментальности и экзальтации.
  Графиня начала покровительствовать всех горничных и прижимать к сердцу
  засаленных де-тей кучера, - период, после которого девушке или тот час
  надобно идти замуж, или начать нюхать табак, любить кошек и стриженых
  собачонок и не принадлежать ни к мужескому, ни к женскому полу. По счастию,
  на долю графини выпало первое. Она была недурна собой, и в эту именно эпоху
  должна была поразить нашего героя: зовущее всего существа ее, ее томные
  глаза, ее неровно подымающаяся грудь победили Негрова. Он увидел ее раз у
  Старого Вознесенья - и судьба его жизни была решена. Генерал вспомнил
  корнетские годы, начал искать всевозможных случаев увидеть графиню, ждал
  часы целые на паперти и несколько конфузился, когда из допотопной кареты,
  тащимой высоними тощими клячами, потерявшими способность умереть,
  вытаскивали два лакея старую графиню с видом вороны в чепчике и мешали
  выпрыгнуть молодой грач фине с видом центифольной розы. У генерала была в
  Москве двоюродная сестра... У кого есть в Москве двоюродная сестра, оседлая
  и довольно богатая, ют может жениться почти на всякой невесте, если он
  имеет чин и деньги, а она не имеет еще жениха. Генерал вверил свою тайну
  кузине, - та приняла истинно сестринское участие. Месяца два бедная
  пропадала от скуки, и вдруг, как с неба, свалилось сватовство. Она тотчас,
  послала дрожки за женой одного титулярного советника. Титулярная советница
  приехала; кузнпа выгнала ил ближней ком маты горничных, чтоб никто не мог
  подслушать.
  
  Через час времени титулярная советница с раскрасневшимся лицом
  выбежала от купины и, наскоро рассказав в девичьей, в чем дело, бросилась
  со двора. На другой день, утром в девять часов, двоюродная сестра сердилась
  на неаккуратность титулярной советницы, которая хотела быть в одиннадцать
  часов и еще не приходила; наконец желанная гостья явилась, и с нею другая
  особа, в чепчике; словом, дело кипело с необычайного быстротою и с
  достодолжным порядком. У графини в доме начались исподволь важные перемены:
  с окон сняли сторы из равендука и велели вымыть, замки было велено
  вычистить кирпичом с квасом (суррогат уксуса); в передней, где ужасно пахло
  кджей, оттого что четыре лакея шили подтяжки, выставили зимнюю раму.
  Оставленная всеми, Мавра Илышишна была в восхищении, что за ее племянницу
  сватается генерал да еще пребогатый; но, храня свое достоинство, она едва
  снизошла до позволения начать сватовство. Однажды утром графиня приказала
  племяннице одеться повнимательнее, открыть больше шею и сама осматривала ее
  с ног до головы.
  
  - Да для чего это, maman, вы мне приказываете одеваться? Разве будут
  гости?
  
  - Не твое дело, душечка, - отвечала графиня, но добрым, приветливым
  голосом.
  
  Кисейное платье племянницы чуть не вспыхнуло от огня, пробежавшего по
  ее жилам; она догадывалась, подозревала, не смела верить, не смела не
  верить... она должна была выйти на воздух, чтоб не задохнуться. В сенях
  горничные донесла ей, что сегодня ждут генерала, что генерал этот сватается
  за нее... Вдруг въехала карета.
  
  - Палашка, я умру, я умираю! - говорила молодая графиня.
  
  - И, полноте, ваше сиятельство, кто ж умирает, когда сватаются, да
  еще такие женихи... Я вот всегда говорила: нашей графине быть за
  генералом, - извольте всех спросить.
  
  Чье перо в состоянии описать все, что перечувствовала бедная девушка
  во время показа и смотра!.. Когда она несколько пришла в себя, первое, что
  поразило ее, - этo фрак Алексея Абрамовича: она так твердо верила в его
  мундир и эполеты... Впрочем, Негров и без мундиpa мог тогда еще нравиться;
  хотя ему было под сорок, но, благодаря доброму здоровью, он сохранил себя
  удивительно, и, от природы не слишком речистый, он имел ту развязность,
  которую имеют все военные, особенно служившие в кавалерии; остальные
  недостатки, какие могла в нем открыть невеста, богато искупались
  прекрасными усами, щегольски отделанными на тот раз. Свадьба ладилась.
  Через неделю после смотра графиню Мавру Ильинишну явились поадравлять ее
  знакомые, - люди, которые считались давно умершими, выползли из своих нор,
  где они лет тридцать упорно сражались с смертью и не сдались, где они лет
  тридцать капризничали и собирали деньги, хилые, разбитые параличом, с
  удушьем и глухотой. Графиня всем говорила одно: "Новость эта меня удивила
  не меньше вас; я и не думала свою Коко так рано отдавать замуж; дитя еще;
  ну да, батюшка, божья воля! Человек он солидный и честный, отцом может
  служить ей: она так неопытна. А генеральство его и богатство - не важная
  вещь: и через золото сле-зы текут. Да и нечего сказать, я вкусила плод
  благочестивого воспитания моего (при этом она прикладывала к глазам
  платок); истинно, что делает воспитание!
  
  Можно ли было ждать от такого отца развращенного - царство ему
  небесное - и от купчихи такого детища? Не поверите: ведь она с ним четырех
  слов не молвила, а я только посоветовала, а она, моя голубушка, хоть бы
  слово против: если вам, mаmаn, угодно, говорит, так я, говорит, охотно
  пойду, говорит..." - "Это истинно редкая девица в наш развращенный век!" -
  отвечали на разные манеры знакомые и друзья Мавры Ильияиш-ны, и потом
  начинались сплетни и бессовестное чер-ненье чужих репутаций. Словом,
  немного прошло времени, как к пышно убранной квартире цуг вороных лошадей
  привез в четвероместной карете мордоре-фонсе генерала Негрова, одетого в
  мундир с ментиком, и супругу его Глафиру Львовну Негрову, в венчальном
  платье из воздуха с лентами. Хор певчих, парадные шаферы, плошки, музыка,
  золото, блеск, духи встретили молодую; вся дворня стояла в сенях, добиваясь
  увидеть молодых, камердинерова жена в том числе; ее муж, как высший
  сановник передней, распоряжался в кабинете и спальне. Такого богатства
  графиня никогда не видала вблизи, и все это ее, и сам генерал ее, - и
  молодая была счастлива от маленького пальца на ноге до конца длиннейшего
  волоса в косе: так или иначе, мечты ее сбылись.
  
  Спустя несколько недель после свадьбы Глафира Львовна, цветущая, как
  развернувшийся кактус, в белом неньюаре, обшитом широкими кружевами,
  наливала утром чай; супруг ее, в позолоченном халате из тармаламы и с
  огромным янтарем в зубах, лежал на кушетке и думал, какую заказать коляску
  к Святой: желтую или синюю; хорошо бы желтую, однако и синюю недурно.
  Глафиру Львовну также что-то очень занимало; она забыла чайник и
  мечтательно склонила голову на руку; иногда румянец пробегал по ее щекам,
  иногда она показывала явное беспокойство. Наконец муж заметил
  необыкновенное расположение ее и сказал:
  
  - Ты что-то не в духе, Глашенька; нездоровится, что ли, тебе?
  
  - Нет, я здорова, - отвечала она и при этом подняла глаза к аему с
  видом человека, просящего помощи.
  
  - Как хочешь, а что-нибудь да есть у тебя на уме.
  
  Глафира Львовна встала, подошла к мужу, обняла его и сказала голосом
  трагической актрисы:
  
  - Алексис, дай слово, что ты исполнишь мою просьбу!
  
  Алексис начал удивляться.
  
  - Посмотрим, посмотрим, - отвечал он.
  
  - Нет, Алексис, поклянись исполнить мою просьбу могилой твоей матери.
  
  Он вынул чубук изо рта и посмотрел на нее с изумлением.
  
  - Глашеиька, я не люблю таких дальних обходов; я солдат: что могу -
  сделаю, только скажи мне просто.
  
  Она спрятала лицо на его груди и пропищала в слезах:
  
  - Я все знаю, Алексис, и прощаю тебя. Я знаю, у тебя есть дочь, дочь
  преступной любви... я понимаю Веопытность, пылкость юности (Любоньке было
  три года!..). Алексис, она твоя, я ее видела: у ней твой нос, твой
  затылок... О, я ее люблю! Пусть она будет моей дочерью, позволь мне взять
  ее, воспитать... и дай мне слово, что не будешь мстить, преследовать тех,
  oi кого я узнала. Друг мой, я обожаю твою дочь; позволь же, не отринь моей
  просьбы! - И слезы текли обильным ручьем по тармаламе халата.
  
  Его превосходительство растерялся и сконфузился до высочайшей степени,
  и прежде нежели успел: прийти в себя, жена вынудила его дать позволение и
  поклясть-ся могилой матери, прахом отца, счастьем их будущих детей, именем
  их любви, что не возьмет назад своего позволения и не будет доискиваться,
  как она узнала. Разжалованная в дворовые, малютка снова была произведена в
  барышни, и кроватка опять переехала в бельэтаж. Любоньку, которую сначала
  отучили отца звать отцом, начали отучать теперь звать мать - матерью,
  хотели ее вырастить в мысли, что Дуня - ее кормилица. Глафира Львовна сама
  купила в магазине на Кузнецком мосту детское платье, разодела Любоньку, как
  куклу, потом прижала ее к сердцу и заплакала. "Сиротка, - говорила она
  ей, - у тебя нет папаши, нет мамаши, я тебе буду все... Папаша твой там!" -
  и она указала на небо. - "Папа с крылышками", - пролепетал ребенок, - и
  Глафира Львовна вдвое заплакала, восклицая: "О, небесная простота!" А дело
  было очень просто: на потолке, по давнопрошедшей моде, был представлен
  амур, дрягавший ногами и крыльями и завязывавший какой-то бант у черного
  железного крюка, на котором висела люстра. - Дуня была на верху счастия;
  она на Глафиру Львовну смотрела как на ангела; ее благодарность была без
  малейшей примеси какого бы то ни было неприязненного чувства; она даже не
  обижалась тем, что дочь отучали быть дочерью; она видела ее в кружевах, она
  видела ее в барских поко-ях - и только говорила: "Да отчего это моя
  Любонька уродилась такая хорошая, - кажись, ей и нельзя надеть другого
  платьица; красавица будет!" Дуня обходила все монастыри и везде служила
  заздравные молебны о доброй барыне.
  
  Многие сочтут зкс-графиню героиней. Я полагаю, что ее поступок сам в
  себе был величайшею необдуманностью, - по крайней мере, равною
  необдуманности выйти замуж за человека, о котором она только и знала, что
  ои мужчина и генерал. Причина - очевидно, романтическая экзальтация,
  предпочитающая всему на свете трагические сцены, самопожертвования,
  натянуто благородные поступки. Справедливость требует присовокупить, что
  Глафира Львовна не имела при этом никакой хитрой мысли, ни даже тщеславия;
  она сама не знала, для чего она хотела воспитывать Любоньку: ей нравилась
  патетическая сторона этого дела. Алексей Абрамович, позволив однажды, нашёл
  очень естественным странное положение ребенка и не дал даже себе труда
  подумать, хорошо или худо он сделал, согласившись на это... В самом деле,
  хороню или худо он сделал? Можно многое сказать и "за" и "против". Кто
  считает высшей целью жизни человеческой развитие, во что бы оно ни стало,
  какие бы оно последствия ни привело, - тот будет со стороны Глафиры
  Львовны. Кто считает высшей целью жизни счастье, довольство, в каком бы
  кругу оно ни было и насчет чего бы оно ни досталось, - тот будет против
  нее. Любонька в людской, если б и узнала со временем о своем рождении,
  понятия ее были бы так тесны, душа спала бы таким непробудимым сном, что из
  этого ничего бы не вышло; вероятно, Алексей Абрамович, чтобы вполне
  примириться с совестью, дал бы ей отпускную и, может быть, тысячу-другую
  приданого; она была бы при своих понятиях чрезвычайно счастлива, вышла бы
  замуж за купца третьей гильдии, носила бы шелковый платок на макушке, пила
  бы по двенадцати чашек цве-точногв чая и народила бы целую семью купчиков;
  иногда приходила бы она в гости к дворе чихе Негрова и видела бы с
  удовольствием, как на нее с завистью смотрят ее бывшие подруги. Так она
  могла бы прожить до ста лет и надеяться, что сто извозчичьих дрожек
  проводят ее на Ваганьковское кладбище. Любонька в гостиной - совсем иное
  дело: как бы глупо ее ни воспитывали, она получала возможность
  образоваться; самая даль от грубых понятий людской - своего рода
  воспитание. С тем вместе она должна была понять всю несообразную нелепость
  своего положения; оскорбления, слезы, горести ждали ее в бельэтаже, и все
  это вместе способствовало бы дальнейшему развитию духа, а может быть, с тем
  вместе, развитию чахотки. Итак, выбирайте сами, хорошо или худо сделала
  ш-ше Негров.
  
  Брачная жизнь Алексея Абрамовича потекла как по маслу; на всех
  каретных гуляньях являлась его четверня и блестящий экипаж и пышущая
  счастьем чета в этом экипаже. Их наверное мбжно было встретить и в
  Сокольниках 1 мая, и в Дворцовом саду в Вознесенье, и на Пресненских прудах
  в Духов день, и на Тверском бульваре почти всякий день. Зимой ездила они в
  собрание, давали обеды, имели абонированную ложу. Но страшное однообразие
  убивает московские гулянья: как было в прошлом году, так в нынешнем и в
  будущем; как тогда с вами встретился толстый купец в великолепном кафтане с
  чернозубой женой, увешанной всякими драгоценными каменьями, так и нынче
  непременно встретится - только кафтан постарше, борода побелее, зубы у жены
  почернее, - а все встретится; как тогда встретился хват с убийственными
  усами и в шутовском сюртуке, так и нынче встретится, несколько исхудалый;
  как тогда водили на гулянье подагрика, покрытого нюхательным табаком, так и
  нынче его поведут... От одного этого можно запереться у себя в комнате.
  Алексей Абрамович был человек выиосливе.гй, однако силы человеческие
  сочтены: дольше десяти лет он не мог протянуть, надоело и ему и Глаше. В
  это десятилетие у них родились сын и дочь, и они начали тяжелеть не по
  дням, а по часам; одеваться не хотелось им больше, и они начали делаться
  домоседами и, не знаю, как и для чего, а полагаю - больше для
  нсесовершеннейшего покоя, решились ехать на житье в деревню. Это случилось
  года четыре прежде ученого разговора генерала с Дмитрием Яковлевичем.
  
  
  
  
  
  III. БИОГРАФИЯ ДМИТРИЯ ЯКОВЛЕВИЧА
  
  
  Разумеется, биография бедного молодого человека не может иметь той
  занимательности, как биография Алексея Абрамовича с домочадцами. Мы
  должны -из мира карет мордоре-фонсе перейти в мир, где заботятся о
  завтрашнем ободе, из Москвы переехать в дальний губернским город, да и в
  нем не останавливаться на единственной мощеной улице, по которой иногда
  можно ездить и на которой живет аристократия, а удалиться в один из
  немощеных переулков, по которым почти никогда нельзя ни ходить, ни ездить,
  и там отыскать почерневший, перекосившийся домик о трех окнах, - домик
  уездного лекаря Круциферского, скромно стоящий между почерневшими и
  перекосившимися своими товарищами.
  
  Все эти домики скоро развалятся, заместятся новыми, и никто об них не
  помянет; а между тем во всех них развивалась жизнь, кипели страсти,
  поколения сменялись поколениями, и обо всех этих существованиях столько же
  известно, сколько о диких в Австралии, как будто они человечеством
  оставлены вне закона и не признаны им. Но вот домик, который мы искали. В
  нем лет тридцать жил добрый, честный старик с своей женою. Жизнь его была
  постоянною битвою со всевозможными нуждами и лишениями; правда, он вышел
  довольно победоносно, то есть не умер с голода, не застрелился с отчаяния,
  но победа досталась не даром: в пятьдесят лет он был и сед, и худ, и
  морщины покрыли его лице, а природа одарила его богатым запасом сил и
  здоровья. Не бурные порывы, не страсти, не грозные перевороты источили это
  тело и придали ему вид преждевременной дряхлости, а беспрерывная, тяжелая,
  мелкая, оскорбительная борьба с нуждою, дума о завтрашнем дне, жизнь,
  проведенная в недостатках и заботах. В этих низменных сферах общественной
  жизни душа вянет, сохнет в вечном беспокойстве, забывает о том, что у нее
  есть крылья, и, вечно наклоненная к земле, не подымает взора к солнцу.
  Жизнь лекаря Круциферского была огромным продолжительным геройским подвигом
  на неосвещенном поприще, награда - насущный хлеб в настоящем и надежда не
  иметь его в будущем. Он учился на казенный счет в Московском университете
  и, выпущенный лекарем, прежде назначения женился на немке, дочери какого-то
  провизора; приданое ее, сверх доброй и самоотверженной души, сверх любви,
  которую она, по немецкому обычаю, сохранила на всю жизнь, состояло из
  нескольких платьев, пропитанных запахом роаовоге масла с ребарбаром.
  Страстно влюбленному студенту в голову не приходило, что он не имеет права
  ни на любовь, ни на семенное счастье, что и для этих прав есть свой ценз,
  вроде французского электорального ценза.
  
  Через несколько дней после свадьбы его назначили полковым лекарем в
  действующую армию. Восемь лет номадной [кочевой от (греч. nomas -
  кочевники)] жизни вынес он; на девятый устал и начал просить постоянного
  места, - ему дали одну из открывшихся ваканций. И Круциферский потащился с
  женой и детьми с одного края России в другой и поселился в губернском
  городе NN. Сначала он имел кой-какую практику. Хотя сановники и помещики в
  губернских городах предпочитают лечиться у немцев, но, по счастию, немца
  (кроме часовщика) под рукой не находилось. Это был счастливейший период
  жизни Круциферского; тогда он купил свой домик о трех окнах, а Маргарита
  Карловна сюрпризом мужу, ко дню Иакова, брата господня, ночью обила старый
  диван и креслы ситцем, купленным на деньги, собранные по копейке. Ситец был
  превосходный; на диване Авраам три раза изгонял Агарь с Измаилом на пол, а
  Сарра грозилась; на креслах с правой стороны были ноги Авраама, Агари,
  Измаила и Сарры, а с левой - их головы. Но эта счастливая эпоха не долго
  продолжалась. Один богатый помещик, село которого было под самым городом,
  привез с собою домового доктора, отбившего всю практику у Круциферского.
  Молодой доктор был мастер лечить женские болезни; пациентки были от него
  без ума; лечил он от всего пиявками и красноречиво доказывал, что не только
  все болезни - воспаление, но и жизнь есть не что иное, как воспаление
  материи; о Круциферском он отзывался с убийственным снисхождением; словом,
  он вошел в моду. Весь город шил ему по канве подушки и кисеты, сувениры и
  сюрпризы, а о старом лекаре старались забыть. Правда, купцы и духовные
  остались верными Круциферскому, но купцы никогда не бывали больны, всегда,
  слава богу, здоровы, а когда и случалось прихворнуть, то по собственному
  усмотрению терлись и мазались в бане всякой дряныо - скапидаром, дегтем,
  муравьиным спиртом - и всегда выздоравливали - или умирали через несколько
  дней. В обоих случаях Круциферскому не приходилось ничего делать, а смерть
  падала на его счет, и молодой доктор всякий раз говорил дамам: "Странная
  вещь, ведь Яков Иванович очень хорошо знает свое дело, а как не догадался
  употребить t-rae opii Sydenhamii капель X, solutum in aqua distiliata
  [Сиденгэмовой настойки опия капель 10, разведенных в дистиллированной воде
  (лат.)], да не поставил под ложечку сорок пять пиявок; ведь человек-то бы
  был жив". Слыша латинские слова, сама губернаторша верила, что человек бы
  был жив. И так, мало-помалу, Круциферский был сведен на одно жалованье: оно
  состояло, кажется, из четырехсот рублей; у него было пять человек детей;
  жизнь становилась тяжелее и тяжелее. Яков-Иванович не зпал, как
  прокормиться; скарлатина указала ему выход: трое из детей умерли друг за
  другом, остались старшая.дочь и Меньшов сын. Мальчик, кажется, избегнул
  смерти и болезни своею чрезвычайною слабостью: он родился преждевременно и
  был не более, как жив; слабый, худой, хилый и нервный, он иногда бывал не
  болен, но никогда не был здоров. Несчастия этого ребенка начались прежде
  его рождения. В то время как Маргаритa Карловна была тяжела им, над ними
  готово было разразиться ужасное несчастие. Губернатор возненавидел
  Круциферского за то, что он не дал свидетельства о естественной смерти
  засеченному кучеру одного помещика [Эти строки были выпущены ценсурой.
  (Примеч. А. И. Герцена.)]. Яков Иванович был на вершок от гибели и с
  какой-то кроткой, геройской грустью, молча и самоотверженно ждал страшного
  удара, - удар прошел мимо головы его. В это тревожное время беспрерывных
  слез родился Митя, единственный наказанный в деле о найденном теле кучера.
  Дитя это было идолом Маргариты Карловны; чем болезненнее, чем слабее оно
  казалось, тем упорнее хотела мать сохранить его; она, кажется, делилась с
  ним своей силой, любовь оживляла его и исторгла его у смерти. Она будто
  чувствовала, что он останется у них один, - опора, надежда, утешение. А что
  же сталось с его сестрой? Ей было лет семнадцать, когда в NN стоял пехотный
  полк; когда он ушел, ушла и лекарская дочь с каким-то подпоручиком; через
  год писала она из Киева, просила прощенья и благословения и извещала, что
  подпоручик женился на ней; через год еще писала она из Кишинева, что муж ее
  оставил, что она с ребенком в крайности. Отец послал ей двадцать пять
  рублей. После этого не было об ней и вести. Когда Митя подрос, его отдали в
  гимназию; он учился хорошо; вечно застенчивый, кроткий и тихий, он был даже
  любим инспектором, который считал не вовсе сообразным с своей должностью
  любить детей.
  
  Отец хотел после курса записать его в канцелярию гражданского
  губернатора, в чем ему обещал протежировать секретарь, у которого он лечил
  безвозмездно детей, вечно золотушных. Вдруг Мите открылась другая дорога.
  Какой-то меценат и тайный советник проезжал но городу NN, отправляясь из
  деревни в Москву [Эти строки были выпущены ценсурой. (Примеч. А. И.
  Герцена.)]. Директор гимназии, имевший талант узнавать явно приближение
  тайных советников, тотчас отправился просить удостоительной чести посещения
  вертограда и рассадника отечественного просвещения. Меценату не хотелось,
  но он любил радушные приемы и с тем вместе почтительные. Директор, в
  мундифе и поддерживая шляпой шпагу, объяснил меценату подробно, отчего сени
  сыры и лестница покривилась (хотя меценату до этого дела не было); ученики
  были развернуты праг-вильной колонной; учители, сильно причесанные и с
  крепко повязанными галстухами, озабоченно ходили, глазами показывали что-то
  ученикам и сторожу, всего менее потерявшемуся. Учитель физики просил
  позволения его превосходительства убить кролика под колпаком пневматической
  машины и голубя лейденской банкой. Меценат просил их пощадить, причем
  директор, тронутый, посмотрел на всех учителей и на всех учеников, как бы
  говоря: "Величие всегда сопровождается кротостью". Голубь и кролик после
  этого жили в залавке у сторожа до самого акта, когда неумолимый учитель
  все-таки, к большому удовольствию всего города, принес их на жертву науке и
  образованию. Затем один "з учеников вышел вперед, и учитель французского
  языка спросил его: "Не имеет ли он им что-нибудь сказать по поводу высокого
  посещения рассадника наук?" Ученик тотчас же начал на каком-то
  франко-церковном наречии: "Коман пувонн ну поверь анфан ремерсиерь лилюстръ
  визитеръ" [Как нам, бедным детям, отблагодарить знаменитого посетителя (от
  фр. comment pouvons-nous pauvres enfants remercier l'illuslre visiteur)].
  
  Глядя по сторонам во время этой келъто-славян-еквй речи, меценат
  обратил как-то внимание на болезненный и нежный вид Мити, подозвал его к
  себе, поговорил, приласкал. Директор сказал, что это отличнейший ученик,
  что он пошел бы далеко, но что отец его не имеет чем содержать его в Москве
  и проч. Меценат был меценат и сказал Мите, что через месяц или два поедет
  его управитель, что если его родители согласны, то он ему прикажет привезти
  Митю в Москву и велит дать ему уголок в своем флигеле вместе с детьми
  управляющего. Директор послал тотчас письмоводителя за Яковом. Ивановичем.
  Яков Иванович застал мецената, уже садящегося в дормез. Старик был истинно
  тронут, плакал, как дитя, и простым языком, нескладным и прерывистым,
  благодарил его. Меценат указал на плечистого мужчину, помогавшего
  застегивать какие-то ремешки у кареты, и сказал: "Это мой управляющий, он
  повезет вашего сына", - сказал и уехал, милостиво улыбнувшись. Через месяц
  кибитка с бубенчиками выехала из ворот Круциферского, и в ней сидел Митя,
  покрытый одеялом, увязанный и одетый матерью, и ириказчик - в одном
  сюртуке, потому что он в пути предпочитал нагреваться изнутри. И вот от
  чего зависит судьба человека! Если б меценат не проезжал через город NN,
  Митя поступил бы в канцелярию, и рассказа нашего не было бы, а был бы Митя
  со временем старший помощник правителя дел и кормил бы он своих стариков
  бог знает какими доходами, - и отдохнули бы Яков Иванович и Маргарита
  Карловна. Отъезд Мити был переломом жизни стариков: они остались одни,;
  тишина, грусть еще более овладели их домиком. Управляющий мецената, человек
  не слабонервный, почувствовал что-то вроде слез, когда старики расставались
  с сыном. Бедный отец прощается не так, как богатый; он говорил сыну: "Иди,
  друг мой, ищи себе хлеба; я более для тебя ничего не могу сделать; прелагай
  свою дорогу и вспоминай нас!" И увидятея ли они, найдет ли он себе хлеб -
  все покрыто черной, тяжкой завесой... Хочет отец дать сыну на дорогу
  побольше, и нет возможности; он десять раз рассчитывает, сколько можно
  уделить из наличных восьмидесяти рублей, и все ему кажется мало. А мать
  сколько едез прольет над убогим узелком, в который она положила
  необходимейшие свои вещи, но понимает, что всего недостает, и знает, что
  негде взять... Это сцены, никому не известные, мещанские, скрываемые
  тщательно от постороннего глаза, но вопиющие и раздирающие сердце! Хорошо,
  что они скрыты!
  
  Молодой Круциферский через четыре года с

Другие авторы
  • Певцов Михаил Васильевич
  • Ковалевский Максим Максимович
  • Д-Аннунцио Габриеле
  • Апраксин Александр Дмитриевич
  • Гюббар Гюстав
  • Боровиковский Александр Львович
  • Киплинг Джозеф Редьярд
  • Ясный Александр Маркович
  • Емельянченко Иван Яковлевич
  • Бешенцов А.
  • Другие произведения
  • Волконская Зинаида Александровна - Отрывки из путевых заметок
  • Соловьев Сергей Михайлович - Древняя Россия
  • Жихарев Степан Петрович - Воспоминания старого театрала
  • Загоскин Михаил Николаевич - М. П. Алексеев. (В. Скотт и русские писатели)
  • Ульянов Павел - Не робей...
  • Страхов Николай Николаевич - Безобразный поступок "Века"
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Человек с высшим взглядом, или Как выйти в люди. Сочинение Е. Г.
  • Толстой Лев Николаевич - Богу или мамоне?
  • Добролюбов Николай Александрович - Внутреннее обозрение
  • Соловьев Сергей Михайлович - И.-В. Гете. Два стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 203 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа