Главная » Книги

Герцен Александр Иванович - Кто виноват?, Страница 9

Герцен Александр Иванович - Кто виноват?


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

  не ходил по улицам; правда, прошел квартальный надзиратель, завернувшись в
  шинель с меховым воротником, быстрым деловым шагом, с озабоченным видом и с
  бумагой, свернутой в трубку; сидельцы сняли почтительно шляпы, но
  квартальному было не до них. Потом проехала какая-то коляска странной
  формы, похожей на тыкву, из которой вырезана ровно четверть; тыкву эту
  везли четыре потертых лошади; гайдук-форейтор и седой сморщившийся кучер
  были одеты в сермягах, а сзади тряеся лакей в шипели с галунами цвету
  верантик, В тыкве сидела другая тыква - добрый и толстый отец семейства и
  помещик, с какой-то специальной ландкартой из синих жил аа носу и щеках;
  возле неразрывная спутница его жизни, не похожая на тыкву, а скорее на
  стручок перцу, спрятанный в какой-то тафтяный шалаш, надетый вместо шляпки;
  против них приятный букет из сельских трех граций, вероятно, сладостная
  надежда маменьки и папеньки, сладостная, но исполняющая заботой их нежные
  сердца. Проехал и этот подвижный огород... Опять настала тишина... Вдруг из
  переулка раздалась лихая русская песня, и через минуту трое бурлаков, в
  коротеньких красных рубашках, с разукрашенными шляпами, с атлетическими
  формами и с тою удалью в лице, которую мы все знаем, вышли обнявшись на
  улицу; у одного была балалайка, не столько для музыкального топа, сколько
  для тона вообще; бурлак с балалайкой едва удерживал свои ноги; видно была
  по движению плечей, как ему хочется пуститься вприсядку, - за чем же дело?
  А вот за чем: из-под земли, что ли, или из-под арок гостиного двора явился
  какой-то хожалый или будочник о палочкой в руках, и песня, разбудившая на
  минуту скучную дремоту, разом подрезанная, остановилась, только балалайка
  показал палец будочнику; почтенный блюститель тишины гордо отправился под
  арку, как паук, возвращающийся в темный угол, закусивши мушиными мозгами.
  Тут тишина еще более водворилась; стало смеркаться. Бельтов поглядел - и
  ему сделалось страшно, его давило чугунной плитой, ему явным образом
  недоставало воздуха для дыхания, может быть, от подожженного масла с
  табаком, который проходил из нижнего этажа. Он схватил свой картуз, надел
  пальто, запер за собой дверь и вышел на улицу. Город был невелик, и пройти
  его с конца в конец было нетрудно. Та же пустота везде; разумеется, ему и
  тут попадались кой-какие лица; изнуренная работница с коромыслом на плече,
  босая и выбившаяся из сил, поднималась в гору по гололедице, задыхаясь и
  останавливаясь; толстой и приветливой наружности поп, в домашнем
  подряснике, сидел перед воротами и посматривал на нее; попадались еще или
  поджарые подьячие, или толстый советник, - и все это было так засалено,
  дурно одето, не от бедности, а от нечистоплотности, и все это шло с такою
  претензией, так непросто: титулярный советник выступал так важно, как будто
  он сенатор римский... а коллежский регистратор - будто он титулярный
  советник; проскакал еще на санках полицеймейстер; он с величайшей грацией
  кланялся советникам, показывая озабоченно на бумагу, вдетую между петлиц, -
  это значило, что он едет с дневным к его превосходительству... Прошли,
  наконец, две толстые купчихи, кухарка несла за ними веники и узелок;
  красные щеки доказывали, что веники не напрасно были взяты, - Больше
  никаких встреч не было.
  
  "Что значит эта тишина, - думал Бельтов, - глубокую Думу или глубокое
  бездумье, грусть или просто лень? Не поймешь. И отчего мне эта тишина так
  тягостна, что хоть бы повернуть оглобли; отчего она меня так давит? Я люблю
  тишину. Тишина на море, в селе, даже просто на поле, на ровном, вдаль
  идущем поле, наполняет меня особым поэтическим благочестием, кротким
  самозабвением. Здесь не то. Там - ширь с этим безмолвием, а здесь все
  давит, а здесь тесно, мелко, кругом жалкие строения, еще бы развалины, а то
  подкрашенные, подбеленные, да где же жители? Приступом, что ли, взяли вчера
  этот город, мор, что ли, посетил его - ничего не бывало: жители дома,
  жители отдыхают; да когда же они трудились?.." И Бельтов невольно
  переносился в шумные, кипящие народом улицы других городков, не столько
  патриархальных и более преданных суете мирской. Он начал ощущать ту
  неловкость, которая обыкновенно сопровождает ложный шаг в жизни, особенно
  когда мы начинаем сознавать его, и печально отправился домой. Когда он
  подходил к гостинице, густой протяжный звук колокола раздался из
  подгороднего монастыря; в этом звоне напомнилось Владимиру что-то давно
  прошедшее, он пошел было на звон, но вдруг улыбнулся, покачал головой и
  скорыми шагами отправился домой. Бедная жертва века, полного сомнением, не
  в NN тебе сыскать покой!
  
  Через несколько дней, которые Бельтов провел в глубокомысленном чтении
  и изучении устава в дворянских выборах, он, одевшись с некоторой
  тщательностью, отправился делать нужнейшие визиты. Часа через три он
  возвратился с сильной головной болыо, приметно расстроенный и утомленный,
  спросил мятной воды и примочил голову одеколоном; одеколон и мятная вода
  привели немного в порядок ею мысли, и он один, лежа на диване, то морщился,
  то чуть не хохотал, - у него в голове шла репетиция всего виденного, от
  передней начальника губернии, где он очень приятно провел несколько минут с
  жандармом, двумя купцами первой гильдии и двумя лакеями, которые
  здоровались и прощались со всеми входящими и выходящими весьма
  оригинальными приветствиями, говоря: "С прошедшим праздничком", причем они,
  как гордые британцы, протягивали руку, ту руку, которая имела счастие
  ежедневно подсаживать генерала в карету, - до гостиной губернского
  предводителя, в которой почтенный представитель блестящего NN-ского
  дворянства уверял, что нельзя нигде так научиться гражданской форме, как в
  военной службе, что она дает человеку главное; конечно, имея главное,
  остальное приобрести ничего не значит; потом он признался Бельтову, что он
  истинный патриот, строит у себя в деревне каменную церковь и терпеть не
  может эдаких дворян, которые, вместо того чтоб служить в кавалерии и
  заниматься устройством имения, играют в карты, держат француженок и ездят в
  Париж, - все это вместе должно было представить нечто вроде колкости
  Бельтову. Ряд лиц, виденных Бельтовым, не выходил у него из головы. То ему
  представлялся губернский прокурор, который в три минуты успел ему шесть раз
  сказать: "Вы сами человек с образованием, вы понимаете, что для меня
  господин губернатор постороннее лицо: я пишу прямо к министру юстиции,
  министр юстиции - это генерал-прокурор. Губернатор хорош - и я для его
  превосходительства все, что могу, "читал, читал, читал", да и кончено; он -
  иначе, - и я ему с полным уважением, как следует высокому сану; ну да уж
  больше ничего, меня заставить нельзя; я не советник губернского правления".
  При этом он каждый раз нюхал из кольчатой серебряной табакерки рульный
  табак, наружностью разительно похожий на французским, но отличавшийся от
  него скверным запахом. То председатель гражданской палаты, худой, высокий,
  тощий, скупой и нечистый, доказывавший грязью свое бескорыстие. То генерал
  Хрящов, окруженный двумя отрешенными от должности исправниками, бедными
  помещиками, легавыми собаками, псарями, дворней, тремя влемянницами и двумя
  сестрами; генерал у него в воспоминаниях кричал так же, как у себя в
  комнате, высвистывал из передней Митьку и с величайшим человеколюбием
  обходился с легавой собакой. То наш знакомый председатель уголовной палаты,
  Антон Антонович, в халате цвета лягушечьей спинки, с своим советником с
  Анной в петлице. Когда мало-помалу- это почтенное общество лиц отступило в
  голове Бельтова на второй план и все они слились в одно фантастическое лицо
  какого-то колоссального чиновника, насупившего брови, неречистого,
  уклончивого, но который постоит за себя, Бельтов увидел, что ему не
  совладать с этим Голиафом и что его не только не собьешь с ирг обыкновенной
  пращой, но и гранитным утесом, стоящим под монументом Петра I.
  
  Странное дело - Бельтов, с тех пор как отправился в чужие края, жил
  много и мыслию, и страстями, раздражением мозга и раздражением чувств.
  Жизнь даром не проходит для людей, у которых пробудилась хоть какая-нибудь
  сильная мысль... все ничего, сегодня идет, как вчера, все очень
  обыкновенно, а вдруг обернешься назад и с изумлением увидишь, что
  расстояние пройдено страшное, нажито, прожито бездна. Так и было с
  Бельтовым: он нажил"и прожил бездну, но не установился. Бельтов во второй
  раз встретился с действительностью при тех же условиях, как в канцелярии, -
  и снова струсил перед ней. У него недоставало того практического смысла,
  который выучивает человека разбирать связный почерк живых событий; он был
  слишком разобщен с миром, его окружавшим. Причина этой разобщенности
  Бельтова понятна: Жозеф сделал из него человека вообще, как Руссо из Эмиля;
  университет продолжал это общее развитие; дружеский кружок из пяти-шести
  юношей, полных мечтами, полных надеждами, настолько большими, насколько им
  еще была неизвестна жизнь за стенами аудитории, - более и более поддерживал
  Бельтова в кругу идей, не свойственных, чуждых среде, в которой ему
  приходилось жить. Наконец двери школы закрылись, и дружеский круг, вечный и
  домогильный, бледнел, бледнел и остался только в воспоминаниях или
  воскресал при случайных и ненужных встречах да при бокалах вина, -
  открылись другие двери, немного со скрыпом. Бельтов прошел в них и очутился
  в стране, совершенно ему неизвестной, до того чуждой, что он не мог
  приладиться ни к чему; он не сочувствовал ни с одной действительной
  стороной около него кипевшей жизни; он не имел способности быть хорошим
  помещиком, отличным офицером, усердным чиновником, - а затем в
  действительности оставались только места праздношатающихся, игроков и
  кутящей братии вообще; к чести нашего героя должно признаться, что к
  последнему сословию он имел побольше симпатии, нежели к первым, да и тут
  ему нельзя было распахнуться: он был слишком развит, а разврат этих господ
  слишком грязен, слишком груб. Побился он с медициной да с живописью,
  покутил, поиграл, да и уехал в чужие края. Дела, само собою разумеется, и
  там ему не нашлось; он занимался бессистемно, занимался всем на свете,
  удивлял немецких специалистов многосторонностью русского ума; удивлял
  французов глубокомыслием, и в то время, как немцы и французы делали
  много, - он ничего, он тратил свое время, стреляя из пистолета в тире,
  просиживая до поздней ночи у ресторанов и отдаваясь телом, душою и
  кошельком какой-нибудь лоретке. Такая жизнь не могла наконец не привести к
  болезненной потребности дела. Несмотря на то что среди видимой праздности
  Бельтов много жил и мыслию и страстями, он сохранил от юности отсутствие
  всякого практического смысла в отношении своей жизни. Вот причина, по
  которой Бельтов, гонимый тоскою по деятельности, во-первых, принял
  прекрасное и достохвальное намерение служить по выборам и, во-вторых, не
  только удивился, увидев людей, которых он должен был знать со дня рождения
  или о которых ему следовало бы справиться, вступая с ними в такие близкие
  сношения, - но был до того ошеломлен их языком, их манерами, их образом
  мыслей, что готов был без всяких усилий, без боя отказаться от предложения,
  занимавшего его несколько месяцев. Счастлив тот человек, который продолжает
  начатое, которому преемственно передано дело: он рано приучается к нему, он
  не тратит полжизни на выбор, он сосредоточивается, ограничивается для того,
  чтоб не расплыться, - и производит. Мы чаще всего начинаем вновь, мы от
  отцов своих наследуем только движимое и недвижимое имение, да и то плохо
  храним; оттого по большей части мы ничего не хотим делать, а если хотим, то
  выходим на необозримую степь - иди, куда хочешь, во все стороны - воля
  вольная, только никуда не дойдешь: это наше многостороннее бездействие,
  наша деятельная лень. Бельтов совершенно принадлежал к подобным людям; он
  был лишен совершеннолетия - несмотря на возмужалость своей мысли; словом,
  теперь, за тридцать лет от роду, он, как шестнадцатилетний мальчик,
  готовился начать свою жизнь, не замечая, что дверь, ближе и ближе
  открывавшаяся, не та, через которую входят гладиаторы, а та, в которую
  выносят их тела. - "Конечно, Бельтов во многом виноват". - Я совершенно с
  вами согласен; а другие думают, что есть за людьми вины лучше всякой
  правоты. Так на свете все превратно.
  
  Не прошло и месяца после водворения Бельтова в NN, как он успел уже
  приобрести ненависть всего помещичьего круга, что не мешало, впрочем, и
  чиновникам, с своей стороны, его ненавидеть. В числе ненавидевших были
  такие, которые его в глаза не знали; другие если и знали, то не имели
  никаких сношений с ним; это была с их стороны ненависть чистая,
  бескорыстная, но и самые бескорыстные чувства имеют какую-нибудь причину.
  Причину нелюбви к Бельтову разгадать нетрудно. Помещики и чиновники
  составляли свои, более или менее замкнутые круги, цо круги близкие,
  родственные; у них были свои интересы, сноп ссоры, свои партии, свое
  общественное мнение, свои обычаи, общие, впрочем, помещикам всех губерний и
  чиновникам леей империи. Приезжай в NN советник из RR, он в неделю был бы
  деятельный и уважаемый член и собрат; приезжай уважаемый друг наш, Павел
  Иванович Чичиков, и полицеймейстер сделал бы для него попойку и другие
  пошли бы плясать около него и стали бы его называть "мамочкой", - так,
  очевидно, поняли бы они родство свое с Павлом Ивановичем. Но Бельтов,
  Бельтов - человек, вышедший в отставку, не дослуживши четырнадцати лет и
  шести месяцев до знака, как заметил помощник столоначальника, любивший все
  то, чего эти господа терпеть не могут, читавший вредные книжонки все то
  время, когда они занимались полезными картами, скиталец по Европе, чужой
  дома, чужой и на чужбине, аристократический по изяществу манер и человек
  XIX века по убеждениям, - как его могло принять провинциальное общество! Он
  не мог войти в их интересы, ни они - в его, и они его ненавидели, поняв
  чувством, что Белътов - протест, какое-то обличение их жизни, какое-то
  возражение на весь порядок ее. Ко всему этому присовокупилось множество
  важных обстоятельств. Он сделал мало визитов, он сделал их поздно, он всюду
  ездил по утрам в- сюртуке, он губернатору реже обыкновенного говорил "ваше
  превосходительство", а предводителю, отставному драгунскому ротмистру, и
  вовсе не говорил, несмотря на то что он по месту был временно
  превосходительный; он с своим камердинером обращался так вежливо, что это
  оскорбляло гостя; он с дамами говорил, как с людьми, и вообще изъяснялся
  "слишком вольно". Присовокупите к этому, что в низшем слою бюрократии он
  был потерян в первый день приезда, вместе с прямым ходом в бильярдную. Само
  собою разумеется, ненависть к Бельтову была настолько учтива, что давала
  себе волю за глаза, в глаза же она окружала свою жертву таким тупым и
  грубым вниманием, что ее можно было принять за простую любовь. Всякий
  старался иметь приезжего в своем доме, чтоб похвастаться знакомством с ним,
  чтоб стяжать право десять раз в разговоре ввернуть: "Вот, когда Бельтов был
  у меня... я с ним..." - ну и, как водится, в заключение какая-нибудь
  невинная клевета.
  
  Все меры были взяты добрыми NN-цами, чтоб на выборах прокатить
  Бельтова на вороных или почтить его избранием в такую должность, которую
  добровольно мудрено принять. Он сначала не замечал ни ненависти к себе, ни
  этих парламентских козней, потом стал догадываться и решился самоотверженно
  идти до конца,.. Но не бойтесь, по причинам, очень мне известным, по
  которые, из авторской уловки, хочу скрыть, я избавлю читателей от
  дальнейших подробностей и описаний выборов NN; на этот раз меня манят
  другие события - частные, а не служебные.
  
  
  
  
  
  
  
   II
  
  
  Вы, верно, давным-давно забыли о существовании двух юных лиц, оттертых
  на далекое расстояние длинным эпизодом, - о Любоньке и о скромном, милом
  Круциферском. А между тем в их жизни совершилось очень много: мы их
  оставили почти женихом и невестой, мы их встретим теперь мужем и женою;
  мало этого: они ведут за руку трехлетнего bambiao [мальчика (ит.)],
  маленького Яшу.
  
  Рассказывать об этих четырех годах нечего; они были счастливы, светло,
  тихо шло их время; счастье любви, особенно любви полной, увенчанной,
  лишенной тревожного ожидания, - тайна, тайна, принадлежащая двоим; тут
  третий - лишний, тут свидетель не нужен; в этом исключительном посвящении
  только двоих лежит особая прелесть и невыразимость любви взаимной.
  Рассказывать внешнюю историю их жизни можно, но не стоит труда; ежедневные
  заботы, недостаток в деньгах, ссоры с кухаркой, покупка мебели - вся эта
  внешняя пыль садилась на них, как и на всех, досаждала собою, но была
  бесследно стерта через минуту и едва сохранялась в памяти. Круциферский
  получил через Крупова место старшего учителя в гимназии, давал уроки,
  попадал, разумеется, и на таких родителей, ко-, торые платили сполна, -
  скромно, стало быть, они могли жить в NN, а иначе им и жить не хотелось.
  Алексей Абрамович, сколько его ни убеждал Крупов, более десяти тысяч не дал
  в приданое, но зато решительно взял на себя обзаведение молодых; эту
  трудную задачу он разрешил довольно удачно: он перевез к ним все то из
  своего дома и из кладовой, что было для него совершенно не нужно, полагая,
  вероятно, что именно это-то и нужно молодым. Таким образом, историческая
  коляска, о которой думал Алексей Абрамович в то самое время, в которое
  Глафира Львовна думала о несчастной дочери преступной любви, состаревшаяся,
  осунувшаяся, порыжевшая, с сломанной рессорой и с значительной раной на
  боку, была доставлена с большими затруднениями на маленький дворик
  Круциферского; сарая у него не было, и коляска долго служила приютом
  кротких кур. Алексей Абрамович и лошадь отправил было к нему, но она на
  дороге скоропостижно умерла, чего с нею ни разу не случалось в продолжение
  двадцатилетней беспорочной службы на конюшне генерала; время ли ей пришло
  или ей обидно показалось, что крестьянин, выехав из виду барского дома,
  заложил ее в корень, а свою на пристяжку, только она умерла; крестьянин был
  так поражен, что месяцев шзсте. находился в бегах. Но один из лучших
  подарков был сделан утром в день отъезда молодых; Алексей Абрамович велел
  позвать Николашку и Палашку - молодого чахоточного малого лет двадцати пяти
  и молодую девку, очень рябую. Когда они вошли, Алексей Абрамович принял
  важный и даже грозный виц. "Кланяйтесь в ноги! - сказал генерал. - И
  поцелуйте ручку у Любови Александровны и у Дмитрия Яковлевича". Последнее
  поручение нелегко было исполнить: сконфуженная молодая чета прятала руки,
  краснела, целовалась и не знала, что начать. Но глава общины продолжал:
  "Это ваши новые господа, - слова эти он произнес громко, голосом, приличным
  такому важному извещению, - служите им хорошо, и вам будет хорошо (вы
  помните, что это уж повторение)! Ну, а вы их жалуйте да будьте к ним
  милостивы, если хорошо себя поведут, а зашалят, пришлите ко мне; у меня
  такая гимназия для баловней, возвращу шелковыми. Баловать тоже не надобно.
  Вот моя хлеб-соль на дорогу; а то, я знаю, вы к хозяйству люди не
  приобыкшие, где вам ладить с вольными людьми; да и вольный человек у нас
  бестия, знает, что с ним ничего, что возьмет паспорт, да, как барин какой,
  и пойдет по передним искать другого места. Ну, кланяйтесь же, и вон!" -
  красноречиво заключил генерал. Николашка с Палашкой чебурахнулись еще раз в
  ноги и вышли. Тем и окончилась история вступления их в новое владение. В
  тот же день перебрались наши молодые в город в сопровождении кашлявшего
  Николашки и барельефной Палашки.
  
  Жизнь Круциферских устроилась прекрасно. Они так мало делали
  требований на внешнее, так много были довольны собою, так проникались
  взаимной симпатией, что их трудно было не принять за иностранцев в NN; они
  вовсе не были похожи на все, что окружало их. Очень замечательная вещь, что
  есть добрые люди, считающие пас вообще и провинциалов в особенности
  патриархальными, по преимуществу семейными, а мы нашу семейную жизнь не
  умеем перетащить через порог образования, и еще замечательнее, может быть,
  что, остывая к семейной жизни, мы не пристаем ни к какой другой; у нас не
  личность, не общие- интересы развиваются, а только семья глохнет. В
  семейной жизни у нае какая-те формальная официальность; то только в ней и
  есть, что показывается, как в театральной декорации, и не брани муж свою
  жену да не притесняй родители детей, нельзя было бы и догадаться, что
  общего имеют эти люди и зачем они надоедают друг другу, а живут вместе. Кто
  хочет у нас радоваться на семейную жизнь, тот должен искать ее в гостиной,
  а в спальню не ходить; мы не немцы, добросовестно Счастливые во всех
  комнатах лет тридцать сряду. Бывают исключения, и такое-то исключение
  представляла наша чета. Они учредились просто, скромно, не знали, как
  другие живут, и жили по крайнему разумению; они не тянулись за другими, не
  бросали последние тощие средства свои, чтоб оставить себя в подозрении
  богатства, они не натягивали двадцать, тридцать ненужных знакомств; словом:
  часть искусственных вериг, взаимных ланкастерских гонений, называемых
  общежитием, над которым все смеются и выше которого никто не смеет стать,
  миновала домик скромного учителя гимназии; зато сам Семен Иванович Крупов
  мирился с семейной жизнию, глядя на "милых детей" своих.
  
  Несколько дней после того, как Бельтов, недовольный и мучимый каким-то
  предчувствием и действительным отсутствием жизни в городе, бродил с мрачным
  видом и с руками, засунутыми в карманы, - в одном из домиков, мимо которых
  он шел, полный негодования и горечи, он мог бы увидеть тогда, как и теперь,
  одну из тех успокоивающих, прекрасных семейных картин, которые всеми
  чертами доказывают возможность счастия на земле. В картине этой было что-то
  похожее на летний вечер в саду, когда нет ветру, когда пруд стелется, как
  металлическое зеркало, золотое от солнца, небольшая деревенька видна вдали,
  между деревьев, роса поднимается, стадо идет домой с своим перемешанным
  хором кряка, топанья, мычанья... и вы готовы от всего сердца присягнуть,
  что ничего лучшего не желали бы во всю жизнь... и как хорошо, что вечер
  этот пройдет через час, то есть сменится вовремя ночью, чтоб не потерять
  своей репутации, чтоб заставить жалеть о себе прежде, нежели надоест. В
  небольшой чистенькой комнатке сидел на диване Семен Иванович Крупов
  почетным и единственным гостем. Молодая женщина, улыбаясь, набивала ему
  трубку, ее муж сидел на креслах и поглядывал с безмятежным спокойствием и
  любовью то на жену, то на старика. Через минуту вошел в комнату трехлетний
  ребенок, переваливаясь с ноги на ногу, и отправился прямым путем, то есть
  не обходя стол, а туннелем между ножек, к Крупову, которого очень любил за
  часы с репетицией и за две сердоликовые печатки, висевшие у него из-под
  жилета.
  
  - Яша, здравствуй! - сказал Семен Иванович, вытаскивая своего
  приятеля из-под стола и усаживая его к себе на колени.
  
  Яша ухватил за печатку и вытягивал часы.
  
  - Он вам мешает чай пить и курить, дайте его мне, - сказала мать,
  убежденная твердо, что Яша никому и никогда мешать не может.
  
  - Оставьте, сделайте одолжение; я сам его спроважу, когда надоест, -
  и Семен Иванович вынул часы и заставил их бить; Яша с восхищением слушал
  бой, поднес потом часы к уху Семена Ивановича, потом к уху матери и, видя
  несомненные знаки их удивления, поднес их к собственному рту.
  
  - Дети - большое счастие в жизни! - сказал Крупов. - Особенно нашему
  брату, старику, как-то отрадно ласкать кудрявые головки их и смотреть в эти
  светлые глазенки. Право, не так грубеешь, не так падаешь в ячность, глядя
  на эту молодую травку. Но, скажу вам откровенно, я не жалею, что у меня
  своих детей нет... да и на что? Вот дал же бог мне внучка, со-стареюсь,
  пойду к нему в няни.
  
  - Няня там! - заметил Яша, указывая на дверь с предовольным видом.
  
  - Возьми меня в няни.
  
  Яша приготовился было возразить на это страшным криком, но мать
  предупредила это, обратив внимание его на золотую пуговицу на фраке
  Крупова.
  
  - Я люблю детей, - продолжал старик, - да я вообще люблю людей, а был
  помоложе - любил и хорошенькое личико и, право, был раз пять влюблен, но
  для меня семейная жизнь противна. Человек может жить только один спокойно и
  свободно. В семейной жизни, как нарочно, все сделано, чтоб живущие под
  одной кровлей надоедали друг другу, - поневоле разойдутся; не живи вместе -
  вечная нескончаемая дружба, а вместе тесно.
  
  - Полноте. Семен Иванович, - возразил Круцифер-ский, - что вы это
  говорите! Целая сторона жизни, лучшая, полная счастия и блаженства, вам
  осталась неизвестна. И что вам в этой свободе, состоящей в отсутствии
  всяких ощущений, в эгоизме.
  
  - Вот ведь и пошел. А сколько раз я говорил тебе, Дмитрий Яковлевич,
  что ты меня словом "эгоизм" не запугаешь. - Какая гордость! "Без всяких
  ощущений", - как будто только на ceefe и ощущений, что идолопоклонство мужа
  к жене, жены к мужу, да ревнивое желание так поглотить друг друга для самих
  себя, чтоб ближнему ничего не досталюсь, плакать только о своем горе,
  радоваться своему счастью. Нет, батюшка, знаем мы самоотверженную любовь
  вашу; вот, не хочу хвастаться, да так уж к слову пришло, - как придешь к
  больному, и сердце замирает: плох был, неловко так подходишь к кровати -
  ба, ба, ба! пульс-то лучше, а больной смотрит слабыми глазами да жмет тебе
  руку, - ну, это, братец, тоже ощущенье. Эгоизм? Да кроме безумных, кто ж не
  эгоист? Только одни просто, а другие, знаете, по пословице: та же щука, да
  под хреном. А на то пошло, так нет уже и ограниченнее эгоизма, как
  семейный.
  
  - Я не знаю, Семен Иванович, что вас так стращает в семейной жизни; я
  теперь ровно четыре года замужем, мне свободно, я вовсе не вижу ни с моей
  стороны, ни с его ни жертв, ни тягости, - сказала Круциферская.
  
  - Удалось сорвать банк, так и похваливает игру; мало ли чудес бывает
  на свете; бы исключенье - очень рад; да это ничего не доказывает; два года
  тому назад у нашего портного - да вы знаете его: портном Панкратов, на
  Московской улице, - у него ребенок упал из окна второго этажа на мостовую;
  как, кажется, не расшибиться? Хоть бы что-нибудь! Разумеется, синие пятна,
  царапины - больше ничего. Ну, извольте выбросить другого ребенка. Да и тут
  еще вышла вещь плохая, ребенок-то чахнет.
  
  - Это уж не дурное ли пророчество нам? - спросила Круциферская,
  дружески положив руку на плечо Семену Ивановичу. - Я ваших пророчеств не
  боюсь с тех пор, как вы предсказывали моему мужу страш- , ные последствия
  нашего брака.
  
  - Как бы злопамятны, не стыдно ли? Да и этот болтун все рассказал,
  экой мужчина! Ну, слава богу, слава богу, что я солгал; прошу забыть; кто
  старое помянет, тому глаз вон, хоть бы он был так удивительно хорош, как
  вот этот, - Он указал пальцем.
  
  - Каков Семен Иванович, он еще и комплименты говорит.
  
  - Я вам и получше и побольше комплимент скажу: глядя на ваше житье, я
  действительно несколько примирился с семейной жизнию; но не забудьте, что,
  проживши лет шестьдесят, я в вашем доме в первый раз увидел не в романе, не
  в стихах, а на самом деле осуществление семейного счастия. Не слишком же
  часты примеры.
  
  - Почему знать, - отвечала Круциферская, - может быть, возле вас
  прошли незамеченными другие пары; любовь истинная вовсе не интересуется
  выкалываться; да и искали ли вы, и как искали? Нако-Eien, просто
  случайность, что вам мало встречалось людей семейно счастливых. А может
  быть, Семен Иванович, - прибавила она с той насмешливой злобой и даже с тою
  неделикатностью, которая всегда присуща людям счастливым, - вам уж кажется,
  что надобно выдержать характер, что если вы теперь признаетесь, что были
  неправы, то осудите всю жизнь свою и должны будете с тем вместе узнать, что
  поправить ее нельзя.
  
  - О, нет, - возразил с жаром старик, - об этом не беспокойтесь,
  никогда не раскаюсь в былом, во-первых, потому, что глупо горевать о том,
  чего не воротишь, оо-вторых, я, холостой старик, доживаю спокойно век мой,
  а вы прекрасно начинаете вашу жизнь.
  
  - Не знаю цели, - заметил Круциферский, - с которой вы сказали
  последнее замечание, но оно сильно отозвалось в моем сердце; оно навело
  меня на одну из безотвязных и очень скорбных мыслей, таких, которых
  присутствие в душе достаточно, чтоб отравить минуту самого пылкого
  восторга. Подчас мне становится страшно мое счастие; я, как обладатель
  огромных богатств, начинаю трепетать перед будущим. Как бы...
  
  - Как бы не вычли потом. Ха, ха, ха, эки мечтатели! Кто мерил ваше
  счастье, кто будет вычитать? Что это за ребяческий взгляд! Случай и вы сами
  устроили ваше счастье, - и потому оно ваше, и наказывать вас за счастье
  было бы нелепостью. Разумеется, тот же случай, неразумный, неотразимый,
  может разрушить паше счастие; но мало ли что может быть. Может быть, балки
  этого потолка подгнили, может быть, он провалится; ну, начнемте выбираться;
  да как выбираться? На дворе встретится бешеная собака, на улице лошадь
  задавит... Да если допустить в себе боязнь возможного зла, так лучше опиуму
  выпить, да и уснуть на веки веков.
  
  - Я всегда дивился, Семен Иванович, легкости, с которой вы принимаете
  жизнь: это счастие, большое счастие, но оно не всем дано; вы говорите:
  случай - и успокоиваетесь, а я нет. Мне от того не легче, что я
  неизвестную, но подозреваемую связь событий моей жизни назову случаем. Все
  в жизни недаром, и все имеет высокий смысл; недаром вы нашли меня на моем
  чердаке; мало ли учителей в Москве, - почему именно меня? Не для того ли,
  что во мне лежало орудие для освобождения этого высокого, чистого существа,
 &n

Другие авторы
  • Линев Дмитрий Александрович
  • Студенская Евгения Михайловна
  • Висковатов Павел Александрович
  • Шибаев Н. И.
  • Стендаль
  • Дурново Орест Дмитриевич
  • Баженов Александр Николаевич
  • Яковенко Валентин Иванович
  • Венюков Михаил Иванович
  • Гиероглифов Александр Степанович
  • Другие произведения
  • Купер Джеймс Фенимор - Вайандоте, или Хижина на холме
  • Якубович Петр Филиппович - Сюлли Прюдом. Избранные стихотворения
  • Диль Шарль Мишель - История византийской империи
  • Михайлов Михаил Ларионович - Художественная выставка в Петербурге
  • Щеголев Павел Елисеевич - Последнее свидание в 1836 году
  • Энгельгардт Александр Платонович - А. П. Энгельгардт: краткая справка
  • Путята Николай Васильевич - Н. В. Путята: Краткая справка
  • Якубович Петр Филиппович - Избранные стихотворения
  • Стасов Владимир Васильевич - Александр Николаевич Серов
  • Брюсов Валерий Яковлевич - Ф. И. Тютчев. Смысл его творчества
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 267 | Комментарии: 3 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа