Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Самоубийство, Страница 5

Алданов Марк Александрович - Самоубийство


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

о в крайнем случае соглашался и на то, чтобы его получили все державы.
  Эта мысль чрезвычайно понравилась барону Эренталю. Было устроено секретнейшее совещание. Граф Берхтольд предоставил для него свой великолепный замок в Моравии Бухлау. Никто другой приглашен не 90 был. Совещание состоялось 15 сентября. Решено было не вести стенограммы: всº по памяти запишет Извольский и представит Эренталю свою запись. Странным образом русский министр очень долго записи не представлял и, быть может, кое-что забыл. Так, по крайней мере, утверждал Эренталь. Не было записано и то, когда именно будет объявлено о присоединении Боснии-Герцеговины к Австро-Венгрии. Извольский узнал о нем на станции Мо из газет, подъезжая к Парижу, где его ждало письмо Эренталя. Из права прохода русских судов через проливы ничего не вышло. Он пришел в ярость и возненавидел Эренталя, которого с той поры считал и в письмах называл "не джентльменом". Вся дальнейшая его политика определялась ненавистью к Австрии.
  Несколько меньше, чем Извольский, но всº же были раздражены германское и итальянское правительства. С ними Эренталь не счел нужным предварительно посоветоваться, хотя они были союзниками. Так и несколько позднее при свидании царя с Виктором-Эмануилом в Ракониджи, Извольский и Титтони, заключая важное соглашение, тщательно скрыли его от своих союзников. Впрочем, через несколько дней после этого соглашения Титтони заключил другое, с Австро-Венгрией, прямо противоречившее первому и столь же тщательно скрытое от России.
  Австрия со времен похода принца Евгения в начале восемнадцатого столетия считалась главным другом сербов, их защитницей от турок. При Обреновичах, несмотря на захват Боснии и Герцеговины, отношения между обеими странами были самые лучшие. Дело было впрочем не столько в последовавшей перемене сербской династии, сколько в том, что сербы из малого и слабого народа стали не столь малым и слабым. Как в разное время и другие государства, они теперь мечтали об объединении всех людей их национальности, - предвидеть Сталинское объединение не могли. И в 1908 году превращение неофициального захвата Австрией Боснии-Герцеговины в официальное присоединение, принесшее Эренталю графский титул, вызвало у сербов необычайное негодование. 91
  Всº это, как известно, позднее привело к Сараевскому убийству, к мировой войне и к крушению монархии Габсбургов. Эренталь давно умер, с графским титулом и с сознанием своих великих исторических заслуг перед родиной. Через несколько лет и от его дела, если не считать прямо его делом катастрофическую войну и гибель Австро-Венгрии, не осталось ровно ничего. Тем не менее серьезные историки, и австрийские и иностранные, в своих трудах расточают похвалы его уму, талантам и даже гениальности. Он в известный исторический период стяжал себе весьма краткое "бессмертие" верной, по духу чисто-спортивной, службой австрийскому престижу. В нем видели нового Меттерниха, это очень ему нравилось, и он не сердился на самые враждебные статьи, если только в них его сравнивали с Меттернихом. В общем, его настроение было приблизительно такое же, как у громадного большинства правителей Европы: войны, разумеется, не надо, но не будет большой беды, если война возникнет: ведь войны были всегда. Неизмеримо хуже было бы "Derogierung an Prestige".
  Жизнь при дворах везде была, хотя и не очень спокойная, но веселая и пышная. Вильгельм II всº чаще переходил от одного настроения к другому. Он болел и порою думал, что болен опасно. Ему вырезали полип в горле. Император предполагал, что это не полип, а рак: от рака умерли его отец и мать. Относился к этому предположению мужественно. Иногда (вероятно, думая о смерти) он произносил миролюбивые речи, порою прекрасные, говорил, что войны никому не нужны; в частных беседах утверждал, что больше всего хотел бы сближения и тесной дружбы с Францией. К нему приезжали друзья из второстепенных французских политических деятелей. Один из них, Жюль Рош, обожал Гºте и всегда носил с собой экземпляр "Фауста". Это приводило императора в восторг. Были у него и русские и английские друзья, правда, не носившие "Фауста" в кармане, и их он тоже уверял, что только и желает общего мира. Уверял довольно искренне. Но нередко произносил воинственные, даже почти бешеные, речи, вызывавшие панику в Европе, впрочем обычно 92 недолгую. Сенсация, производившаяся каждым его выступлением, была большой радостью его жизни. Ему однако было далеко до некоторых позднейших диктаторов: этим было душевно необходимо, чтобы о них - дожил! мог ли прежде и мечтать! - говорил весь мир. Политиковеденье уж совсем прочно стало важным отделом психиатрии, которому следовало дать обозначения: "комплекс Моссаде".
  Этого у германского императора быть не могло. Как большинство государственных людей, Вильгельм II просто сам не знал, чего хочет. Он был живым доказательством того, что место красит человека гораздо чаще, чем человек красит место. Несмотря на некоторую его общую даровитость и на немалую способность к эффектам, к позам, к рекламе, никто в мире не обращал бы на него внимания, если б он не был германским императором.
  Исключение среди государственных деятелей составлял Франц-Иосиф. Он слышать не хотел ни о какой войне. Однако все знали, что в Вене идет глухая борьба между императором и наследником престола, которого поддерживали важные австрийские сановники и генералы. Исход борьбы не мог быть предугадан; предполагалось, что исходом будет кончина престарелого императора. Многие думали и писали, что с ней вообще кончится империя Габсбургов.
  Австро-Венгрия, приблизительно с 1906 года, оказалась главным центром европейской большой политики. В ее военном могуществе люди сомневались, в России ее называли "лоскутной империей", а на западе - "вторым больным человеком Европы" (первым издавна считалась Турция). Но "Балль Платц", "намерения Вены", "политика Эренталя", "воинственные замыслы эрцгерцога Франца-Фердинанда" заполняли телеграммы министров иностранных дел и послов, ежедневно упоминались в статьях главных газет Европы.
  Главой военной партии в Австрии признавался наследник престола, эрцгерцог Франц-Фердинанд. Его почти все считали черным реакционером, ненавистником славян и сторонником войны - разумеется, "превентивной" - с Сербией и Россией. С этим, однако, 93 вышла много позднее странная история. На полях доклада об его убийстве Вильгельм II написал собственноручно: "Эрцгерцог был лучшим другом России. Он хотел возродить Лигу Трех Императоров". Когда в Германии произошла революция, записи императора на докладах были напечатаны. Эти слова вызвали у историков недоумение. Вильгельм не имел основания лгать в таких записях и никак не мог предвидеть, что они со временем будут опубликованы. С эрцгерцогом он был связан тесной дружбой, часто с ним встречался и совещался наедине, должен был лучше, чем кто-либо другой, знать его самые тайные политические замыслы. Возник спор, не разрешенный окончательно и по сей день.
  Еще значительно позднее появились в печати разные бумаги Франца-Фердинанда. Они как будто не оставляют сомнения в том, что никакой войны он не хотел, что в этом вопросе был совершенно согласен с Францем-Иосифом, с которым расходился чуть ли не во всем другом. Выяснилось также, что он стоял за дружбу и союз с Россией, видел в них оплот против революции, что он преклонялся перед самодержавными русскими императорами, что славян он очень любил - гораздо больше, чем венгров, - что хотел превратить двуединую монархию в триединую с (третьей, славянской частью), и обеспечить полное равноправие для всех своих будущих подданных. В его бумагах найден был даже проект манифеста, предусмотрительно им составленный на случай внезапной кончины Франца-Иосифа и провозглашавший коренные либеральные реформы в отношении национальных меньшинств. "Он был настоящим другом хорватов и сербов в Боснии", - пишет, как будто с некоторым недоумением, новейший английский историк, самый ученый из всех занимавшихся той эпохой. Ненавидел эрцгерцог только итальянцев, которым не прощал конца светской власти пап. "Один из самых загадочных людей нашего времени", - говорят теперь и некоторые другие историки. Слухи о том, будто у эрцгерцога были секретные соглашения с Вильгельмом о войне, оказались совершенной легендой. Особенно много зловещих рассказов ходило об их 94 последнем свидании в Конопиште, великолепном имении Франца-Фердинанда. Говорилось, что на этом свидании была окончательно решена война. Теперь доказано, что и речи о войне там никакой не было: эрцгерцог пригласил к себе императора преимущественно для того, чтобы показать ему свои розы, считавшиеся лучшими в мире. Да еще хотел сделать удовольствие своей морганатической жене: она очень любила Вильгельма. В Вене на обедах у Франца-Иосифа ее сажали ниже самых молодых эрцгерцогинь. В Потсдаме же все германские принцы сидели за общим столом, а отдельный, особенно почетный, стол ставился для нее, для эрцгерцога, императора и императрицы.
  Вероятно, в суждениях о намереньях и настроениях Франца-Фердинанда все были правы: он тоже менял их довольно часто. Как бы то ни было, еще за год до войны ее по настоящему никто, кроме полоумных, не хотел, - и все к ней бессознательно мир подталкивали, совершенно не подозревая о том, на кого в действительности работают. Видели это ясно лишь очень немногие государственные люди Европы (в их числе двое русских: Витте и Дурново). Лишь в последние недели прямо повели дело на войну Вильгельм, граф Берхтольд, Конрад фон Гетцендорф и некоторые другие.
  Так называемые секретные соглашения заключались в Европе часто, и печать видела в тайной дипломатии очень большое зло: она требовала, чтобы всº совершалось под контролем общества. На самом деле одна из главных бед тайной дипломатии уж скорее заключалась в том, что она не была тайной: ее секреты очень быстро разглашались; министры не умели держать язык за зубами и даже не хотели этого: им было необходимо, чтобы их меттерниховские победы становились по возможности скорее известными всему миру. Иначе к ним и стремиться не стоило: уйдешь с должности, нечем будет похвастать, в лучшем случае будет слава у потомства, которое никого из них по настоящему не интересовало; да и то, потомство еще может приписать заслугу преемнику, обычно противнику и сопернику. Старательно и успешно работали также репортеры, - и в Европе того времени не было ни одного 95 секретного соглашения, которое скоро не стало бы "достоянием общественного мнения". "Общественное мнение" смыслило в иностранных делах еще гораздо меньше, чем министры. Почти в каждом соглашении одна сторона как будто выигрывала больше, чем другая, и другую начинали бешено ругать ее собственные газеты, не меньше ругая - хотя и с признанием ума и хитрости, - противную сторону. Начиналось столкновение разных общественных мнений, и раскалялись национальные страсти.
  К началу 1905 года забота об избежании "Derogierung an Prestige" совершенно овладела умом канцлера Бюлова. Ему вдобавок очень хотелось получить княжеский титул. Этот титул давался редко и только за исключительные заслуги. Исключительную заслугу можно было себе устроить. Момент был благоприятный: Россия была занята войной на Дальнем Востоке, европейское равновесие нарушилось в пользу Германии. Французское правительство, в котором были и руссофилы и англофилы и даже германофилы, всº больше старалось прибрать к рукам Марокко. Эта нищая страна, почти ничего не обещавшая метрополии кроме немалых жертв людьми и деньгами, была еще гораздо менее нужна Германии, чем Франции: Вильгельм сам это говорил и писал. Но в будущее почти все европейские государственные люди заглядывали разве лишь на несколько месяцев, да и то в большинстве случаев неудачно. Между тем престиж для германской империи и княжеский титул для Бюлова можно было приобрести быстро.
  Ранней весной император для отдыха решил предпринять путешествие по Средиземному морю. Морские поездки всегда действовали на него успокоительно, а он, при крайней своей нервности, очень в этом нуждался. Руководитель огромного пароходного общества Баллин, "друг императра", с полной готовностью предоставил роскошный пароход "Гамбург" и сам, по своей инициативе, посоветовал взять с собой побольше сановников. Это было для общества превосходной рекламой. Среди приглашенных были антисемиты, недолюбливавшие еврея Баллина, но и они от приятного, бесплатного путешествия в обществе Вильгельма не отказались. 96 Предполагалось отправиться сначала в Лисабон, затем в Неаполь. Совершенно неожиданно Бюлов потребовал, чтобы император по дороге высадился в Танжере и произнес там энергичную речь в защиту независимости мароккского султана.
  Вильгельм II в ту пору очень любил канцлера (которого несколько позднее стал ненавидеть). Этот очень образованный блестящий человек, прекрасный оратор, считавшийся (вместе с Клемансо) лучшим causeur-ом Европы, неизменно при каждой встрече его очаровывал. Вдобавок, он считал Бюлова как бы своим учеником и во всяком случае своим созданием. С прежними главами правительства ему было скучновато, а с ним никогда. Император раза два-три в неделю приезжал в гости к канцлеру и долго с ним болтал о новостях, о сплетнях, о государственных делах. Часто оставался у него то завтракать, то обедать. Бюлов как бы случайно приглашал к столу посторонних людей, ученых, писателей, артистов, которых Вильгельм в других дворцах встретить не мог. Эти встречи были императору приятны, он много говорил об искусстве и даже о разных науках. Профессора иногда недоумевали, но слушали с восторженным вниманием. Сводил канцлер Вильгельма с крупными, промышленниками, с еврейскими банкирами. Император был очень богат, хотя и не так богат, как русский царь или как Франц-Иосиф (это его раздражало). Кроме большого цивильного листа, у него было больше 90 тысяч гектаров собственной земли, много собственных замков и денег. Он уважал богатство и был очень любезен с Швабахами, Фридлендерами, Симмонсами.
  Предложение Бюлова и озадачило Вильгельма, и было ему вначале очень неприятно. Гимназистам было бы ясно, что речь в Танжере поведет к большим неприятностям, а может быть, и к войне. Немного раньше или немного позднее, император наверное отнесся бы к плану канцлера с восторгом. За два месяца до того, принимая в Берлине бельгийского короля Леопольда II, он в последний день перед обедом сказал наедине королю, что принадлежит к школе Фридриха Великого и Наполеона I, что он не уважает монархов, 97 считающихся не с одной Божьей волей, а с министрами и парламентами, что он шутить с собой не позволит, что Фридрих начал Семилетнюю войну с вторжения в Саксонию, а он начнет с вторжения в Бельгию, при чем обещал королю в награду за доброе поведение несколько французских провинций. Король от ужаса за обедом ничего не ел и почти не разговаривал со своей соседкой императрицей. "Император говорил мне вещи ужасающие!" - только сказал он перед отъездом на вокзал.
  Однако в марте 1905 года Вильгельму никакой войны не хотелось, и он отнесся к плану поездки в Танжер очень неодобрительно. Сказал канцлеру, что визит вреден и опасен, так как мароккский вопрос заключает в себе слишком много зажигательного материала: "zu viel Zündstoff". Бюлов не отставал, ссылаясь всº на то же: на престиж Германии. Он и сам не хотел войны или думал, что ее не хочет, но любил "finassieren" и беспрестанно повторял приписываемые Бисмарку слова: "Надо всегда иметь на огне два утюга". Хорошо зная императора, соблазнял его и эффектом. Речь в Танжере император должен был сказать, сидя верхом на коне. Дело было подробно разработано в тайных переговорах с мароккским султаном. Были приготовлены лучшие лошади султанской конюшни. Вильгельм уступил и, в сопровождении большой свиты, выехал в Танжер.
  Море было беспокойное, пароход сильно качало, император чувствовал себя не очень хорошо. По дороге он опять начал колебаться: нужно ли ехать? вдруг, как это ни маловероятно, выйдет война? Помимо прочего, она означала бы конец дружбы с царем, быть может и с другими монархами; гвардия, вероятно, вся погибла бы, армия сильно пострадала бы, всº пришлось бы восстанавливать сначала, - каких денег это стоило бы? Правда, почти все его предки вели войны, и странно было бы ни разу за всº блестящее царствование не повоевать. Большая дипломатическая, а тем более военная, победа чрезвычайно увеличила бы престиж. С другой стороны, были еще разные причины для колебаний. Танжер был гнездом анархистов, можно 98 было ждать покушений или хоть враждебной демонстрации. Капитан, качая головой, говорил, что в такую погоду причалить к берегу в Танжере невозможно, его величеству придется отплыть с парохода на лодке, а она, при сильных волнах, может и опрокинуться, или же всех вода обольет с головы до ног.
  Эффект мог пропасть. Император колебался всº больше. Из Лисабона он по телеграфу известил канцлера, что решил в Танжер не ехать. Пришла ответная телеграмма с мольбами, убежденьями, почти с угрозами: можно ли не считаться с мнением германского народа? Германский народ ни о каком Танжере и не слышал, но как было не поверить Бюлову? За час до высадки император сказал Кюльману: "Я не высажусь!" - и высадился.
  Лодка его не опрокинулась, арабский жеребец, хотя и взвивался на дыбы, но дал на себя сесть, и фотографии вышли чрезвычайно удачными. Правда, революционеры орали. Вильгельм II, по его словам, произнес речь "не без любезного участия итальянских, испанских и французских анархистов, жуликов и авантюристов". В возбуждении и чтобы проявить независимость, он даже отступил от приготовленного канцлером текста и сделал свое слово еще более "энергичным". Впечатление во всем мире было сильнейшее. В демократических странах все негодовали. Газеты вышли с огромными заголовками: в Танжере брошена бомба! Германские генералы (впрочем, не все) наслаждались. Трудно сказать, кого император называл "авантюристами", - себя и Бюлова, разумеется, к ним никак не причислял. Но верно еще больше наслаждался, читая газеты, Ленин: шансы на войну увеличиваются.
  Всº обошлось очень хорошо. Войны не произошло. Французский министр иностранных дел Делькассе, после бурного правительственного заседания, подал в отставку. Престиж Франции понизился, престиж Германии вырос. Канцлер получил княжеский титул.
  В своих воспоминаниях Бюлов изобразил себя крайним миролюбцем и с негодованием издевался над своим преемником Бетманом-Гольвегом, который по глупости 99 и неосторожности довел в 1914 году Германию и весь мир до катастрофы. В действительности, и его собственная ценная идея очень способствовала приближению войны, как и тому, что Англия выбрала второй утюг и - без восторга - перешла на сторону Франции и России. Бюлов понимал значение своих действий не лучше, чем Бетман-Гольвег, Эренталь, Делькассе, Извольский. Все они бессознательно направляли Европу к самоубийству и к торжеству коммунизма, - тоже, конечно, не вечному, но оказавшемуся уже очень, очень долгим.
   II
  Незадолго до возвращения из Парижа в Россию Люда вспомнила, что у нее просрочен паспорт. На границе могли выйти неприятности.
  - Как же мне быть? - с досадой спросила она Аркадия Васильевича. Он после защиты диссертации в Сорбонне стал доктором парижского университета и был хорошо настроен. Даже не подчеркнул, что у него все бумаги всегда в порядке, и всего один раз напомнил, что "давно ей это говорил":
  - Паспорт у каждого должен быть исправен.
  - Да, да, ты говорил. И, конечно, русский человек состоит из тела, души и паспорта, это давно известно. Всº же бывают и отступления. Вот у тебя, например, есть паспорт, есть тело, но нет души.
  - О том, есть ли у меня душа, мы как-нибудь поговорим в другой раз.
  - Я уверена, что нет.
  - В том, что ты в этом уверена, я ни минуты не сомневался, но дело не в моей душе, а в твоем паспорте. Помни, что мы едем в Россию через две недели.
  - Что-ж, ты можешь отлично поехать и без меня. Я и вообще не знаю, вернусь ли я.
  - Пожалуйста, не пугай меня и не уверяй, будто ты хочешь стать эмигранткой. Ты уже давно скучаешь по России. Гораздо больше, чем я.
  - Это немного, потому что ты совсем не скучаешь. Была бы у тебя где-нибудь своя лаборатория, а всº остальное в мире совершенно неважно. 100
  - Разумеется, твоя деятельность, в отличие от моей, - имеет для мира огромное значение. Но возвращаюсь к делу: ты завтра же пойдешь в наше консульство...
  - Как же! Непременно! - сказала Люда, раздраженная словом "пойдешь". - Как это я пойду в императорское консульство?
  - Так просто и пойдешь или поедешь на метро. Если б ты в свое время сделала мне честь и повенчалась со мной, то вместо тебя мог бы пойти я. Но ты мне этой чести не сделала, поэтому ступай в "императорское консульство" сама. Может быть, там тебя не схватят, не закуют в кандалы и не бросят в подземелье. Правительство не так уж напугано вашей революционной деятельностью. Я думаю, что и твой Ильич может беспрепятственно вернуться, и оно от этого тоже не погибнет.
  - Разумеется! Ты всегда всº отлично знаешь!
  - Ты мне сама говорила, что он преспокойно получает деньги, которые посылают ему его родные из России легально по почте, или через банк, по его настоящему имени: Николай Степанов.
  - Он не Николай и не Степанов, а Владимир Ульянов, и ты отлично это знаешь.
  - Да я сам видел у тебя на его брошюрке: Николай Ленин.
  - Псевдоним "Николай Ленин", а имя "Владимир Ульянов".
  - Довольно глупо. Впрочем, мне недавно какой-то жидоед сказал, будто он и не Ленин, и не Ульянов, а Пинхас Апфельбаум.
  - У тебя очаровательные знакомства. Ильич никогда евреем не был. Он великоросс и кстати дворянин.
  - Очень рад слышать. Но в консульство завтра же пойди.
  Люда и сама понимала, что ей пойти в консульство придется. Она действительно нисколько не собиралась становиться эмигранткой. Уже начинала скучать во Франции. Особенно скучны были две недели, проведенные ими в Фонтенбло. Аркадий Васильевич и сам не любил уезжать из Парижа, но его работа была кончена, 101 и он считал отдых необходимым им обоим: о здоровье Люды заботился почти так же, как о своем. Они сняли комнату в дешевом пансионе. Ни души знакомых не было. По два раза в день гуляли в лесу. Он различал деревья, умел даже определять их возраст или, по крайней мере, знал, как это делается, объяснял Люде (которая никаких деревьев, кроме берез, не знала), наслаждался законным отдыхом и даже предложил остаться на третью неделю. Люда решительно отказалась: в таких поездках был особенно приятен лишь момент возвращения в Париж.
  Впрочем, на этот раз была разочарована и возвращением. Члены партии в большинстве разъехались. Центром партийной работы стала Швейцария, где жили Ленин и Плеханов. Там же находился временно Джамбул. О нем Люда вспомнила с некоторой ей самой плохо понятной досадой. Тем не менее при этом у нее неизменно выступала на лице улыбка. Ей очень хотелось побывать в Женеве, перед отъездом в Россию; следовало бы получить от Ильича инструкции. Но было совестно брать у Рейхеля деньги на поездку, хотя он их дал бы по первому ее слову. Хорошо было бы заработать франков сто. Однако, зарабатывать деньги Люда совершенно не умела.
  В Фонтенбло она от скуки читала три получавшиеся там газеты, все консервативные; пансион был bien pensant. Люда иногда заглядывала в передовые статьи "Temps", что ей казалось пределом и скуки, и человеческого падения. Пробегала светский отдел "Фигаро". Снобизма у нее не было, но звучные имена герцогинь и маркиз ей нравились. Дня за два до их возвращения ей в хронике бросилось в глаза: M. Alexis Tonychev. Она радостно ахнула: "Конечно, он! Я давно слышала, что он служит в парижском посольстве". Газета называла его имя в списке гостей на приеме, впрочем не очень важном, не у герцогов, а у банкиров, покровительствовавших новейшему искусству, - их имя упоминалось в светской хронике довольно часто. Теперь Люда подумала: "Вот кто может мне помочь в деле с паспортом. Прийти в консульство без протекции, будут 102 бюрократишки ругаться. Но он, верно, о моем существовании давно забыл?".
  С Тонышевым она лет шесть тому назад встретилась в Петербурге на балу в пользу недостаточных студентов. Их познакомила курсистка, брат которой отбывал воинскую повинность. Тонышев был дипломат, попал на бал по просьбе этой курсистки, был с ней очень любезен, а с Людой еще больше, танцевал с обеими и хорошо танцевал. С той поры Люда его не видела, но в душе надеялась, что он никак ее не забыл.
  На следующее утро она, одевшись как следует, поцеловав кошку, отправилась в посольство. Революционеры говорили, что где-то по близости от посольства помещается и русская политическая агентура. Люда осмотрелась и вошла с любопытством. Спросила, не здесь ли принимает Алексей Алексеевич Тонышев, и узнав, что здесь, взволнованно написала на листке бумаги: "Людмила Никонова". Через минуту ее пригласили в его кабинет. Из-за стола поднялся элегантно одетый человек лет тридцати или тридцати пяти. "Ну, да, он, я сейчас же узнала бы!" Тонышев ее не помнил, хотя ее лицо показалось ему знакомым. "Очень хороша собой! Кто такая и где я ее встречал?" - спросил он себя и наудачу поздоровался как со знакомой, - не спросил: "чем могу служить?" Когда Люда о себе напомнила, он радостно улыбнулся и стал очень приветлив.
  - Что вы! Разумеется, узнал вас тотчас. Вы нисколько не изменились.
  - Вы тоже не изменились. Даже монокля не носите, хотя и дипломат, и даже, я слышала, известный дипломат. Мне недавно попалось ваше имя в хронике "Фигаро" и даже без de. - Он удивленно на нее взглянул. - Там, у этих банкиров, чуть не все другие гости были с de.
  - Очень скучный был прием. Но картины у них прекрасные.
  - А я к вам по делу, Алексей Алексеевич. Видите, я помню ваше имя-отчество. А вы моего наверное не помните: Людмила Ивановна.
  - Вас тогда и нельзя было называть по 103 имени-отчеству. Вам было лет шестнадцать, это был верно ваш первый бал? - сказал он с улыбкой. - Какое же у вас дело? Разумеется, я весь к вашим услугам.
  - Оно небольшое и скорее зависит от консульства, чем от посольства. - Объяснила, что просрочила паспорт и хочет его продлить.
  - Действительно, вы правы, - сказал он. - Продление паспорта зависит от консульства.
  - Но я там никого не знаю.
  - Личное знакомство тут и не требуется. Надо только объяснить причины. Вы почему просрочили? По нашей русской халатности?
  - Отчасти и поэтому, но были еще другие причины. Не скрою от вас, я чуть колебалась, возвращаться ли мне теперь в Россию или нет. Видите ли, я левая. Консульская братия упадет в обморок.
  Он немного поднял брови.
  - Вы хотели стать эмигранткой?
  - Не то, что хотела, но одно время думала и об этом. Теперь раздумала.
  - И отлично сделали, что раздумали. Надеюсь, за вами ничего худого не значится?
  - "Худого" ничего. По крайней мере на мой взгляд.
  - Это, конечно, очень дипломатический ответ. Скажу вам правду, я плохо знаю, какие формальности необходимы в таких случаях. Там наверное есть списки неблагонадежных лиц, - сказал он, не разъясняя слова "там". - Но так как ничего "худого" за вами нет, то вы, наверное, ни в каких списках не значитесь, и я не вижу, почему консульство могло бы не продлить вам паспорта. Быть может, впрочем, они пожелают предварительно запросить Петербург. Если хотите, я могу справиться.
  - Я была бы вам чрезвычайно благодарна. Надеюсь, это вас не скомпрометирует!
  - Я тоже надеюсь, - улыбаясь, ответил он. - Сообщите мне ваш телефон.
  - У меня нет этого инструмента.
  - Неужели еще есть счастливцы, живущие без телефона? Тогда я вам напишу. 104
  - Вы очень меня обяжете, - сказала Люда и записала свой адрес. Он смотрел на нее с любопытством. "Разумеется, революционерки такие не бывают", - подумал он. Никогда ни одной революционерки не видел.
  Тремя днями позднее под вечер Люда готовила несложный обед. Рейхель, долго учившийся в Германии, предпочитал всем блюдам бифштекс с яйцом. Говорил, что еще любит русские котлеты. Однако котлеты требовали труда и времени, да еще вдобавок "плевали жиром со сковороды", и Аркадий Васильевич получал их редко, лишь в знак особой милости. Люда работу на кухне терпеть не могла; надевала, стряпая, белый халат и завязывала волосы платком. Сама в еде была неприхотлива, и вполне удовлетворялась бифштексом. На хозяйство тратила пять франков в день. Прислуги у них не было, но она держала меблированную квартирку в чистоте.
  Работа была уже кончена, когда на улице протрубил автомобиль, к некоторому удивлению Люды. Автомобилей тогда еще было не так много и в Париже, а в их тихом квартале они почти не появлялись. Люда подошла к окну: "Тонышев! К нам!.." Она поспешно сняла передник, сорвала с головы платок, осмотрела комнату, бывшую у них кабинетом, столовой и гостиной. Всº было в порядке. Кухней не пахло. Послышался звонок. Она быстро осмотрелась в зеркале - "прическа не смялась" - и отворила дверь. Тонышев, в легком пальто, в шелковом шарфе, в цилиндре, радостно улыбаясь, просил извинить его:
  - Не очень помешал? Незваный гость хуже татарина.
  - Нисколько не помешали. Я очень рада.
  - Я только на несколько минут.
  - Да почему "на несколько минут?" Я совершенно свободна и страшно вам рада. Снимите пальто, положите цилиндр хоть на этот стул... Пойдем в гостиную.
  - Ваше дело с паспортом в полном порядке.
  - Неужели? Тогда я рада еще больше. И очень, очень вам благодарна. Усаживайтесь. 105
  - Я собирался вам написать, как было условлено, но сегодня суббота, вы получили бы письмо только послезавтра, или же вас завтра утром разбудил бы пневматик. А я получил в консульстве ответ только часа два тому назад. Поэтому я позволил себе к вам заехать.
  - Да вы точно оправдываетесь! Это так любезно и мило с вашей стороны.
  - Разумеется, вам надо будет побывать в консульстве лично. Это займет не более получаса. Они где-то навели справку, и оказалось, что никаких препятствий нет. Видите, не так страшен черт, как его малюют.
  - Особенно, когда есть к черту и протекция.
  - В самом деле я за вас у черта поручился, - сказал он, смеясь. - Пожалуйста, не подведите меня.
  - Не обещаю, не обещаю. Пеняйте на себя, что поручились. Но вас, наверное, не повесят, разве только сошлют в каторжные работы, - весело говорила Люда. - Вот что, чаю я вам не предлагаю, не время, но хотите портвейна? Я выпила бы с вами.
  - Если вы так добры.
  Люда вышла на кухню. Там у них был графин с банюильсом, который она выдавала за портвейн, угощая некомпетентных гостей. - "С ним это верно рискованней, но ничего, сойдет... Какой элегантный!" Подумала, что Рейхель вернется из лаборатории не раньше, чем через час. Это было кстати.
  Тонышев тем временем осмотрелся, стараясь по обстановке определить, кто такая Люда. "Замужем? Курсистка? Едва ли". Взглянул на лежавшие на столе книги: "Что делать?" Это хуже. - Имя автора "Н. Ленин" было ему неизвестно. "Но ведь "Что делать?" это Чернышевского?" Другая книга была успокоительней: роман Поля Бурже. Рейхель недавно купил ее; кто-то из товарищей по Пастеровскому институту сказал, что в этом романе выведен un prince de la science. Это выражение понравилось Аркадию Васильевичу, но, прочтя роман, он подумал, что выведенный prince de la science очень мало похож на настоящих ученых.
  Поль Бурже давал тему для начала разговора: от него легко было перейти к более модным писателям, к Марселю Прево, к Анатолю Франсу, к Киплингу, еще легче к модным курортам, к 106 Трувилю, Веве или Остенде. По обстановке квартиры Тонышев видел, что о модных курортах говорить не надо. С красивыми женщинами он предпочитал начинать разговор с литературы или с живописи. Говорил достаточно хорошо для светского человека, хотя и не слишком блистательно; было именно приятно, что он не старается блистать, как профессиональный causeur. Он много читал, преимущественно тех авторов, при чтении которых надо было "делать поправку на их время".
  О легком похождении с этой новой своей знакомой он и думал, и нет. Старался запрещать себе мысли, казавшиеся ему не очень благородными. Иногда это ему удавалось. Но, еще прощаясь с Людой в посольстве, он сказал себе что собственно в таких похождениях ничего неблагородного нет, да и как же без них жить человеку, не собирающемуся стать монахом?
  - Боже, как отстал этот человек! Я встречал Бурже в обществе. Он живет идеями начала прошлого века и вдобавок влюблен в аристократию, хотя сам Monsieur Bourget tout court. Да и по таланту где ему до Эмиля Золя! Вот кто был герой. Мне так жаль, что он не дожил до реабилитации Дрейфуса.
  К удивлению Люды, оказалось, что Тонышев недолюбливал антидрейфусаров и правых. Она сочла возможным ругнуть не так давно убитого Плеве. Ильич министров обычно называл непристойными словами. Люда их никогда не произносила, и Плеве назвала просто негодяем. Тонышев тоже отозвался о нем резко.
  - Я благодарю Бога, что служу по ведомству иностранных дел. У нас такие люди невозможны!
  - И вы довольны службой?
  - В общем доволен. Это интересная жизнь. Я побывал в разных столицах. Особенно мне было интересно пожить в Константинополе. Теперь мой несравненный Париж. Однако я скоро его покину. Меня переводят в Вену.
  - Вот как? - спросила Люда с огорчением. "Но какое мне до него дело?" - рассердившись на себя, подумала она. - Это повышение? 107
  - По должности повышение. Вена тоже красивый город. Интересно будет взглянуть и на их закостенелый двор, с этикетом пятнадцатого века. Вдобавок, Австро-Венгрия теперь центральный географический пункт мира, по крайней мере в дипломатическом отношении. Я не люблю швабов, но...
  - Каких швабов?
  - Я хотел сказать: немцев. Но австрийцы в частности наши противники. Что-ж делать, "la verité a des droits imprescriptibles", как говорил Вольтер. Необходимо приглядываться. Да и независимо от этого, я люблю новые места, новых людей, люблю наблюдения. Когда уйду на покой, напишу мемуары, как все уважающие себя дипломаты.
  - Куда же вы уйдете на покой?
  - У меня в Курской губернии есть имение. Не очень большое, но оно дает мне возможность сносно жить, - сказал он, чтобы иметь возможность спросить и ее о том, кто она.
  - Родовое имение?
  - Нет, не родовое. Я не "столбовой", - весело сказал он. - Имение купил отец и выстроил там дом, не "в стиле русского Ампир", а просто удобный дом с проведенной водой, с ванной комнатой. Я очень люблю свое имение, хотя сельского хозяйства не знаю. Каждое лето там бываю и всегда чувствую, что и у меня, кочевника-дипломата, есть свой дом. А какая там охота!
  - Вы охотник?
  - Горе-охотник. Впрочем, почему же "горе"? Я охотник настоящий и стреляю в лет недурно.
  - Но что же всº-таки делать в деревне, кроме писания мемуаров? Охота - развлеченье, нельзя же только развлекаться.... Вы женаты?
  - Нет, не женат, - ответил он. Теперь был случай спросить ее, замужем ли она. Но Люда предупредила вопрос:
  - Будете скучать? Я никогда в деревне не жила. Мой отец и дед были военные, жили в городах. "Вот как. Я думал, она колокольного происхождения: Никонова", - подумал Тонышев в чужих привычных словах; 108 сам был к вопросам происхождения равнодушен. - У нас никакого имения не было.
  - Нет, скучать не буду. Я нигде никогда не скучаю. Буду охотиться, ездить верхом. Я недурно езжу, отбывал воинскую повинность в кавалерии. "Не сказал "в гвардии", - подумала Люда.
  - Ведь вы, кажется, служили в кавалергардском полку или в лейб-гусарском?
  - О, нет, эти полки были бы мне и не по карману. Я служил вольноопределяющимся в лейб-гвардии драгунском, второй дивизии. И я не очень люблю военную службу, - ответил он. Кошка вспрыгнула ему на колени. Он ее погладил и похвалил. Это тоже понравилось Люде. Рейхель в таких случаях сгонял кошку с ругательствами и проклятьями.
  - Вы в Париже давно?
  - Третий год. Какой очаровательный город, правда?
  Они еще поговорили о Париже, о театрах, особенно о выставках. Люда в театрах бывала не часто, выставками мало интересовалась, но с честью поддерживала разговор. "Однако, для царского дипломата он очень образован!" - думала она.
  - Я особенно люблю Париж ранней весной, когда еще сиверко, - сказал Тонышев. "Сиверко"! Надо запомнить".
  - Представьте, я тоже. Обожаю Булонский лес. Какая красота! Я и Петербург обожаю, но там Булонского леса нет.
  - Вы мне даете мысль, - нерешительно сказал Тонышев. - Надеюсь, вы не сочтете ее дерзостью? Что, если бы мы поехали в Булонский лес и там пообедали в одном из этих чудесных ресторанов? Вспомним и Петербург, где мы познакомились. Ведь мы, выходит, старые знакомые!
  Люда смотрела на него озадаченно. "Очевидно, думает "завести интрижку"? Никакой "интрижки" ему не будет, но почему же отказываться? Он сам, кажется, смутился. Это у него вышло экспромптом, без "заранее обдуманного намерения". Отчего бы и нет? Обед 109 Аркадию готов, отлично пообедает и без меня. Сказать ему об Аркадии? Нет, успеется".
  - Спасибо, это очень милое приглашение. С удовольствием принимаю. Сейчас и поедем? Тогда я пойду переоденусь. Вы подождете меня минут десять?
  - Разумеется. Сколько вам угодно! - радостно ответил он.
  Люда вышла в спальную и написала записку: "Аркаша, обед готов. Разогрей бифштекс, положи немного масла на сковороду. Пиво в буфете. За мной неожиданно заехал этот Тонышев и еще неожиданнее пригласил на обед!!! Не ревнуй. А если и ревнуешь, то всº-таки накорми кошку не позже восьми. Ее печенка за окном в кухне. С паспортом всº в порядке. Он очень любезен. Не паспорт, а Тонышев. Доброго аппетита. Л." Ее платья были в шкафу в спальной. Она выбрала подходящее.
  Тонышев тем временем перелистывал "Что делать?". Опять подумал: "Это хуже". Но какое мне дело до ее взглядов? Она очень мила. Хорошо встречать самых разных людей. Уж если решил быть в жизни "наблюдателем"... Бисмарк дружил с Лассалем".
   III
  Люда подумала, что и этот ресторан, и переполнявшая его публика живут эксплоатацией рабочего класса. Но сильных угрызений совести не почувствовала. Всº тут, столики с белоснежными скатертями, мягко и уютно освещенные лампочками с одинаковыми абажурами, туалеты дам, так не походило на дешевенькие грязноватые ресторанчики, в которых они иногда обедали с Рейхелем, обсуждая цену каждого блюда. По привычке Люда и тут взглянула на правую сторону обеих карт, но никаких цен не нашла.
  - Вы любите шампанское, Людмила Ивановна? - спросил Тонышев. - Я не люблю, это у меня какая-то аномалия. Но здесь есть превосходное красное бордо. С вашего разрешения, мы с него начнем: вместо рыбы я вам предложил бы лангусту, а ее отлично можно запивать и красным вином. Вообще все эти правила 110 гастрономов очень условны и часто казались мне неверными.
  - А вы гастроном? И знаток вин? - опросила Люда, беспокойно вспомнив о Банюильсе.
  - Нет, просто люблю хорошо поесть. Гастрономам плохо верю, а уж тем знатокам, которые говорят, что различают год вина, не верю совершенно.
  По тому, как он заказывал обед и как ел, Люда видела, что еда занимает немалое место в его жизни. "И без рисовки человек", - думала она. Ей понравилось, что после красного вина, он заказал только полбутылки шампанского, очевидно не боясь потерять уважение лакея. "Джамбул тоже не рисуется, но он полбутылки не заказал бы".
  - Я ведь пить не буду, а вы целой бутылки не выпьете, - пояснил Тонышев.
  - Без вас и я не буду пить, - сказала Люда. Ей очень хотелось шампанского.
  - Тогда выпью бокал и я.
  Разговор он вел очень приятно, слушал внимательно, говорил о себе в меру. Ее спрашивал только о том, о чем можно было спрашивать при первом знакомстве: любит ли она импрессионистов, что думает о Дебюсси, предпочитает ли Малый театр Александрийскому?
  - О Художественном я вас не спрашиваю. На нем у нас коллективное умопомешательство. Театр хороший, и артисты есть талантливые, но нет гениальных артистов, как Давыдов. Он величайший актер из тех, кого я видел, а я видел, кажется, почти всех. Да и актрис таких, как Ермолова или Садовская, у них нет. Книппер или Андреева, если говорить правду, артистки средние. И ничего не было уж такого умопомрачительного в постановке "Федора Иоанновича". Не говорю о Станиславском, он большой талант. Но Немирович-Данченко мало понимает в искусстве: достаточно прочесть его собственные пьесы, это просто макулатура, и вдобавок макулатура à clef: выводил своих знакомых!
  - Ось лихо! 111
  - Вы не украинка ли? По вашему говору не похоже.
  - Нет, я коренная великоросска. Но я обожаю украинцев! И еще кавказцев, особенно осетин, ингушей. Малорусского языка я и не знаю, но ужасно люблю вставлять украинские слова, обычно ни к селу, ни к городу, как только что. И ругаться чудно умею. Вы не верите? "Щоб тебя пекло, да морило!.." "Щоб тебя, окаянного, земля не приняла!.." "Щоб ты на страшный суд не встал!.."
  - Да это всº великорусские слова плюс "щоб". Так и я умею, - сказал Тонышев. Обоим было весело.
  - А вы говорите "сиверко". Разве вы вологодский? Или где это у нас так говорят?
  - Нет, это моя мать была родом из северо-восточной России, и у нас в семье осталось это слово. А я родился в Петербурге.
  - Я тоже.
  - Но возвращаюсь к театру. Я когда-то видел в Киеве малороссийскую труппу. Они тоже ставили макулатуру, такую же, как та, что преобладала и в наших столичных театрах. Но как ставили и как играли! Заньковецкая могла дать нашей Комиссаржевской "десять очков", как говорится в

Другие авторы
  • Бахтиаров Анатолий Александрович
  • Муравьев-Апостол Иван Матвеевич
  • Тит Ливий
  • Лисянский Юрий Фёдорович
  • Нагродская Евдокия Аполлоновна
  • Брюсов Валерий Яковлевич
  • Полетаев Николай Гаврилович
  • Зуттнер Берта,фон
  • Лаубе Генрих
  • Брилиант Семен Моисеевич
  • Другие произведения
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Из записной книжки публициста
  • Неизвестные Авторы - Песни неизвестных авторов середины Xix - начала Xx века
  • Сушков Михаил Васильевич - Сушков М. В.: Биографическая справка
  • Вяземский Петр Андреевич - Несколько слов о полемике
  • Туган-Барановская Лидия Карловна - Л. К. Туган-Барановская (Давыдова): биографическая справка
  • Туган-Барановский Михаил Иванович - Почему пало крепостное право?
  • Куницын Александр Петрович - Послание к русским
  • Розен Егор Федорович - Е. Ф. Розен: биографическая справка
  • Чарская Лидия Алексеевна - Волька
  • Месковский Алексей Антонович - А. А. Месковский: краткая библиография
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 173 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа