Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Пещера, Страница 9

Алданов Марк Александрович - Пещера


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

ановниками, которые, уйдя в отставку, садятся за мемуары. А ведь шутки в сторону: разве то, что я видел и делал хотя бы в этом самом Киеве, Рада, гетман, моя роль, разве это не самая настоящая история?
   - Разумеется! Какой вопрос! - подтвердила Тамара Матвеевна.
   - И особенно теперь, когда на нас только ленивый не вешает собак, - продолжал, увлекаясь, Семен Исидорович, - собственно, моя прямая обязанность, мой морально-политический долг произнести для потомства защитительную речь по этому большому делу. От нее многим не поздоровится, от моей речи, - с угрозой добавил он. - Я не спорю, были допущены ошибки, все мы человеки, и не ошибается тот, кто ничего не делает. Но общая моя линия была безукоризненно верной, и я это докажу... Я знаю, было очень легко и просто встать в стороне, со скрещенными руками, не лезть в драку и критиковать, храня белоснежность ризы. Но это не в моей натуре, и я...
   - Тебе вредно волноваться, я тебя прошу, ради меня...
   - Ах, оставь, золото! Да, конечно, надо написать мемуары! - сказал Семен Исидорович, вставая. Он большими шагами прошелся по веранде.
   - Вот вы за них и сядьте, папа. Я уверена, что это будет интереснейшая статья.
   - Не статья, а целая книга. Еже писах, писах. Тогда начать с молодости, провести, так сказать, основную линию, по которой мы шли, нарисовать идеалы, которым я служил с первых лет жизни. Я начал бы с деляновских гимназий, бывших рассадником глухого оппозиционного духа в России, вся эта мертвечина людей двадцатого числа, латынь, которой нас пичкали чехи, - как все это претворялось в юной душе харьковского гимназиста! Потом Питер, университет, первая заря освободительных идей, адвокатура, общественное служение, замечательные люди, которых я знал, и, наконец, революция, тот крах, который я предвидел с первого дня!..
   - Я тебя умоляю, не волнуйся!
   - ...Потом Киев, - и вот, разбитое корыто! - сказал горько Семен Исидорович, обводя жестом Люцернское озеро. - Ну да, что ж! Для работы всякого человека есть предел, его же не прейдеши.
   - Ты знаешь, Мусенька, я ведь, конечно, вывезла папку с юбилеем, все отчеты, статьи, фотографии, речь самого папы. Только смялось немного, когда мы бежали: у меня это было спрятано под лифом. В Житомире, когда мы с минуты на минуту ждали, что попадем в руки чекистов, я чуть сама ее не сожгла. Все приготовила, чтобы сжечь в последнюю минуту, но, слава Богу, удалось провезти. Едва ли у кого-нибудь есть все это в Европе. Ты это вставишь в книгу.
   - Да, конечно, может пригодиться и этот материал. В качестве простой иллюстрации, - скромно сказал Семен Исидорович.
   - А если тебе трудно писать от руки, так ты можешь мне диктовать.
   - Нет, диктовать я не мог бы. Тут надо обдумывать каждое слово, это не письмо. Но уж если я решусь засесть за мемуары, то мы возьмем напрокат машинку.
   - Разве вы умеете писать на машинке, папа? Я не знала.
   - Представь себе, папа научился в какие-нибудь две недели, - и как! В Берлине, где мы жили, у хозяина пансиона была русская машинка, и он ее предоставил папе, чтоб научиться. Он так уважал папу! И папа через две недели стал писать прямо, как Анна Ивановна... Помнишь Анну Ивановну, которая у нас в Питере служила в канцелярии папы? Хорошая девушка, так была привязана к папе. Мы слышали, она теперь страшно бедствует...
   - Не как Анна Ивановна, но кое-как строчу.
   - А от руки папе теперь труднее писать. Я даже настаивала, чтоб папа купил машинку. Он здесь видел чудный Ремингтон с русскими буквами, но страшно дорого: пятьсот франков.
   - Разве это так дорого?
   - Мусенька, пятьсот швейцарских франков!
   - Папа, вот что я вам скажу. Через шесть недель день вашего рождения (Тамара Матвеевна просветлела оттого, что Муся это помнила). Мы с Вивианом уже давно думаем: что бы вам купить в подарок? Но в сентябре я опять буду далеко от вас. Надо будет, значит, посылать по почте, это трудно, и пересылка стоит денег, да еще придется платить пошлину. Так вот что мы сделаем: вы нам позволите поднести вам теперь, раньше срока, в подарок эту самую машинку.
   - Какой вздор!
   - Почему вздор?
   - Где же видано дарить такие дорогие подарки! И это выйдет, что мама напросилась...
   - Папа, как вам не стыдно! Вот не ожидала!.. Вы мне всю жизнь делали самые дорогие подарки, - вот и это еще недавно, все восхищаются, - она показала на цепочку с жемчужиной, которой не снимала в Люцерне, чтобы сделать удовольствие родителям. - А теперь, когда у меня впервые появились свои деньги, я, очевидно, должна послать вам ко дню рождения коробку конфет? Да?.. Вы говорите, пятьсот франков дорого? Ничего не поделаешь, должна вам сказать по секрету, - не выдавайте только меня Вивиану, - что он для вас в Париже выбрал подарок почти в полтора раза дороже: хронометр, вместо того, который у вас украли, - экспромтом солгала Муся.
   - Как это мило! Я говорю об его внимании. Хронометр мне теперь не нужен, купил в Варшаве стальные часы за два доллара и очень доволен. По одежке протягивай ножки.
   - Он страшно милый, Вивиан, страшно.
   - Вивиан не купил хронометра только потому, что я его уговорила не торопиться: сознаюсь вам, я хотела сначала у мамы узнать, что именно вам доставит удовольствие. Значит, вы нам на этой машинке только сделаете экономию.
   - Милая Мусенька, я не о деньгах говорю: мне и коробка конфет от вас была бы, разумеется, равно мила: мал золотник, да дорог. Но я к тому говорю, что радоваться, собственно, нечему: пятьдесят четыре года стукнет человеку, плакать бы надо, - что ж, знаменовать сие событие подарками, да еще такими дорогими?
   - Да ведь я вам всегда по таким же событиям дарила подарки, только на ваши же деньги. Нет, нет, это дело решенное!
   - Нисколько не решенное.
   - Я слышать ничего не хочу! Куплю машину и велю вам послать. Что вы можете со мной сделать?
   - Если Мусенька так настаивает? - сказала нерешительно мужу Тамара Матвеевна.
   Ей самой было несколько неловко, особенно от того, что о машине заговорила она; но она знала, что этот подарок будет большой радостью для Семена Исидоровича. Он все любовался Ремингтоном в витрине и отказывался от покупки из-за высокой цены.
   - Если они так решили, и если они еще рассердятся на нас?..
   - Я очень рассержусь, прямо говорю. Нет, папа, пожалуйста, не спорьте.
   - Милая моя, сердечно тебя и Вивиана благодарю, - сказал, сдаваясь, Семен Исидорович. - Я очень тронут. И уж если говорить правду, то лучше подарка ты никак не могла бы мне сделать. Сам бы я этой машинки не купил, при наших пиковых делишках: был конь, да изъездился. А если машинка будет, то я, наверное, тотчас засяду за работу... Ничто так не уясняет собственных мыслей, как чтение текста, написанного на машинке: тотчас видишь то, что в рукописи совершенно теряется. Я думаю, Достоевский писал бы иначе, если бы в его время были пишущие машинки... А мне, повторяю, давно хочется все записать и подвести итоги... Ума холодных наблюдений и сердца... Чего сердца?..
   - Я страшно рада. Но давайте, не откладывая, сделаем это сегодня же. Дайте мне адрес магазина и объясните, какая машина?
   - Ну, нет, это так не делается. Машинку покупать, это что жену выбирать...
   - Благодарите, мама.
   - Надо самому все осмотреть, проверить буквы, попробовать, и так далее. Тогда уж пеняй на себя, пойду с тобой.
   - Отлично, но когда же? Хотите, поедем со мной на эту несчастную конференцию, - я сейчас туда должна бежать, - а на обратном пути купим машинку? Я на конференции пробуду недолго. Надо ведь позаботиться и о нашем сегодняшнем обеде... Как жаль, что вы не хотите прийти к нам обедать.
   - Нет, что же, мы с папой только вас стесним.
   - Нисколько, мама, но как знаете...
   - Кто у вас будет к обеду? Этот француз и доктор Браун? Ну, что же он?
   - Ничего... Живет, на всех сердится. Злые языки говорят, что он медленно сходит с ума.
   - Неужели? Ты нам вообще так мало рассказала, Мусенька. Кого же вы еще видите в Париже из наших питерцев?
   - Из тех, что бывали у нас в доме? Нещеретова иногда вижу (по лицу Семена Исидоровича пробежала тень), дон Педро... Ах, да, папа, вы помните дон Педро?
   - Разумеется, помню. Тот репортер?
   - Очень умный человек, - начала Тамара Матвеевна, - он тогда написал такую хорошую статью о папе...
   - Так вот, он теперь вышел или выходит в большие люди. Представьте, у него открылся необыкновенный талант к кинематографу. Какие-то новые, замечательные идеи! Да, да, представьте себе! Лучшее доказательство: он нашел огромные капиталы и теперь стоит во главе большого кинематографического предприятия.
   - Что ты говоришь! Ловкий человек!
   - Нам как раз перед нашим отъездом рассказывали, что и Нещеретов примазался к этому делу. Но он на втором плане, а главный там именно дон Педро... Ну, мне пора... Что же, папа, пойдете с нами на конференцию? Билет я вам достану через Серизье.
   - Мне на социалистическую конференцию, голубушка, и показаться нельзя. Ты забываешь гетмана, - сказал с усмешкой Семен Исидорович таким тоном, точно социалисты всех стран непременно тотчас разорвали бы его на части, если б он среди них появился. - И Вивиану не советую там говорить, что он мой зять...
   - Ему что! Он, слава Богу, не социалист... Так как же нам быть с машиной?
   - Милая моя, эта покупка не к спеху... Спасибо, Мусенька...
   - Нет, я непременно хочу, чтобы вы сегодня или завтра приступили к работе над воспоминаниями. Говорят, для этого нужен запал...
   - Можно так сделать. - предложила Тамара Матвеевна, чувствовавшая, как и Муся, что Семену Исидоровичу страстно хочется получить машину именно сегодня. - Вот ты собираешься пойти днем на вторую прогулку, один, без меня, - сказала она, подавляя легкое чувство обиды. - Так ты по дороге зайди в магазин и скажи, чтобы машинку прислали к нам сюда.
   - А счет пусть пошлют мне в "Националь".
   - Зачем же так сложно: машинку нам, а счет тебе? Нет, тогда я ее куплю и заплачу, уж если вы так милы. А ты маме вернешь деньги... Она у меня теперь казначейша... Боюсь, не обкрадывает ли меня? - пошутил Семен Исидорович. Он был чрезвычайно обрадован подарком.
   - Разумеется. Это, в самом деле, еще проще.
   - Только мне, Мусенька, будет странно и смешно получать от тебя деньги, - сказала Тамара Матвеевна.
  
  
  
  
  

XXII

  
  
   Магазин, в котором продавалась пишущая машина, был расположен довольно далеко от виллы Кременецких. Семен Исидорович вышел из дому в шестом часу, поцеловав на прощание жену, - хотел пройтись один: надо было собрать мысли. Он чувствовал радостное волнение, какого давно не испытывал. Вопрос о мемуарах теперь был решен окончательно, и эти мемуары давали смысл его жизни.
   - Только, пожалуйста, долго не оставайся в магазине, - говорила на прощание Тамара Матвеевна, вполне утешенная поцелуем мужа. - Вот деньги... Двести, триста, четыреста, пятьсот... Заплати и вели к нам прислать. А из магазина, пожалуйста, сейчас же пойди гулять.
   - Слушаю-с, ваше превосходительство!
   - Ты шутишь, а помни, что сказал Зибер: главное, это режим и моцион, режим и моцион... Я тебе советую потом пойти по набережной, до лаун-тенниса и назад. Этого вполне достаточно. Все-таки мы сегодня уже много ходили, и ты, должно быть, очень устал.
   - Никак нет, ваше превосходительство!
   - А я очень устала и даже немного теперь прилягу.
   - Так точно, ваше превосходительство!.. Честь имею откланяться...
   В самом лучшем настроении духа Семен Исидорович вышел из дому. Мысли его были всецело поглощены Ремингтоном. Это была не переносная, маленькая, а настоящая прочная машина, какая может служить долгие годы, - Семен Исидорович точно сам себя подкреплял заботой о долговечности Ремингтона. "Правда, перевозить неудобно... Но я не так часто переезжаю, а в Люцерне, верно, останусь надолго... Какие они милые, Муся и Вивиан!.. Да, непременно начать работу сегодня же. Надо только, чтобы на клавиатуре было все, что мне нужно", - озабоченно-радостно думал Кременецкий. В той, берлинской машине почему-то не было ни вопросительного, ни восклицательного знаков; они потом проставлялись от руки, - выходило некрасиво. "Но это, конечно, можно заменить... Значок процентов, например, или номер мне едва ли будут нужны..." - Он соображал, где ему могли бы понадобиться эти знаки: как будто нигде.
   Семен Исидорович мысленно прикидывал: мемуары составят книгу в 600-700 страниц. Если писать по три-четыре страницы в день, то работу можно кончить в полгода. Потом надо будет найти издателя. "В крайнем случае, издам на свой счет. Сколько это может стоить? Скажем, три тысячи франков? Правда, это теперь очень большая сумма. Но для чего же и беречь последние деньги, если не для такого дела, для объяснения смысла своей жизни, для книги, имеющей подлинное общественное значение? Притом значительная часть издания, наверное, разойдется, даже и при нынешних условиях. Каждому будет интересно узнать мой взгляд на прошлое, на будущее. Может, со временем будет и доход? Могут быть иностранные переводы... Один том или два? Нет, конечно, издание окупится. Это даже неплохое помещение капитала. Во всяком случае, лучше, чем мои марки..." Кременецкий вдруг, проходя мимо часов, увидел, что до закрытия магазинов осталось не более десяти минут. "Как же это я так опоздал? - спохватился он. - Непременно надо поспеть..." Он пошел быстрее. Вместе с ускорением шага выросло и его возбуждение. "На завтра ни за что не надо откладывать. Нужно непременно, чтоб прислали сегодня же..."
   На повороте в улицу, где находился магазин, Семен Исидорович вдруг почувствовал, что у него стучит сердце. Он на мгновение остановился и передохнул. Тамара Матвеевна не допустила бы, чтобы он шел так быстро. Было без пяти минут шесть. "Да, прямо летел... Сердце это ничего, это сейчас пройдет..." Он подошел к магазину. Ремингтон все так же стоял на своем месте, на краю витрины, слева.
   - Guten Abend [Добрый вечер (нем.)], - радостно-дружелюбным голосом сказал Семен Исидорович, входя в магазин. Приказчик, причесывавшийся перед зеркалом, поспешно к нему повернулся. - T-n Abend, - совсем как немец и как старый знакомый, повторил Семен Исидорович. Справляясь не без труда с дыханием, он объяснил, что желает купить ту русскую машину, о которой спрашивал позавчера.
   Приказчик, видимо, не совсем довольный, тотчас достал машину. Она была прелестна: все в ней, и клавиши с металлическими ободками, и блестящие лакированные стенки, и сверкающая сеть рычажков, и золотые буквы Remington на черном лаке, все было необыкновенно изящно. Приказчик вставил под валик листок бумаги. Семен Исидорович перепробовал все буквы, - они отпечатывались так отчетливо, что было любо смотреть. Он передвинул бумагу на валике, попробовал регистры, движение назад - все работало превосходно. Радость переполняла сердце Кременецкого. У него даже чуть закружилась голова. Приказчик, поглядывая на часы, быстро объяснял, как надо менять ленту. Это было довольно сложно, но ведь до перемены ленты еще далеко?
   - Наши ленты держатся пять-шесть месяцев... Вот здесь, в этой брошюре все объяснено очень подробно, с рисунками...
   - Да, да, очень благодарю... Я что-то хотел еще спросить, не помню... Да.Семен Исидорович пробежал взглядом клавиши. Вопросительный знак был, но восклицательного знака не было. "Ах, какая досада!.." Он обратился к приказчику, но забыл, как по-немецки восклицательный знак. Вопрос у него вообще как-то не вышел. Семен Исидорович пояснил движением пальца по бумажке. - Ausrufungszeichen? [Восклицательный знак? (нем.)] Приказчик признался: к сожалению, восклицательного знака нет.
   - Но вы можете его поставить? Вместо чего-нибудь другого?
   - Разумеется. Очень охотно.
   Семен Исидорович колебался: поставить ли восклицательный знак вместо процентов или вместо номера, - вот он, под цифрой 8. Ему жалко было лишиться и того, и другого: все-таки может понадобиться. "Нет, проценты никогда не понадобятся... Можно ведь написать и буквами: столько-то процентов..."
   - Пожалуйста, поставьте вместо процентов.
   - Очень охотно. Послезавтра будет готово... Куда прикажете послать?
   - Как послезавтра? - испугался Семен Исидорович. - Мне необходимо сегодня. - Приказчик удивленно на него взглянул и пояснил, что сегодня заменить букву никак нельзя: магазин сейчас закрывается.
   - Но тогда не надо менять! Тогда пусть сейчас будет так, как есть! А через два-три дня вы это замените.
   - Очень охотно. Всегда к вашим услугам. И в случае какой-либо починки, машина нами гарантируется на год.
   - Починка? Как, только на год? Разве это непрочная машина? - опять заволновался Семен Исидорович.
   Приказчик его успокоил уже с легким нетерпением: нет, машина чрезвычайно прочная, но все может быть, не правда ли? Например, если она упадет? В течение года магазин исправляет бесплатно, это и есть гарантия.
   - Ах, да, я было не понял... Так, пожалуйста, пошлите сейчас же. Вот мой адрес...Однако, к большому сожалению приказчика, оказалось, что сегодня нельзя и послать машину на дом: мальчик-велосипедист уже уехал.
   - ...Завтра утром, если нужно, в восемь часов, машина будет доставлена совершенно точно.
   Семен Исидорович рассердился. Как завтра? Как нельзя доставить? Ему необходимо сегодня, необходимо.
   - Очень жаль. Сегодня совершенно невозможно, магазин, собственно, уже должен был бы закрыться. У нас здесь очень строго, - печально и сухо говорил приказчик, видимо, не смягченный ценой покупки. Он даже демонстративно опустил, с грохотом, штору на одном из двух окон магазина.
   - В таком случае, я ее возьму с собой, - оскорбленно сказал Семен Исидорович.
   Приказчик выразил крайнее сожаление, еще раз с удивлением взглянув на покупателя.
   - Машина довольно тяжелая. Разве на автомобиле?
   - Да, на автомобиле. Здесь поблизости есть автомобили?
   - В двух шагах отсюда стоянка. Первый угол направо... Я могу, если угодно, позвать?
   - Благодарю вас, не надо.
   Приказчик накрыл машину крышкой и показал Семену Исидоровичу, как это делается. Затвор крышки приятно щелкнул, образовался изящный ящик. Кременецкий заплатил деньги и холодно выслушал извинения приказчика. "Если б господин пришел немного раньше... Мальчик всегда уезжает в шестом часу с покупками и больше не возвращается. Но автомобили стоят совсем близко..." Семен Исидорович взял машину. Она, в самом деле, была очень тяжела, пришлось держать ее обеими руками перед грудью. Приказчик с сочувственным и виноватым видом отворил дверь магазина.
   - Может, прикажете подозвать автомобиль?
   - Да, пожалуйста, - сказал Семен Исидорович. "Какие у меня с ним могут быть счеты? Да он и не виноват..." - Приказчик побежал за автомобилем. Семен Исидорович медленно пошел за ним, чуть задыхаясь и пошатываясь под грузом. "Это ничего... Это сейчас пройдет, - подумал он. - Что не гулял, это тоже ничего, не каждый день... Сейчас приеду домой, там горничная ее возьмет или шофер... Немного отдохну и потом, после ужина, сяду за работу. А что восклицательного знака нет... Все-таки, я не думал, что она такая тяжелая... Вот, это подъезжает автомобиль..."
   Вдруг его с страшной силой ударило в грудь, Семен Исидорович задохнулся, раскрыл рот, выронил машинку и взмахнул руками, почувствовав невыносимую боль в груди, в ноге. Что-то внизу загремело, зазвенело. "Разбилась! Что это?.. С колена содрало кожу... Господи, что же это!.." Подбегавший приказчик перевернулся в воздухе. Автомобиль изогнулся и опрокинулся. Кременецкий с хрипом упал на мостовую.
  
  
  
  
  

XXIII

  
  
   Для Муси устройство обеда еще было непривычным делом. Она и чувствовала себя почти как перед экзаменом, хотя за обед отвечала гостиница, на которую можно было положиться.
   Вернувшись из Курзала, Муся зашла в ресторан и еще раз, не без волнения, все осмотрела, как экзаменующийся в последний раз просматривает конспект за час до экзамена. Отведенный им на террасе лучший, угловой стол был очень уютен. Вина выбрал Клервилль: рейнвейн, шамбертен и шампанское; перед обедом еще должны были подать коктейль. "Не много ли?.. А впрочем, они пьют, как извозчики. И отлично... Право, все будет очень мило, особенно когда зажгут эту настольную лампу с красным абажуром..." Сообразуясь с люстрами, Муся выбрала для себя за круглым столом самое выгодное место. "Справа будет Браун, слева Серизье..." Она велела метрдотелю убрать цветы в высокой, узкой, легко опрокидывающейся вазочке и положить на стол, прямо на скатерть, несколько роз, - перед самым обедом и не очень много.
   В парикмахерской гостиницы уже горели лампы, хотя на дворе еще было совершенно светло. Вид этой небольшой, необыкновенно ярко освещенной комнаты, мрамор и красное дерево столов с белыми тазами, блестящий никель кранов, пульверизаторов, цилиндрических приборов, многочисленные зеркала, горы белоснежного белья, красные, зеленые, розовые, желтые флаконы на полках и в висячих стеклянных шкапчиках, стоявший в комнате легкий спиртной запах, - все это доставляло беспричинную радость Мусе. Парикмахер, странно потрясая щипцами, восторженно хвалил ее волосы. Одновременно с завивкой, миловидная дама, со слегка обиженным видом, полировала ей ногти. Это сочетание двух производившихся над ней работ еще усилило у Муси радостное впечатление напряженной деятельности. Приятны были даже глупые комплименты парикмахера, - так столичный артист на гастролях не без удовольствия читает похвалы в провинциальной газете. - "Ah, Madame, des cheveux comme ca, je peux bien dire qu'on n'en voit pas souvent de nos jours" ["Ах, сударыня, такие волосы не часто встретишь в наше время" (франц.)], - говорил парикмахер с озабоченным видом, явно означавшим тревогу за будущее дамских волос. Этот старательно стилизованный под дурачка человек оказался художником своего дела, и Муся по первым же его движениям оценила подлинный дар, - как папа Бенедикт XI оценил гений Джотто по нарисованному им обыкновеннейшему кругу. Миловидная дама находила преувеличенными похвалы парикмахера и подчеркнуто-неприятно молчала. Она, по-видимому, не одобрила и бриллиантовых шпилек, которые парикмахер взял у Муси с восторженным "Oh!.." и очень ловко вколол в шиньон... "Да, все хорошо, чудесно, - думала Муся, - потом будет шампанское, Браун... Я скажу ему... Нет, не надо придумывать наперед, буду говорить, что придет в голову, и выйдет отлично..." - "Выйдет отлично", - подтверждало милое зеркало в белой раме. У Муси были любимцы среди зеркал. - "Выйдет отлично", - подтверждала своим треском машинка. Ток нагретого воздуха щекотал кожу. Запах жженой бумаги и одеколона приятно смешивался с грушевым запахом лака для ногтей. Муся радостно вспомнила о своем подарке отцу, которому эта машинка доставила такое удовольствие. "Бедный папа", - подумала она привычными в последнее время словами.
   Потом у себя в номере Муся долго занималась туалетом. Надела черную combinaison [комбинация (франц.)] под черное тюлевое платье, и к нему темно-серые чулки, - такое соединение было последней парижской новинкой; едва ли впрочем Браун или даже Серизье могли оценить это или хотя бы заметить. "Да, все-таки вышла отличная поездка!.. Сегодня, после шампанского, я знаю, будет мило, я всегда это чувствую наперед..." Ей хотелось играть на рояле, но рояля не было. Это для нее было большим лишением - после Петербурга они все время жили по гостиницам. "Как только устроимся, прежде всего купим Стейнвэй... И, право, надо будет заняться музыкой серьезно..." Ей вспомнился концерт знаменитого пианиста в тот день, когда Вильсон читал о Лиге Наций, - наглые, торопливые звуки, наскакивавшие на божественную простую фразу той сонаты. - "Торопись, проходи, некогда", - говорили эти звуки, которым не поддавалась божественная фраза. "Теперь я совсем иначе буду ее играть", - подумала Муся, надевая драгоценности перед зеркалом. Это зеркало было не такое милое, как то в парикмахерской; но она и в нем была очень хороша. Вдруг на столе неприятно-резко прозвучал телефонный звонок. Муся вздрогнула. "Что такое?.." Ей сразу пришло в голову самое неприятное, что могло случиться. "Браун отказывается от приглашения? Нет, это теперь было бы просто грубо!.." Муся поспешно подошла к аппарату. Незнакомый мужской голос печально и твердо спрашивал господина Клервилля. "Слава Богу, не то..."
   - Господина Клервилля нет дома... Кто говорит?
   Незнакомый человек помолчал несколько секунд и спросил, еще печальней и настойчивей, госпожу Клервилль.
   - Это я... Что такое? - произнесла, бледнея, Муся. Мысль об отце вдруг ее поразила. "Нет, не может быть, ведь два часа тому назад было совсем хорошо..." - Что? Кто говорит?
   Говорил хозяин виллы "Альпийская Роза". Госпожу Клервилль просят немедленно приехать... "Да, немедленно, сию минуту. По телефону неудобно говорить... Да, к сожалению, господину Кременецкому худо..."
   - ...Я ...Я сейчас, - сорвавшимся голосом сказала Муся.
   Она повесила трубку, снова было схватилась за нее, но уже было поздно: сообщение прервали. "Боже мой, что же это! - задыхаясь, подумала она. - Нет, не может быть, ведь только два часа тому назад..." Муся растерянно взглянула в зеркало. "Что ж это... Так бежать, в этом платье? Не переодеваться же... А обед!.. Куда звонить? Его там не знают. Он сказал: худо... Неужели?.." У нее вдруг рыданья подступили к горлу. Она опустилась на стул, потом вскочила, побежала к двери, вернулась за манто и выбежала в коридор.
  
  
  
  
  

XXIV

  
  
   Решено было устроить похороны без религиозных обрядов. Семен Исидорович по документам значился лютеранином. Мусе однако показалось странным приглашать пастора, - так представление о пасторе не связывалось в ее памяти с отцом. Тамара Матвеевна лежала в кресле, то безжизненно как труп, то истерически рыдая и колотясь головой о стол. Муся все же спросила ее, как следует похоронить отца. Получить ответ было нелегко. Тамара Матвеевна долго не понимала, чего от нее хотят, затем проговорила: "Сделай, как хочешь, Мусенька, дорогая... Сделай, как нужно", - и зарыдала. Через некоторое время она вспомнила, что однажды в Петербурге Семен Исидорович, после чьих-то похорон, выразил удивление, отчего в России не разрешают сжигать тела, - ведь это чище и красивее.
   - Так он сказал, папа, папа, я помню... Это он в столовой сказал, за столом, на его месте... На его месте... Я все помню... Я все отлично помню... Откланяться... Он сказал: честь имею откланяться... - рыдая, говорила Тамара Матвеевна.
   - Тогда, по-моему, вопрос решен, - ответила Муся и попросила мужа навести справки на кладбище.
   На эту ночь Муся осталась в "Альпийской розе". Хозяин, добрый и приветливый человек, тяжело вздыхая, сделал все, что мог, несмотря на огорчения и неудобства, которые причинил ему русский гость. Жилец, снимавший комнату рядом с Кременецкими, с полной готовностью и даже с видимым облегчением, согласился уступить свой номер вдове умершего соседа и перебрался во второй этаж. Нашлась комната и для Муси. Клервилль привез жене все нужное из Национальной Гостиницы и довольно настойчиво говорил, что и сам останется в "Альпийской розе". Но Муся решительно это отклонила.
   Около полуночи Тамара Матвеевна задремала в кресле - ни за что не хотела лечь в постель, - потом проснулась с ужасом и стыдом - как могла заснуть! - и снова заснула. Муся перешла в свою комнату. На столе лежал незапечатанный конверт, адресованный на ее имя. В нем оказалось объявление на плотной глянцевитой бумаге, очень похожее на те, что раздаются в агентствах по устройству путешествий. В объявлении подробно излагались, на немецком языке, преимущества сожжения тел; перечислялись ученые, политические деятели, титулованные лица, очень сочувствовавшие такому способу погребения; указывалось, что в сожжении нет ничего противного религии и что сам Лютер отзывался о нем одобрительно. Были и рисунки, со странными названиями: урна, крематорий, колумбарий. Исходил листок от союза крематистов, - в этом слове Мусе показалось что-то гадкое и страшное. Но в рисунках ничего гадкого не было: нарядные чистенькие залы, напоминавшие не то помещение банка, не то ботанический кабинет. "И слово какое-то ботаническое: колумбарий", - подумала Муся, содрогаясь. На оборотной стороне листка были напечатаны немецкие стихи. Муся, совершенно измученная, села в кресло, положила листок, затем снова взяла его со стола. "Wenn ein Mensch, ein faulend Aas, - Liegt unter Erd und Gras, - читала она машинально, - In und auf ihm Wurmer, Kafer, Sagen Sie: "der mude Schlafer..." ["Когда человек, добыча тления, лежит под землей и травой, черви, жуки в нем и на нем говорят: "бедный усопший..." (нем.)] "Что же это? Ведь это издевательство?" - сказала Муся и заплакала.
   За эти ужасные пять часов она просто не имела времени подумать об отце. Теперь у нее в памяти встал какой-то вечер в Петербурге, осенний или зимний холодный вечер, уютная комната, ярко освещенная желтоватым светом... Муся не представляла себе, какой это был вечер и какая комната, - в их квартире как будто такой не было, - да она и не видела этой комнаты ясно, - только теплый желтый свет, особенно уютный от холода и мрака на дворе. В этой комнате ее отец делал что-то уверенное, радостное, доброе. Может быть, это было в суде, - он говорил речь? нет, речи не говорил, - может быть, он шутил с товарищами где-нибудь в буфете суда, или дома готовил с помощниками дело? От этого неясного, непонятного воспоминания о чем-то никогда, быть может, не происходившем у Муси вдруг рыдания подступили к горлу; ею овладела такая тоска, какой она не испытывала даже в первые минуты, отчаянно рыдая над мертвым телом отца.
   "Да, да, что ж делать теперь? - утирая слезы, говорила себе Муся. - Недостаточно любила, теперь поздно, теперь поздно... Только соблюдала приличия: отвечала на письма, вот и сюда приехала... И этот подарок!.." Мысль об ее подарке отцу, доставившем ему такую радость, была единственным утешением, - хоть доктор и говорил, что смерть, collapsus cardiaque [сердечный коллапс (франц.)], последовала от усилия: со слов растерянного приказчика выяснилось, что иностранный господин захотел сам снести машинку в автомобиль, как он, приказчик, ни убеждал этого не делать. "Да, он был так рад, так рад... Если б я знала!.. Как много еще можно было сделать, чтобы скрасить его жизнь!.."
   За открытым окном раздался томительно-сладкий свисток уходящего вдаль локомотива. Муся вытерла слезы. "Что ж, жить все-таки надо... Будут дети... Нет, нельзя откладывать, слишком страшно!.. Все-таки у меня еще целая жизнь впереди. Мама? Что я сделаю с ней, несчастной? Это было очень благородно, что Вивиан тотчас предложил поселить ее вместе с нами... Я и к нему была несправедлива, теперь надо будет и с ним все поставить по-другому: чище, лучше, добрее. Я люблю его, он свой... (свисток поезда повторился еще дальше, слабее и таинственней). Да, надо жить... Что ж делать? Послезавтра похороны, потом сейчас же, сейчас уехать..." Муся снова взяла со стола листок, точно там могло быть объяснено и то, как уезжают после похорон. "Glaubt, das schonste war' noch heut' - Das Verbrennen alter Zeit; - Feuer lasst zurucke keine - Totenkopf und Totenbeine..." ["Поверьте, самое прекрасное - сейчас сжечь свое прошлое. Огонь не оставляет от мертвого ничего - ни головы, ни ног" (нем.)] "Нет стыда у этих людей..."
   Муся разделась и, вздрагивая, легла в постель. Она уже почти год не спала одна. В несессере, привезенном ей Клервиллем из Национальной Гостиницы, был и роман, который она читала в последние дни. "Может быть, чуть-чуть бестактно, но заботливо, мило, - с нежностью подумала Муся. - Нет, даже и не бестактно..." Она попробовала заглянуть в роман. Сухой, насмешливый, литературно-искусный рассказ о женщине, бросившей светские узы для свободной жизни, а затем свободную жизнь для чего-то еще, и под конец вернувшейся к светским узам, не заинтересовал Мусю. В романе выводились те самые весело-аморальные, цинично-мужественные, иронически настроенные, элегантные люди, которые ей нравились; и тон был тот, что ей нравился: пора бросить старые, глупые слова, - о них и вспоминать в наше время стыдно, - нужно жить во всю полноту, ничего не пропуская, нужно испытать все ощущенья, вот что главное... Но уж очень этот тон был теперь далек и невозможен. В соседней комнате стоял гроб. Муся потушила лампу. "Как я могла еще вчера с удовольствием это читать!" В окне противоположной комнаты погас свет. У стены потемнел шкаф для платья, дешевенький, плохо закрывавшийся шкаф, с полками, выстланными газетной бумагой. "Как он бедно жил, папа, в последние месяцы!.. Они берегли каждую копейку. Я ведь не знала всего этого. Да папа и не взял бы у меня денег... Но уход был за ним очень хороший. Вот и консилиум был... Не помог консилиум... - "Всех их в мешок да в воду", - вспомнила она.
   И перед ней снова встала залитая желтоватым светом комната в Петербурге, где прошла бодрая, шумная, радостная жизнь, теперь закончившаяся так непонятно... Муся долго лежала в темноте, глядя в окно неподвижным блестящим взглядом. Где-то медленно били часы. Начинало рассветать. "Да, я в последнее время жила слишком быстро... Надо переключить жизнь на другую скорость, вот как в автомобиле... И все теперь должно стать другое... Хочу чистой, доброй, хорошей жизни", - думала Муся, сама удивляясь своим мыслям.
   Утром Серизье прислал венок с милой и трогательной надписью, - он совершенно не знал отца Муси. Хозяин "Альпийской розы" возложил на гроб букет. Несколько цветков, конфузясь - имеет ли право? - принесла горничная, прислуживавшая Кременецким. Люди проявляли много участия к горю родных умершего. Меннер с женой просидел с ними несколько часов, все говорил о Семене Исидоровиче, о себе, о смерти и замучил Мусю. Но Тамаре Матвеевне его участие было приятно, - если что-либо вообще ей теперь приятно могло быть. Зашел и украинский знакомый. Зашел - правда, очень ненадолго - Браун. Владелец магазина, где была куплена пишущая машинка, вернул за нее деньги, узнав, что она не нужна семье умершего покупателя, - вычел только восемь франков за починку. А распорядитель из похоронного бюро, приходивший к Клервиллю для переговоров, очень правдоподобно прослезился при виде Тамары Матвеевны, - Клервилль усмотрел в этом фамильярность и лицемерие, однако он ошибался: распорядитель плакал на всех похоронах - правда, по привычке, но искренно.
   На следующий день пришло несколько телеграмм, Муся невольно останавливалась мыслью на том, кто как узнал, кто как мог принять известие, - особенно Браун и Серизье ("Им сказали в гостинице..."). Телеграммы были совершенно одинаковые, свидетельствуя о нищете слова. Но и в их казенном красноречии было некоторое утешение, - читала все приходившее даже Тамара Матвеевна, и мертвые глаза ее на мгновение как будто становились менее мертвы.
  
  
  
  
  

XXV

  
  
   Похороны сошли без обычного радостного оживления. С утра стал накрапывать дождь. Людей собралось немного, хоть и больше, чем можно было ожидать. Среди местной русской колонии оказались петербуржцы, знавшие Семена Исидоровича. Пришло и несколько человек, его не знавших: при бедности русской общественной жизни в городе, всем, в такое время, хотелось обменяться впечатлениями. Распорядитель добросовестно, но тщетно делал, что мог, для создания чинности и благолепия. Так, на невеселом балу, при малом числе танцующих, дирижер напрасно старается оживить плохо идущую кадриль.
   Во время сожжения тела на хорах играл оркестр из пяти человек. Публика разместилась группами, больше в последних рядах. В первом ряду сидели родные, во второй никто не решался сесть, - слишком близко к родным, неудобно разговаривать. Вначале, впрочем, не разговаривал никто, но церемония очень затянулась. Музыканты, кроме похоронного марша, успели раза три сыграть "Смерть Азы" и "Смерть Зигфрида". Никто в публике не знал толком, сколько времени продолжается сожжение. Одни вначале предлагали минут двадцать, двадцать пять. Другие мрачно говорили: часа полтора, а то и два.
   Живший с начала войны в Швейцарии инженер-подрядчик, дело которого когда-то вел Семен Исидорович, шепотом объяснял полной красивой даме, что здесь, очевидно, устарелая система печей: какой-нибудь древний Сименс.
   - В Германии вас так сожгут, что опомниться не успеете, - ласково шептал он, щеголяя своим мужественным отношением к смерти.
   - Какой ужас!
   - Боши на это мастера, сожгут вас, как какой-нибудь Льеж...
   - Которого они вдобавок не сожгли, - поправил другой сосед, угрюмый, больной адвокат.
   - Ну, так Лувэн.
   - И Лувэна не сжигали. Пора бросить этот разговор о Льежах и Лувэнах! Тоже хороши и ваши союзнички, клявшиеся нам в вечной дружбе. Боком у нас стала их дружба!
   - Вы знаете, Николай Борисович, вон тот господин в третьем ряду, это известный французский политический деятель, приехал на социалистический конгресс. Забыл фамилию.
   - Тот, бородатый?.. Какое же он имеет отношение к Кременецким? - спросила дама.
   Инженер приложил указательный палец ко рту.
   - Я ничего не знаю.
   - А разве что? Ну выкладывайте.
   - Я ничего не знаю.
   - Да говорите же! Ведь сами горите желанием рассказать.
   - Нисколько не горю... Опять "Смерть Зигфрида"... Ну, жарь!.. Знаете, я человек не верующий, но, по-моему, без религиозных обрядов похороны не похороны, а что-то такое, странное... На концерт я могу пойти в Курзал.
   - Господа, тише!
   - Так не скажете? Ну, хорошо!
   - Ладно, так и быть, - сказал, еще понизив голос, инженер. - Ходят разговорчики, будто у этого француза роман с дочерью Кременецкого.
   - Что вы говорите!
   - За что купил, за то и продаю.
   - Господи! Что она в нем нашла?
   - В такие подробности я входить не могу.
   - Перестаньте говорить пошлости... Имея такого красавца мужа!... Должна сказать, что траур ей очень к лицу... Кажется, она довольно философски переносит смерть отца.
   - Зато мать ее очень убита. Прямо мертвый человек.
   - Да, бедная, страшно ее жаль!.. Я сама позавчера была так поражена, прямо заснуть не могла всю ночь... Мне еще вечером сказала Надежда Артуровна... Я тоже против гражданских похорон, не все-таки он был до конца последователен с самим собой и со своими идеями. Его жизнь одно гармоническое целое... Говорят, он ничего им не оставил?
   - Значит, унес с собою в печь: я знаю из верного источника, что он вывез огромные деньги. Ох, и у меня в свое время немало перебрал покойник, не тем будь помянут! Мастер был на это... Но прекраснейший человек, вы совершенно правы...
   - Господа, мы на похоронах!
   - Тсс... Однако, когда же это кончится?.. Да, прекрасный человек. И она тоже, бедняжка... Смотрите, прямо живой труп... Куда вы отсюда направляетесь?
  
  
   Серизье все возвращался мысленно к своей речи. План был разработан, многое написано, подготовлены две шутки, из них одна очень удачная, - чего-то однако не хватало. Под конец следовало дать поэтический образ: он любил и ценил образную речь. Лучше всего было бы кончить каким-нибудь видением, означающим близкий конец буржуазного общества. Бирнамский лес из "Макбета", символ шествия красных флагов, уже был многократно использован на рабочих конгрессах. Другого видения Серизье так и не мог придумать. Для работы времени оставалось немного. По его расчету выходило, что после завтрака останется не более часа, - и то, если не будет речей. При столь небольшом числе провожавших уйти до окончания похорон было невозможно. "А тут еще эта проклятая резолюция по национальному вопросу..."
  
  
   Муся в глубоком трауре сидела рядом с матерью. Она от мучительной усталости теперь ни о чем связно не думала. Вначале пыталась вообразить то, что происходит там, впереди, но это было слишком страшно. Клервилль накануне сказал, что печь развивает температуру в 2000 градусов, - Муся не могла себе представить ни такую температуру, ни печь, - самое слово это, в сочетании с отцом, звучало так дико и оскорбительно (она, содрогнувшись, отогнала мысль о запахе жареного мяс

Другие авторы
  • Шпажинский Ипполит Васильевич
  • Ксанина Ксения Афанасьевна
  • Ницше Фридрих
  • Никандров Николай Никандрович
  • Тур Евгения
  • Эрн Владимир Францевич
  • Мольер Жан-Батист
  • Энгельмейер Александр Климентович
  • Ширинский-Шихматов Сергей Александрович
  • Вальтер Фон Дер Фогельвейде
  • Другие произведения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Париж в 1838 и 1839 годах. Соч. Владимира Строева
  • Тэффи - Зинаида Гиппиус
  • Бунин Иван Алексеевич - Город Царя Царей
  • Глинка Федор Николаевич - Непонятный союз
  • Островский Александр Николаевич - Не в свои сани не садись
  • Чехов Антон Павлович - Володя большой и Володя маленький
  • Кутузов Михаил Илларионович - Письмо М. И. Кутузова Е. И. Кутузовой о победе над французским корпусом Мюрата при Тарутине
  • Елпатьевский Сергей Яковлевич - В Туруханском крае
  • Вассерман Якоб - Свободная любовь
  • Венгерова Зинаида Афанасьевна - Ведекинд, Франк
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 171 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа