Главная » Книги

Белый Андрей - Котик Летаев, Страница 11

Белый Андрей - Котик Летаев


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

ас скорехонько..."
  
  Мы - кидаемся к папе. Какое там!
  
  Разве папа нас видит? У него запотели очки: он стремительно пробегает,
  толкая прохожих и нас - полуизорванным рукавом своей шубы: со сворой
  извозчиков.
  
  И вечереет Арбат.
  
  По вечерам - тихолюден Арбат (не такой, как теперь), быстроцветные
  огонечки моргают; синеют все стылые ясности, оплотневая в туманность;
  туманность - чернеет.
  
  . . . . . . . . . .
  
  Папа бежал к "Безбардису".
  
  И вот думаю: -
  
  
   - что он, и свора извозчиков будут скоро низвергнуты: в
  н_и_к_у_д_а - за "Б_е_з_б_а_р_д_и_с_о_м": и снова появится папа - из-за
  "Б_е_з_б_а_р_д_и_с_а ", с кардонками; из кардонок нам выложит всей: яства,
  сласти, подарки; совсем папа Рупрехт; и оба они... как попы.
  
  . . . . . . . . . .
  
  Музыка научила, играя, выращивать сказки; и вырастали все сказки -
  елового порослью: угол кресла - скала; и на него я вскарабкаюсь; я на нем -
  великан; и мне зеркало - водопад.
  
  "Р_у_п_р_е_х_т_ы_": -
  
  
  
   - это вот... как -
  
  
  
  
  
  
  - жизнь во мне звука; но жизнь
  звука во мне - не моя: принадлежит она миру звука, который во мне
  опускается: мной играть, как бы... клавишем; переживши тот звук, пережил я
  его не в себе, а в существе страны звука, в которую был приподнят - не
  вовсе, а до открытой возможности (двери!) подсмотреть звуковую квартиру со
  всеми домашними принадлежностями комнат звука; я их не успел рассмотреть; и
  по образу и подобию копии комнат в моем впечатлении тотчас же сфантазировал:
  образ; и этот образ себе начинаю рассказывать я; и рассказик мой - сказочка;
  мои сказочки, собственно говоря, суть научные упражнения в описании и
  наблюдении в_п_е_ч_а_т_л_е_н_и_й, которые отмирают у взрослых; впечатления
  эти живут и во взрослых; но живут за порогом обычного кругозора сознания;
  сознавание взрослого занято кругом иных впечатлений: в них втянуто;
  потрясение иногда, отрывая сознание от обычных предметов, погружает его в
  круг предметов былых впечатлений; и возвращается детство.
  
  Только этот в_о_з_р_а_с_т - п_о-и_н_о_м_у.
  
  . . . . . . . . . .
  
  Игрушки - аккорды; на аккордах мы ходим; аккордами входим; в
  т_а_и_м_ы_е к_о_м_н_а_т_ы смысла.
  
  Мы с Раисой Ивановной безбоязненно отворяли все. двери; и - проходили
  по всем з_в_у_к_о-к_о_м_н_а_т_а_м; двери нам открывались; и выходили на
  "Рупрехты".
  
  Прохождение комнат - игра: мы, играя, - вернемся.
  
  
  
  
  
   НЕ ПАПИН, НЕ МАМИН
  
  
  Университетские "люди", бывало, со страхом косились на мамочку; со
  страхом ходила к ней в спальню но вечерам Афросинья-кухарка: со счетного
  книгою; мамочка примется: уличать Афросиныо, а папочка примется: выручать
  Афросиныо, а Афросинья-кухарка молчит; и на меня покосится (будут ужасы в
  кухне!): папочка, - крадется с толстым томиком к дверной щелке: подслушивать
  мамочкины недовольства кухаркой, чтобы потом, в нужный миг, повыскакивать
  из-за двери - спасать Афросинью.
  
  - "Знаешь ли, Лизочек, - оставь ее!"
  
  А пока же скрипит половицею у приоткрытой он двери; виден: - мамочке,
  мне и Афросинье-кухарке: просунутый папин нос; и на нем - два очка.
  
  Мама хмурится: Афросинья-кухарка смелеет...
  
  Дрожу я: -
  
  
  - будет, будет нам крик; Афросинья, - она на весь дом
  
   прошипит нам котлом; и разговоры подымутся - с тетей Дотей и
  
   бабушкой...
  
  - "Михаил Васильевич: чудак, эгоист!"
  
  - "Не в свои дела сует нос..."
  
  - "Мне он портит прислугу..."
  
  Через два часа после другие уже разговоры:
  
  - "Михаил Васильевич чудак: идеалист!"
  
  - "Светлая, гуманная личность..."
  
  - "Простяк он, ребенок..."
  
  . . . . . . . . . .
  
  Самое страшное начинается: мамочка, разгасяся, меня оттолкнет от себя;
  и со слезами в глазах обращается к бабушке:
  
  - "Тоже с Котом вот: преждевременно развивает ребенка; воспитание
  ребенка - это дело мое: знаю я, как воспитывать... Накупает все английских
  книжек - о воспитаньи ребенка... Ерунда одна... Нет, подумайте: пятилетнему
  показывать буквы... Большелобый ребенок... Мало мне математики: вырастет мне
  на голову тут второй математик..."
  
  - "Ах, да что ты..."
  
  - "Да что вы..."
  
  Я же тут, уличенный в провинности, начинаю дрожать; одиночество
  нападает: все кажется хрупким.
  
  . . . . . . . . . .
  
  Опасения, как бы я не стал "в_т_о_р_ы_м м_а_т_е_м_а_т_и_к_о_м", -
  одолевают меня; мне ужасно, что я - большелобый: поменьше бы лобик мне;
  хорошо еще, что мне локоны закрывают глаза; их откинуть - все конченоа
  страшная, ненормальная выпуклость - лоб - выдается упорно; и лоб -
  расширяется: - у меня громадная голова; она - шар.
  
  Воспоминание о "ж_а_р_е" и "ш_а_р_е" (я "ш_а_р_и_л_с_я" в "ж_а_р_е")
  опять нападает; сиротливо мое бытие: в беспредельности я - один, окруженный
  печами, отдушиной, трубами, из которых за мною полезут: меня взять от
  мамочки; там живут - "математики": папа водится - с очень странной
  компанией: преждевременно развитой; угрожает она развивать и меня:
  п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о; и мне кажется: -
  
  
  
  
  
  
   -
  
   "п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о_е р_а_з_в_и_т_и_е" уж со мною
  
   случилось, когда-то; я откуда-то "р_а_з_в_и_в_а_л_с_я"; и
  
   "п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о" выгнался: осиливать пустоту и
  
   упадать (нападает "с_т_а_р_у_х_а" там) в наших комнатах; снова
  
   свился я с трудом; неужели же мне развиться и - выгнаться вон...
  
   уже я проседаю во тьму.
  
  
  Но э_т_о в_с_е - вечерами...
  
  . . . . . . . . . .
  
  А утром: -
  
  - с папой мне легко и просто; перед уходом на "лекции" обнимает меня;
  согревая мне ручки отверстием бородатого-усатого рта, он мне шепчет:
  
  - "Котинька, повторяй-ка, голубчик, за мною: Отче наш, иже еси на
  небесех..."
  
  И я повторяю:
  
  - "Отче наш, иже еси..."
  
  - "На небесех..."
  
  - "Небесех..."
  
  Не проснулась бы мамочка!
  
  Я люблю очень папочку; а вот только: он - учит; а грех мне учиться (это
  знаю от мамочки я)... Как же так? Кто же прав?.. С мамочкою мне легко:
  хохотать, кувыркаться; с папочкой мне легко: затвердить "Отче наш"; с
  мамочкою оба боимся мы: придут "м_а_т_е_м_а_т_и_к_и"; с папочкою выручаем мы
  "м_о_л_о_д_ы_х л_ю_д_е_й" и прислугу.
  
  Грешник я: грешу с мамочкой против папочки; грешу, с папочкой против
  мамочки. Как мне быть: не грешить?
  
  Одному мне зажить: я - не папин, не мамин; а жить - одиноко...
  
  . . . . . . . . . .
  
  Милая Раиса Ивановна!
  
  Мы стоим в хрупком круге: почти на тарелке; она врезана в синерод: и
  синерод полушаром встает там, за окнами...
  
  Вот попадаем мы незащищенно носиться -
  
  
  
  
  
  
  - "Нет мочи!" -
  
  
  
  
  
  
  
  
  - И сорвется все:
  потолки, полы, стены; папа, мама - провалятся; хрупкий круг разобьется, и
  провалится тоже, как хрупкий круг солнца, за окнами: в тучи; а тучи, в
  багровых расколах, проходят за окнами; из-за багровых расколов блистает
  т_о_т с_а_м_ы_й (а кто, ты - не знаешь).
  
  
  
  
  
  
  УЖ И ТЕМНО
  
  
  Уж и темно: нетопыриными крыльями пронесутся там тени, когда -
  
  перерезая пары, свисты, шепоты, шипы на кухне, полнокровный огонь
  перебежит из печи через воздух на стены; и самокрылые светлые косяки
  задрожат на стенах... Слушаю: толчея за стеною, на кухне; Афросипья-кухарка
  там рубит котлеты; а то снимет железную вейку с печи и забьет кочергою она;
  и - действия Афросиньикухарки мне не кажутся ясными; все они -
  подозрительны; подозрительна ее лихая рука; и - бородавка под носом,
  подозрителен вспученный подбородок, как... зоб индюка; подозрительно жалобен
  муж Афросиньи-кухарки, костлявый Петрович, рукою слагающий мне на печи тени
  зайчика; говорят: Афросинья давно загрызает Петровича; и кидается на него с
  острым ножиком: выгнется ее бело-каленая голова с жующим ртом и очень злыми
  глазами; и, ухвативши за спину Петровича, она стащит портки; и вырезает
  ножом из Петровича... ростбифы (оттого-то на нем мяса нет: только кожа да
  кости), а -
  
   - ломти мягкого мяса малиновеют на столике; и кровоусая кошечка
  все косится...
  
  Помню раз: поднималась на кухне возня; и выбегала Дуняша из кухни
  поведать нам с плачем, что Афросинья Петровича душит; чувствовалось:
  н_е_н_о_р_м_а_л_ь_н_о_с_т_и
  р_а_з_в_и_т_и_я
  действий;
  и
  -
  п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о_с_т_ь их.
  
  Думал я:
  
  - "Вот оно наступило: преждевременное развитие".
  
  Осознавалося: Петровича уже нет, а есть ломти мяса, малиновеющего под
  точеным ножиком Афросиньи, - в шумах и шипах, в парах.
  
  Мы бежим в проходной коридор; мы стоим в коридоре; самозвучная половица
  скрипит; переменяясь, ползут наши тени; тени свесились из углов; тени
  свесились о потолков; и чернорогие женщины, возникая из воздуха, - угрожают
  из воздуха.
  
  . . . . . . . . . .
  
  Кружевные дни на ночи: повторяют себя - на ночи"
  
  - "Ту-ту-ту!"
  
  - "Ту-ту!"
  
  - "Ту-ту-ту!" -
  
  
  
  - белоглазая Альмочка лапочкой чешет шерстку.
  
  Красноярая свора огней пробежит по печам: окоптит трубы нам.
  
  
  
  
  
   МАМИНЫ РАССКАЗЫ
  
  
  Мамочка, в пеньюаре, положивши на плюшевый пуф алый бархатный башмачок
  и дразня им болоночку: -
  
  
  
   - ("ту-ту-ту - ту-ту - ту-ту-ту" - белоглазая
  Альмочка лапочкой чешет шерстку под мамочкой) -
  
  
  
  
  
  
   - как разблещется глазками,
  принимаясь рассказывать нам: что она была девочкой, "з_в_е_з_д_о_ч_к_о_й"; и
  что дедушка требовал, чтобы мамочкин лобик открыт был; маме былой пять лет;
  а тете Доте - два года; и водился за нею грешок: не просилась она из
  постельки;
  дядя
  Вася
  тогда
  становился
  бездельником;
  "П_е_р_е_п_р_ы_т_к_о_в_с_к_и_е" - были куклы; и ездили в гости к
  "Б_р_о_б_е_к_о_в_ы_м";
  "П_е_р_е_п_р_ы_т_к_о_в_с_к_и_е"
  сохранились у
  мамочки, а "Б_р_о_б_е_к_о_в_ы_х" я изорвал; когда дедушка умер, то бабушка
  обеднела, а мамочку вывезли: на предводительский бал; и - появились
  "х_в_о_с_т_ы": то - вздыхатели мамочки; где она, там они... двадцать пять
  женихов получили отказ; предлагали они свои руки и сердце; получили они:
  длинный нос.
  
  Мамочка вышла за папочку: из уважения к папочке; ее приданое - куклы:
  "П_е_р_е_п_р_ы_т_к_о_в_с_к_и_е" сохранились еще; а "Б_р_о_б_е_к_о_в_ы_х" я
  изорвал...
  
  . . . . . . . . . .
  
  Мамочка переложит, бывало, ножки с пуфа на креслице; и, продолжая
  рассказы, она вся откинется к длинной спинке качалки: -
  
  
  
  
  
  
  
  
  - Мои дяди и тети все
  слушались мамочку; зажигались огни в белом зале с колоннами; дедушка -
  белый, гордый и полный, в чистейшем жилете, держа руки за спину, - с очень
  толстой сигарой в зубах выходил из теней: любоваться на игры.
  
  - "Детки: деточки-деточки... Ангелы-ангелы, ангелы... Ну-ка,
  "звездочка": матушка... Ха-ха-ха: хорошо..."
  
  И проходил за колонны...
  
  Иногда затевалась война: и пребольно дирала капризница-мамочка дядю
  Васю-бездельника за вихор; и тогда из колонн выходил на них дедушка:
  
  - "Не хорошо: нет-нет-нет... Не хорошо: нет-нет-нет..."
  
  Дедушка не кричал никогда; он покачивал головою.
  
  И дом погружался в молчание: бабушка запиралась на ключ; мамочка, тетя
  Дотя и дядя рыдали; прабабушка (мамина бабушка) начинала шептаться с
  бабушкой; в белоколонной комнате дедушка проносил гордый лоб: от колонны к
  колонне; и без всякого гнева шептал бритым ликом:
  
  - "Нет-нет: так нельзя..."
  
  Приходили в дом гости: Белоголовый и Иноземцев (тот, которого - капли);
  приходил и Плевако - талантливый молодой человек; дедушка говаривал им:
  
  - "Покажу-ка вам "з_в_е_з_д_о_ч_к_у"...
  
  Вызывалися дети - петь хором:
  
  
  
  
  
  "Нелюдимо наше море:
  
  
  
  
  "День и ночь шумит оно.
  
  
  
  
  "В роковом его просторе
  
  
  
  
  "Много бед погребено".
  
  
  Если кто-нибудь из гостей начинал петь "р_о_м_а_н_с_ы", его
  останавливал дедушка, безо всякого гнева:
  
  - "Нельзя, знаете - в н_а_ш_е_м доме: оставьте... Дети тут у меня, Они
  - чистые ангелы..."
  
  Пелось:
  
  "Белеет парус одинокий "В тумане моря голубом..."
  
  По вечерам, задрав волосы детям, подводили их к дедушке: подставлять
  ему лобики; всякий лобик крестя, приговаривал он:
  
  - "Дай-ка я тебя: в лобик и в глазки..." Занимался коммерцией он;
  временами он ездил в Ирбит, приезжая оттуда с мехами; никто из домашних не
  знал, что он делает утром в амбаре; с кем торгуется он; и - кому продает;
  видывали его, проезжающим по Остоженке, на своей серой лошади, в меховой
  большой шапке; и в шубе с бобрами.
  
  - "Это едет вот - Пазухов; он - советник коммерции. Очень почтенная
  личность..."
  
  Дедушка мало знался с гостями; запирался с двумя докторами: Белоголовым
  и Иноземцевым; над молодым человеком, Плевако, подшучивал он; и - заходил он
  к прабабушке перед сном со свечою в руке: рассказывать каламбур и зачем-то у
  ней взять бумажку...
  
  . . . . . . . . . .
  
  Так, бывало, нам мамочка, разблиставшись глазами, часами заводит
  рассказы, положивши на плюшевый пуф алый бархатный башмачок; я, бывало,
  заслушаюсь; белоглядные окна - заслушались тоже; белоглазая Альмочка
  лапочкой чешет шерстку под мамочкой.
  
  
  
  
  
  
  ТИХОНЯ
  
  
  С паночкой говорить мне нельзя: а то мамочка скажет: - "Да он
  преждевременно развит..."
  
  Ну-ка - буду-ка я кувыркаться! И ну-ка: на мамочку поползу, как
  болоночка, прямо к плюшевой туфельке - ее нюхать; и, приложив ручку к
  спинке, лукаво виляю я маленьким хвостиком.
  
  Я - себе на уме...
  
  Мамочка рассмеется и скажет:
  
  - "Ребенок..."
  
  И похлопает меня, как собачку: и подкину ножками... Весело!
  
  Если бы я ее расспросил, что такое "оно", что встает в уголочке, и что
  такое там "мыслится", - то она бы сказала;
  
  - "Нет, он - математик".
  
  И поднялся бы у нас разговор о большом моем лбе.
  
  Этот "лоб" закрывали мне: локоны мне мешали смотреть; и мой лобик был
  потный; в платьице одевали меня; да, я знал: если мне наденут штанишки - все
  кончено: разовьюсь преждевременно.
  
  . . . . . . . . . .
  
  Кувыркаться я очень любил: и любил я подумать; вот только - подумать
  нельзя:
  
  - "Ни-ни-ни..."
  
  Кувыркался я для себя: и еще больше... для мамочки.
  
  Мне не нравились разговоры: о воспитаньи ребенка; пересекались на мне
  тут две линии (линия папы и мамы): пересечение линий есть точка;
  м_а_т_е_м_а_т_и_ч_е_с_к_о_й точкою становился от этого я: я - немел; все -
  сжималось; и - уходило в невнятицу; говорить - не умел и придумывал, что бы
  такое сказать; и оттого-то я скрыл свои взгляды... до очень позднего
  возраста; оттого-то и в гимназии я прослыл "дурачком"; для домашних же был я
  "Котенком", - хорошеньким мальчиком... в платьице, становящимся на
  к_а_р_а_ч_к_и: повилять им всем хвостиком.
  
  Но стояло в душе моей:
  
  - "Ты - не папин, не - мамин..."
  
  - "Ты - мой!.."
  
  - "Он" за мною придет.
  
  . . . . . . . . . .
  
  Светлоногий день идет в ночь: чернорогая ночь забодает его.
  
  
  
  
  
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
  
  
  
  
  
  ГНОСТИК
  
  
  
  
  
  
  
  
   Белую лилию с розой,
  
  
  
  
  
  
  
   С алою розою мы сочетаем.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Вл. Соловьев
  
  
  
  
  
   ДРЕВО ПОЗНАНИЯ
  
  
  Вот Раиса Ивановна -
  
  
  
   - милая! -
  
  
  
  
  
  - из кургузых лоскутиков делает шерстяной
  червячок: красный, красный такой!..
  
  - "Was ist das?"
  
  - "Das ist die Jakke..."
  
  Глядя искоса на меня, наклонилась она к шерстяным красным тряпкам:
  смеется и клонит свой локон в мой локон.
  
  "_Яккэ_", "_Яккэ_" - какое-то: шерстяное, змеёвое; ничего не пойму -
  хорошо!..
  
  Папа раз к нам пришел; наклонился над лобиком толстеньким томиком в
  переплете; прочел мне из томика - об Адаме, о рае, об Еве, о древе, о
  древней змее, о земле, о добре и о зле: -
  
  
  
  
  
  
  - и я думаю: -
  
  - об Адаме, о рае, об Еве, о древе, о древней змее, о земле, о добре и
  о зле; и мне ясно уже: шерстяная змея моя - "_Яккэ_"; -
  
  
  
  
  
  
  
  
  - бывало, сшивала
  Раиса Ивановна красненький шерстяной червячок из кургузых лоскутиков.
  
  . . . . . . . . . .
  
  Сплю: -
  
   - из кургузых и узких лоскутиков строится ночью какой-то
  особенный, свой, нарастающий рост: рост лоскутов разроится багровыми
  краснолетами, ходит огромными строями очень громких алмазиков и азиатскими
  змеями, лживыми мигами; близятся - пухнуть в огромных рассказах -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   - о старом
  Адаме, о рае, об Еве, о древе, земле! -
  
  
  
  
  
   - обо мне: о добре и о зле! -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   - Начинаю
  мечтать; принимаюсь кричать; -
  
  
  
  
   - и Раиса Ивановна встанет унять меня, взять
  меня спать: на постельку к себе; я не сплю; я - молчу: чуть дышу; мне -
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  - и
  мило, и древне, и жарко, и грозно, и грустно; -
  
  
  
  
  
  
   - ужасно сжимая мне грудку,
  ужасные сжатия в грудку опустятся чувствами: пухнуть... И все начинает опять
  мне кричать в очень громких рассказах; сквозь милое, древнее, крестное древо
  прорежется: -
  
  
  - ясно: -
  
  
  
  - уже не Раиса Ивановна дышит со мною тут рядом, а
  пламя тут пышет -
  
  
   - "_оно_!" -
  
  
  
  
  - ужасаюсь и чувствую: произрастание, набуханье
  "его" - в никуда и ничто, которое все равно не осилить; и -
  
  
  
  
  
  
  
  
   - что это?
  
  . . . . . . . . . .
  
  "Оно" - не было мною; но было мне, как... во мне, хоть - "во вне": -
  
  - Почему "_это_?.." Где? Не "_оно_" ли уж Котик Летаев? "Где я"? Как же
  так? И почему это так, что у "него" не "я" - "я"? -
  
  - "Ты не ты, потому что рядом с тобою - какое-то: жаровое такое...
  
  - "Не Раиса Ивановна - грозовое, глухое "оно"...
  
  - "Вот "оно" - набухает: растет стародавнею жизнию...
  
  - "Тело!" -
  
  
   - Так бы я уплотнил словом странные строи из мыслей моих в
  том глотающем, лезущем, суетном, водоворотнопустом: и я - вскакивал;
  вскакивала и Раиса Ивановна.
  
  - "Was ist das?"
  
  Схватывала, прижимала к себе; но объятия начинали казаться какими-то
  стародавними пламенами; ураганное состоянье сознания в натяжении ощущений
  моих начинало носиться во мне крыдорогими стаями...
  
  - "Jakke!.."
  
  . . . . . . . . . .
  
  "Это, - думал я, - рост"; "это, - думал я, - древо познания, о котором
  мне читывал папа: познания -
  
  
  
  
  - о добре и о зле, о змее, о земле, об Адаме, о
  рае, об Аггеле..."
  
  По ночам поднималось во мне это древо: змея обвивала его,
  
  
  
  
  
   КРАСНОРЕЧИВЫЙ МИГ
  
  
  
  
  "Я помню все: тот миг красноречивый,
  
  
  
  "Которым вы свою любовь открыли..." -
  
  
  
  
  
  
  
  
  -
  Свершилось: я
  вспомнил!
  
  . . . . . . . . . .
  
  Это было под вечер; и мама была у Гутхейля: вернулась с романсом; меня
  брали к Дадарченкам; и вернулся я с маленьким, крашеным, деревянно пахнущим
  клоуном; и - та же обложка романса; в красноречивых разводах: клоун же был -
  полосато-пятнистый: и желтый, и красный.
  
  Он без слов на меня посмотрел; и без слов мне сказал;
  
  - "Вспомни же!"
  
  Мама пела: -
  
  
  
   - "Я помню все: тот миг красноречивый..."
  
  
  Красноречивый мой клоунчик; и - певучий мамочкин голос - все вспыхнуло
  мне ярко-красным: мне милым, мне древним; и что-то затеплилось в грудке,

Другие авторы
  • Мейендорф Егор Казимирович
  • Отрадин В.
  • Платонов Сергей Федорович
  • Кроль Николай Иванович
  • Бакунин Михаил Александрович
  • Каленов Петр Александрович
  • Каченовский Михаил Трофимович
  • Дмитриев Михаил Александрович
  • Кантемир Антиох Дмитриевич
  • Щиглев Владимир Романович
  • Другие произведения
  • Тепляков Виктор Григорьевич - Странники
  • Гайдар Аркадий Петрович - Письма Аркадия Гайдара к отцу
  • Иванов Вячеслав Иванович - Автобиография
  • Марло Кристофер - Из "Фауста"
  • Некрасов Николай Алексеевич - Из статьи "Обзор прошедшего театрального года и новости наступающего"
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Мореход Никитин
  • Гербель Николай Васильевич - Предисловие к "Гамлету" в переводе А. Кронеберга (Издание Н. В. Гербеля)
  • Барро Михаил Владиславович - Фердинанд Лессепс. Его жизнь и деятельность
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Санин
  • Философов Дмитрий Владимирович - (О творчестве Горького)
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 347 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа