Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Пещера, Страница 21

Алданов Марк Александрович - Пещера


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

же ничего не было сказано. Он перевел просьбу хозяйки, обращаясь, в знак протеста, преимущественно к жене полковника. Ирландец, видимо, был польщен, тотчас согласился и, в сопровождении хозяйки, направился к дому.
   Жена проводила его счастливым взглядом. Затем объяснила профессору, что Вальтер, конечно, немного вспыльчив, но самый милый человек на свете. Грехи найдутся у всякого воина, - горячо сказала она, - на то они воины и мужчины. Сердце же у Вальтера золотое, и начальство очень его ценит. Вот и теперь в Вене он получил награду за службу, так что они стали богатые люди. Вальтер хочет купить имение в Ирландии, чтобы обеспечить себе покойную старость. Но она решительно против этого: до старости им еще очень далеко. Сейчас, правда, в Германии неспокойно, но не всегда же это будет так, зато все продается очень дешево. А в Богемии, где конфискованы земли разных изменников, можно купить отличнейшее имение совсем за бесценок, и хоть чехов она не очень любит, все же это не так далеко, как Ирландия. Вальтер все равно пока должен служить, ему и отпуск дан только на три месяца, гораздо было бы лучше на время отпуска уехать в Париж, где, все говорят, так весело, правда? Она, впрочем, надеется убедить Вальтера на обратном пути побывать во Франции, там можно будет заказать и платья. Правда, платья и в Вене хороши, она кое-что купила, но в Париже они еще лучше. А Вальтер, хоть иногда и горяч, в конце концов всегда ей уступает: такого любящего верного мужа нет, и это теперь надо особенно ценить, и немало денег он истратил на подарки ей из тех сорока тысяч, что они недавно получили... Тут жена полковника смутилась: ей не велено было говорить о сорока тысячах.
   Профессор Ионгман угрюмо мычал. Очевидно, сомневаться не приходилось: он только что дружелюбно пил вино с убийцей Альбрехта Валленштейна. Убийца же, ясное дело, ни малейших угрызений совести не испытывал; был весел, спокоен, счастлив. И странные мысли встревожили душу профессора. За ними не расслышал он вопроса дамы. Ей хотелось знать, к какому ювелиру в Амстердаме обратиться: Вальтер в свое время подарил ей одну золотую штучку, теперь в Вене он купил еще три отличных больших бриллианта: хорошо было бы ими украсить первый подарок Вальтера. А то без драгоценных камней роза не имеет должного вида, не правда ли? С этими словами достала она из сумки золотую розу на синей ленте. Свет погас в глазах профессора Ионгмана: перед ним была священная эмблема невидимых! И в ту же минуту он с ужасом вспомнил: этого убийцу он видел когда-то в Регенсбурге, в доме почтенного врача Майера!
   Профессор Ионгман побагровел. Выпучив глаза, он с минуту в упор глядел на удивленную даму, встал, снова сел, затем сорвался с места и, мимо возвращавшегося к столу полковника, почти бегом прошел в дом. Потребовав счет, он заглянул в лежавшую на столе открытую книгу почетных гостей. Там по-немецки было написано: "Вальтер Деверу, полковник службы Его Императорского Величества, с женой Эльзой-Анной-Марией".
   Лакей с изумлением и беспокойством смотрел на профессора Ионгмана, пока тот расплачивался по счету. Профессор был смертельно бледен, руки его дрожали. С ужасом оглянувшись в сторону сада, он поспешно сел в свою тележку и, расправив вожжи, сильно хлестнул кнутом по лошади, чего никогда не делал, ибо был очень добр и в отношении животных.
  
  
  
  
  

XXVIII

  
  
   Елена Федоровна вполголоса что-то рассказывала Нещеретову. Вид у нее был оживленно-радостный, не очень шедший к дому, в котором недавно произошло несчастье. Впрочем, хозяев в гостиной не было. Нещеретов молча, хмурым взглядом, смотрел на баронессу. "Да вот они в Петербурге были в близких отношениях. Мама до сих пор в душе не может ей простить, что она его у меня отбила, - подумала, входя, Муся. - Были близки, а теперь просто разговаривают, как добрые знакомые, и ничего. У этих все просто: сошлись, разошлись..."
   Елена Федоровна, здороваясь, подозрительно на нее взглянула. Нещеретов поцеловал руку. Он то целовал при встречах руку Мусе, то не целовал. "Сегодня милостив... Что-то нужно у них спросить... - Муся будто все не могла понять, почему она здесь, у чужих людей, а он где-то в другом месте. - Ах, да, Жюльетт..."
   - Как сегодня? - негромко спросила она. Несмотря на выздоровление Жюльетт, в квартире Георгеску еще разговаривали вполголоса и ходили на цыпочках.
   - Слава Богу! Дай Бог всякому! - саркастически сказала баронесса.
   Нещеретов на нее покосился.
   К удивлению Муси, он принял близкое участие в горе этой румынской семьи, с которой его связывали лишь деловые отношения, да и то не очень хорошие (Муся слышала о каких-то денежных неприятностях между ними и Леони). Аркадий Николаевич навещал Георгеску раза два-три в неделю и часто привозил больной цветы. К Жюльетт еще никого не пускали.
   - Температура тридцать шесть и семь, - сказал он Мусе.
   - Не во рту, - пояснила Елена Федоровна. - Ерунда! Зачем только изводят на него деньги? - добавила она, показывая пренебрежительным кивком на соседнюю комнату, откуда доносился негромкий разговор.
   Муся сообразила, что там Леони совещается с врачом.
   - Сказал: везти барышню на юг, - пояснил Нещеретов с легким вздохом.
   - На юг, - автоматически повторила Муся. Елена Федоровна опять бросила на нее подозрительный взгляд.
   "Что он сказал? Да, Жюльетт везут на юг. Бедная девочка! Но мне все равно. Люди, кроме него, больше для меня не существуют. Князь убит, быть может, я никогда не увижу Витю, Сонечку, Григория Ивановича, и, хоть это стыдно, но мне совершенно все равно!.." - Почему же именно на юг?
   - Если б велели на север, вы спросили бы, моя милая, почему именно на север, - сказала баронесса и засмеялась, оглянувшись на Аркадия Николаевича. Он не улыбнулся и стал подробно объяснять Мусе, почему Жюльетт везут на Ривьеру. Муся вспомнила, что Нещеретов и сам больной человек. "Этим, верно, и объясняется его участие: масонство больных людей... Он сказал: "Я получил первое предупреждение"... Что же это значит? Нет, не надо думать об этом. Она смотрит на меня... Лишь бы не догадалась. Впрочем, не все ли равно. Она опасная женщина и почему-то опять меня ненавидит. Но повредить мне у него она не может никак. Он просто не замечает таких людей, как она. Почему он заметил меня? Он меня любит! В самом деле, как беден наш язык! Ведь о Вите я сказала бы то же самое. Он и сказал: "кажется, вы смешиваете меня с Витей". Витя пропал, но что ж я буду от себя скрывать? Да, мне это безразлично и то, что будет с мамой, с Вивианом, со всеми. Вся моя жизнь была до сих пор сплошное недоразумение... Он все-таки не мог не чувствовать, что это "или послезавтра" оскорбительно... Но пусть делает со мной, что хочет!.." - Муся перевела дыханье. - "Надо говорить с ними. О чем?.."
   - Как же ваш кинематограф, Аркадий Николаевич?
   - Ничего. Жаловаться грех, - кратко ответил Нещеретов.
   Жаловаться в самом деле никак не приходилось. Фильм, придуманный дон Педро и осуществленный с необыкновенной быстротой, имел огромный успех. В кинематографических кругах об Альфреде Исаевиче теперь говорили, как о человеке гениальном. Какие-то люди приезжали к нему из разных стран, почтительно вели с ним переговоры, просили его о совете. Он снисходительно-любезно говорил с ними, в советах никому не отказывал, а кое с кем вел секретные переговоры о новых своих замыслах, вскользь разъясняя, что по сравнению с ними его первый фильм - ничего, так, проба пера. Впечатление от новых замыслов было сильнейшее. Альфред Исаевич получил из Соединенных Штатов несколько блестящих предложений, уже мог считаться состоятельным человеком и несомненно находился на пути к настоящему богатству. За обедом, выпив рюмку водки, дон Педро теперь долго говорил о себе, сообщал разные сведения из своей биографии и неизменно возвращался к ней, к своим планам, когда его собеседники с раздражением переводили разговор на другой предмет; он переживал карьерную молодость. Планы у него постоянно менялись, но все отличались грандиозным размахом. Альфред Исаевич собирался съездить в Америку для переговоров с миллиардерами - миллионеры его больше не интересовали, - он сокрушался, что все еще не знает ни Ротшильдов, ни Шиффа, - как Коперник на смертном одре выражал скорбь, что не пришлось ему увидеть Меркурий. Нещеретов все не мог прийти в себя от изумления: так ему было трудно привыкнуть к мысли, что дон Педро оказался гениальным человеком. Однако результаты были налицо. Иногда, слушая разговоры Альфреда Исаевича с деловыми людьми, Нещеретов и сам ловил себя на мысли: "А кто ж его знает: может быть, и вправду в этом газетчике что-то есть?"
   На его собственную долю от успеха дела выпадали гроши или, по крайней мере, суммы, казавшиеся ему грошами. Он понимал, что в свои новые предприятия дон Педро его не позовет, разве на какую-нибудь третьестепенную роль. Другие же дела Нещеретова, начатые им на вывезенные из России деньги, кончились плачевно: он все потерял. Это было, по его мнению, естественно: наживать деньги легче всего, если не иметь в них нужды. Были у него и долги, особенно его угнетавшие. Нещеретов отлично знал, что в пору войны, когда только начинало теряться реальное представление о деньгах и о богатстве, в калифорнизирующемся Петербурге 1916 года, люди, которых молва называла несметными богачами, были кругом в долгу, - дела их были совершенно запутаны. Если б не большевистская революция, они так же легко могли очутиться на скамье подсудимых, как стать богачами и в самом деле, - некоторым большевики прямо оказали услугу, утопив их неизбежный крах в общенациональной катастрофе. Но тогда все искупалось огромными цифрами. Нещеретов в конце 1916 года исчислял свои долги в 60 миллионов рублей, а актив приблизительно в 100 миллионов. Правда, в случае того, что на деловом языке называлось неудачной конъюнктурой, отношение актива и пассива могло оказаться обратным; однако в 1916 году немногие в Петербурге думали о неудачной конъюнктуре. Как бы то ни было, счет велся на десятки, если не на сотни, миллионов. Теперь Нещеретову приходилось брать взаймы, с поручительством, по 15-20 тысяч франков, и для уплаты в срок по этим неприличным векселям надо было напрягать изобретательность. Он чувствовал, что теперь только волосок отделяет его от зачисления в разряд мелких биржевых дельцов. Многие как будто уж и не верили, что в России он ворочал десятками миллионов. Да и все вообще смотрели на него, как на человека, состоящего при Альфреде Исаевиче. Так, Шумана, который был женат на популярной пианистке, ее невежественные поклонники иногда снисходительно спрашивали, интересуется ли он тоже музыкой.
   В первые месяцы после бегства Нещеретова из России разные знакомые, под предлогом политического разговора, старались узнать его мнение: какие бы ценности купить, время ли продавать те или иные акции, стоит ли начинать за границей дела. В былые времена он находил, что расспрашивать его о таких предметах неприлично, как неприлично в гостиной, при случайной встрече с знаменитым врачом, стараться получить у него указания о лечении: на то есть консультации за плату в приемные часы. Но за границей это льстило Нещеретову, и он никому в советах не отказывал. Теперь его мнением, по-видимому, никто больше и не интересовался. "Если вернутся деньги, все опять бросятся ко мне в переднюю и будут лебезить, ни для чего, просто так, потому миллионер; да, все, даже те, которые считаются чистенькими. А если чистеньким швырнуть куш на их общественные дела, то они и спрашивать не будут, откуда деньги, какие деньги, хоть бы я большевикам продался, дают, ну и бери", - думал он иногда со злобной радостью. Но порою приходили ему и другие мысли: не стоило отдавать деньгам всю жизнь, и не было ни гениальности, ни даже простой заслуги в создании богатства, - вот ведь теперь, в более трудных условиях, чем в России, он все потерял, а гениальным человеком оказался дурак дон Педро. В подобные минуты Нещеретов, случалось, нищим на улицах давал двадцать, пятьдесят, сто франков, - то, что попадалось под руку.
   - Жаловаться грех, - повторил он со вздохом.
   - Во всяком случае, вы дали возможность жить большому числу людей. Я знаю, вы и помогаете очень многим, - сказала Муся, вспомнив, что дон Педро говорил о благотворительных делах Аркадия Николаевича. У нее не было оснований говорить любезности Нещеретову. Эти слова были видимо ему приятны. "Он был враг. А теперь?" - устало спросила она себя. Несмотря на то, что люди были безразличны Мусе, ей страшно было иметь врагов. "Так все мелко, то, из-за чего мы волновались, спорили, ссорились, и так ясно это чувствуешь, когда случается большое, настоящее. Счастье? Катастрофа? Это чувство дают и катастрофа, и счастье, и вино, да, вино... Вот после шампанского, я помню, наступает такая минута, когда хочется всем говорить приятные вещи. И может быть, настоящее в жизни только и были эти редкие полупьяные минуты... Я не знаю, счастлива ли я... нет, не знаю. Знаю только, что случилась не глупая пошлая авантюра, а что-то большое, очень большое, смявшее мою жизнь. Но почему же я здесь и говорю вот с ним..." Она встретила удивленный взгляд Нещеретова и поспешно сказала: - Мне дон Педро говорил, что вы и здесь многим помогаете. О ваших пожертвованиях в России я и не упоминаю.
   - Уж будто многим!
   Нещеретов сконфузился именно так, как хорошим людям полагается конфузиться, когда при них говорят об их добрых делах. Его в самом деле теперь трогали и даже умиляли всякая похвала, всякое упоминание о том, чем он был в Петербурге.
   - Слишком часто приходится отказывать, - пояснил он. - И всегда тяжело смотреть в глаза человеку, когда ему говоришь явную неправду: "извините, у меня нет".
   - Какая же это неправда? На всех не хватит, а ведь вы теперь и в самом деле небогаты, - сказала Муся. В Петербурге такие слова прозвучали бы для Нещеретова худшим оскорблением.
   - Небогат, но состою при богатом деле. Я начинаю понимать своих прежних артельщиков: они получали гроши, а в кассе вечно отсчитывали десятки и сотни тысяч... Это создает особую психологию... - Он засмеялся. - А вот я сам не могу отделаться от психологии богатого человека. Недавно на вокзале носильщик меня спросил, какого класса взять билет. И мне стыдно было ему сказать: "третьего", хоть ведь он-то совсем бедняк.
   Муся не усвоила его слов, но тоже засмеялась. "Да, может быть, я ошибалась в нем. Мне его тон действовал на нервы, он из тех, что при встрече спрашивают: "как живем?.." Но и у него ведь этот тон, верно, напускной, как был напускной у меня, - естественных людей так мало. А в общем, все со всячинкой, и даже плохенькие люди много лучше, чем мы о них думаем. Да где же те, кого все признают хорошими? Ведь даже он..." - Муся вдруг почувствовала большую усталость. - Что ж мы все стоим? - сказала она и села в кресло. "Если б я была счастлива, то, во-первых, я об этом с собой не рассуждала бы, а, во-вторых, мне полагалось бы всех людей находить милыми, добрыми, хорошими. Я и настраиваю себя на это... В сущности, во мне теперь говорит страх, тот самый "буржуазный страх", о котором мы так много спорили в Петербурге, наследственность от мамы, от поколений рассудительных честных женщин, которые своим мужьям не изменяли. Но ведь у нас было решено, что все это, - верность, измена, - пустые слова. Это во времена Анны Карениной люди еще серьезно ужасались адюльтеру, - и это слово какое глупое и гадкое, - вздрогнув, подумала Муся. - Теперь так смотрят на вещи только провинциалки и уроды! Тысячи женщин делают то, что сделала я, и не считают себя погибшими (тоже отвратительное слово!) и, верно, не копаются в своей душе, и счастливы... А если будет худо, то что ж, за все надо платить, и не я ли мечтала взять от жизни все, что она может дать?.. Надо поддерживать разговор, следить за каждым словом, держать себя в руках. Лучше было не приходить сюда. Но я не могла остаться одна, дома... Поехать к нему? Нет, это страшно: страшно то, как он может принять меня... Что ж мне от себя скрывать: он жуткий человек, глаза у него пустые и сумасшедшие. Но я люблю его. Мне это и было нужно, а мне судьба послала спортсмена-англичанина! Я знаю, теперь моя жизнь будет полна слез и горя, но только это и есть счастье: любовь, исполненная тревоги и слез... До сих пор у меня не было ничего, кроме тщеславия, притворства, игры в какую-то элегантную жизнь, - да, он совершенно прав, но я не думала, что и ему это может быть видно! Я и сама этого не замечала, даже в свои минуты "самоанализа": была ломающаяся капризная петербургская барышня с мечтами то грязными, то просто глупыми и смешными, вероятно, со стороны довольно противная, вдобавок чрезвычайно требовательная и строгая к другим: это не хорошо, то не хорошо, этот глуп, тот не изящен, этот скучен... У меня, впрочем, взгляды, настроения менялись каждые полчаса... Я жила так же, теми же интересами, что и эта авантюристка, обменивалась с ней колкостями. Да она и в самом деле нисколько не хуже, чем была я, только что она злая, - да и то не всегда злая, - я сама вызывала в ней к себе злые чувства нарочно: мне это было забавно. А он, Нещеретов, быть может, просто хороший и несчастный человек, прикидывающийся циником, как я прикидывалась изысканной натурой... Да и важно ли это? не все ли равно, кто подлец, кто ангел! Только то важно..." Муся тупым взглядом смотрела на Нещеретова, на Елену Федоровну, они теперь были заняты своим разговором. "Да, все в таком же тумане, никто ничего не знает, и спорить не о чем, и правда, ничего нет, кроме этих полупьяных минут, - пьяных от вина, от морфия, от любви, все равно!"
   В передней стукнула дверь. Леони показалась в гостиной и сухо поздоровалась с Мусей. У нее, со времени несчастья с дочерью, вид был особенно гордый и холодный.
   - Все благополучно? Температура нормальная?
   - Да. Благодарю вас.
   - Значит, я сегодня могу зайти к ней? Вы сказали, что сегодня можно будет.
   - Да, - нехотя подтвердила Леони. - Но прошу вас оставаться у нее недолго, она еще очень слаба... Я скажу ей.
   Госпожа Георгеску вышла в столовую.
   "Сейчас идти к Жюльетт, говорить с ней! - с ужасом подумала Муся. - Спрашивать ее о здоровьи, о температуре, рассказывать о Вите, хоть мне нет дела ни до нее, ни даже до Вити! Леони на меня сердится, эта ненавидит меня так, что и скрыть не может, мне все равно, лишь бы только они оставили нас в покое. Но куда же деться? Вернуться в гостиницу, потом вечер, ночь. У меня нервы напряжены так, как у преступника после убийства, я не засну, буду думать все об одном, о чем лучше не думать вовсе... Но разве я виновата, что родилась с низким рассудочным темпераментом? Ну, дойдет до Вивиана, будет скандал, развод, мама сгорит от стыда за меня, какое это может иметь значение! Через все надо пройти! А он, как он будет без стыда смотреть в глаза своему другу Вивиану?.." Она почувствовала, что Браун будет смотреть в глаза Вивиану вполне равнодушно, и эта мысль не была гадка Мусе. Внезапно ей послышалось его имя. Она изменилась в лице.
   - ...Да уж вы мне поверьте: никакой он не псих, а просто глупый человек, ученый дурак, - говорила баронесса. - Кто-то мне говорил, что он масон. Но хоть и масон, а дурак.
   - Это неверно. Не дурак, но заговариваться стал малый: сам с собой все больше разговаривает, господин профессор. У него, я слышал, тяжелая наследственность.
   - Ну, и Бог с ним. Мой покойный муж был с ним хорошо знаком, - сказала Елена Федоровна и тяжело вздохнула. Несмотря на свой второй брак, она иногда впадала в тон неутешной вдовы. - Кого же вы видели из петербуржцев? Они впрочем теперь все хлынули на Ривьеру, видно по старой памяти. Странно, что люди не отдают себе отчета в положении...
   "Какая еще тяжелая наследственность? Что такое? - тревожно спросила себя Муся. - Или она нарочно заговорила о нем при мне? Значит, ей известно?.." Муся сообразила, что это невозможно. - "Но разве она его знает? Кажется, я с ней о нем говорила прежде... Но ведь он сам мне сказал, что не знает ее. Мне показалось даже, будто его что-то тогда задело... Что же это? Почему тяжелая наследственность? Все он врет, конечно! Нет, я в нем не ошибалась: злой пошляк! Надо спросить, но незаметно..."
   - ...Нет, главное в жизни все-таки деньги. И даже не главное, а все, дорогой мой, все.
   - Вот и он ведь как был богат, а теперь прямо голодает, - говорил о ком-то Нещеретов. Муся не сразу поняла, что говорят не о Брауне.
   - Не очень тоже верьте. Их послушать: все были богаты, а от голода здесь еще никто не умер.
   - Скоро начнут.
   - Тогда и будем говорить, - победоносно ответила Елена Федоровна и просияла. В комнату вошел Мишель, в пальто, со шляпой и перчатками в руках. Он поздоровался с Мусей еще холоднее, чем его мать. У него вид вообще теперь был особенно сухой, почти злобный.
   - Куда вы, Мишель? - восторженно спросила Елена Федоровна.
   - Надо кое-что купить, - ответил он. Его послала мать в аптеку за новым лекарством для Жюльетт. Нещеретов заговорил с ним о политических новостях. Елена Федоровна смотрела на молодого человека с обожанием.
   "Эта не меняется. Нашла свой идеал мужчины. А он принимает ее любовь, как должное, но без восторга, il se laisse aimer [позволяет себя любить (франц.)], - подумала, приходя в себя Муся. - Но у них равенство: они стоят друг друга. А у меня! Я отлично знаю, кто я перед ним! Но все-таки, как он мог сказать: "или послезавтра"?.."
   - ...Так вы думаете, что избрание Клемансо президентом обеспечено?
   - Совершенно обеспечено.
   - Какой удар для социалистов!
   - Надеюсь, он свернет им шею! - сказал Мишель и в голосе его прорвалось бешенство. Муся удивленно на него взглянула. "Ах, да, Серизье!.. Вот за что, быть может, со временем заплатят румынские социалисты..." Мишель сухо поклонился и вышел.
   - Ну, можно опять говорить по-русски, - сказала Елена Федоровна. - Так вы говорите, президентом республики будет Клемансо? А вы знаете, Аркадий Николаевич, что ваш Федосьев стал католическим монахом и удалился в какую-то пещеру?
   - Я тоже что-то такое слышал. Мне давно говорили, что он впал в мистицизм. Но не мистический был мужчина.На пороге появилась Леони.
   - Жюльетт просит вас к себе. Только, пожалуйста, не утомите ее.
   - От меня нижайший поклон.
   - Она чрезвычайно вас благодарит за чудные цветы.
   - Мадам сегодня, видите ли, в лунатическом состоянии. У нас столько поэзии! - сказала Елена Федоровна вполголоса, когда Муся вышла.
  
  
  
  
  

XXIX

  
  
   Скрыть все дело от людей оказалось невозможно: сейчас же узнала консьержка, узнали аптекарь, домашний доктор, - было достаточно ясно, что знать будут все, кому только это может быть интересно. Жюльетт думала, что знает и Серизье, и в первые дни с ужасом ждала: что если он приедет с визитом, - так после поединка победитель оставляет визитную карточку в доме раненого. Серизье не приезжал, - это, очевидно, означало, что ее поступок не произвел на него никакого впечатления: напротив, он, наверное, очень польщен и грустно рассказывает об этом приятелям, которые в кофейне посмеиваются и над бедной девочкой, и над ее sacre Cerisier qui n'en fait jamais d'autres. [Проклятый Серизье, который и не на то еще способен (франц.)]
   Перед матерью и братом было особенно стыдно. Для других в ее поступке все-таки были и героизм и романтика (это полусознательное ощущение только и поддерживало Жюльетт). Но мать, а тем более брат, она знала, ни в каких ее поступках романтику оценить не могли. Когда они входили в комнату, Жюльетт обычно притворялась спящей или просто отворачивалась к стене (днем никогда не плакала, отводя душу ночью). Она ни разу ни единым словом не обмолвилась с ними о том, что произошло. Мишель был с сестрой так внимателен и деликатен, как никогда до того не был. Он мало выходил и большую часть дня проводил за работой у себя в комнате. Однако его участие, она чувствовала, сводилось к оскорбленной семейной гордости. Жюльетт была уверена, что брат ее презирает, - больше всего за то, что она осрамила семью. "И он прав, разумеется..." Все другие люди были настоящие враги, особенно те, которые приезжали с визитом и участливо расспрашивали об ее здоровьи. Единственное спасение от них было: прикидываться тяжело больной и никого не принимать.
   Когда мать в первый раз ей сказала, что Муся хотела бы повидать ее, Жюльетт ответила решительным отказом. Она не думала, что Муся имеет отношение к ее несчастью. Но мысль о ней была неприятна Жюльетт, как разорившемуся человеку неприятно думать о богачах.
   - Я слишком устала, мама, я не могу разговаривать с чужими людьми.
   - Как хочешь, милая, - поспешно сказала госпожа Георгеску. Она тотчас насторожилась: уж не связана ли Муся с делом? Госпожа Георгеску страстно любила детей: Мишеля с легким оттенком пренебрежения, Жюльетт - без этого оттенка. Отчаянный поступок дочери поверг ее в совершенный ужас, она ничего не понимала: в ее время жили гораздо больше (у нее у самой молодость была довольно бурная), но никто с собой не кончал. То объяснение, что после войны пошли какие-то новые люди, в особенности новая молодежь, в обществе еще придумано не было. - Как хочешь, милая, но если кого принять, то, по-моему, все-таки ее: она приезжала чуть ли не каждый день и справлялась по телефону постоянно.
   - Хорошо, я приму ее, но не теперь, а позднее.
   - Разумеется, моя милая, когда ты захочешь...
   Потом Жюльетт подумала, что Муся объяснит ревностью ее уклонение от встречи. "Да я и в самом деле ревновала, до того разговора на берегу моря..." Дня через два после того Жюльетт попросила мать сказать госпоже Клервилль, что будет рада ее видеть.
   Она встретила Мусю приготовленной заранее ласковой, болезненной улыбкой и поздоровалась особенно слабым голосом, - этой слабостью Жюльетт инстинктивно защищалась от интимной беседы: хотела на свою слабость скоро и сослаться, чтобы положить конец разговору.
   В комнате стоял легкий приятный запах одеколона и лавровишневых капель. Муся и совсем пришла в себя. Исхудавшее матово-бледное лицо, болезненный вид, блестящие измученные глаза Жюльетт поразили Мусю. Она быстрыми шагами подошла к постели больной и горячо ее поцеловала. Обе подготовили слова, с которых надо начать разговор, и обе этих слов не сказали.
   - ...Можно сесть к вам на постель? Я так рада вас видеть!...
   - Я тоже...
   Обеим стало легче. "Нет, она не враг, - подумала Жюльетт, - и, может быть, в самом деле есть искренние друзья..."
   - ...Но вы знаете, это вам идет. Вы прямо помолодели, а ведь вам это начинало быть нужным, - правда? Нет, я вас давно такой хорошенькой не видела! Это фарфоровое лицо! - смеясь, говорила Муся, твердо зная, что такие слова и на смертном одре радуют и утешают женщин. - Но как вы себя чувствуете?Она говорила так, точно болезнь Жюльетт была совершенно естественной, именно этот тон облегчил их встречу. Жюльетт отвечала слабым голосом, больше потому, что так сказала первые слова. Но разговор уже ее не пугал: конечно, перед ней был не враг. "Да, она тут ни при чем... И мне не тяжело видеть ее..." Чтобы дать себе передышку, она спросила о Вите.
   - Я была так поражена, когда мне это сообщили. Но он хорошо сделал.
   - Господи! Почему хорошо? Что вы говорите, моя милая?
   - Это был его долг.
   - Ах, это был его долг! Я и забыла. Но если его убьют?
   - Будь он тремя-четырьмя годами старше, его взяли бы на ту войну, как миллионы других молодых людей.
   - Нет, эта железная логика! Я узнаю свою Жюльетт! - сказала Муся и вспомнила, что то же самое говорил когда-то Браун. Теперь мысль о Брауне была менее страшной. - Вивиан тоже мне было пояснил, что это был долг Вити. Я так на него прикрикнула, что он больше не настаивал. А вам я бы уши надрала, если б вы не были больны. Я просто ночей не сплю из-за этого поступка, а вы говорите, что он хорошо сделал!
   - Меня однако удивила странная форма... Почему надо было бежать тайком от всех? У вас есть догадки?
   - Никаких. Кроме той, что я никогда его не пустила бы.
   - Этого, быть может, достаточно. Он ведь был в вас влюблен.
   - И вы! Разве это было так заметно?
   - Очень заметно... А почему: "и вы"?
   - Нет, я так.
   Муся покраснела. Жюльетт внимательно смотрела на нее. Муся вдруг почувствовала, что теперь можно перейти к Серизье: Жюльетт не оскорбится.
   - Из-за чего вы отравились, глупая Жюльетт? - спросила Муся, кладя ей руку на плечо и смягчая мягким тоном и слово "глупая", и самый вопрос. Инстинкт ей подсказал, что лучше принять такой тон, будто речь идет о милой детской шутке. Жюльетт не оскорбилась. За пять минут до того ей в голову не могло прийти, что она может хоть одно слово сказать о случившемся с ней кому бы то ни было, а особенно Мусе. Теперь она принялась рассказывать и рассказала все, почти без утайки, почти без смягчений и прикрас.
   Муся слушала разинув рот. Смелость, решительность этой девочки, ее откровенный, чуть только не бесстыдный и одновременно трогательный рассказ поразили Мусю - даже теперь, после случившегося с ней самой. В поступке Жюльетт было то, что Муся теоретически больше всего ценила в людях и чего в жизни она сама была почти лишена. "Ведь это для нас, женщин, заменяет войну, дуэли, авантюры, все, что так скрашивает жизнь мужчин, настоящих, и так украшает их... Но эта девочка - и Серизье, пожилой, плешивый, с брюшком! Право, в этом есть нечто патологическое. Мне он никогда не нравился, - совершенно искренно сказала себе Муся. - Браун тоже гораздо старше меня. Мы с ним вместе состаримся, и в этом тоже будет счастье: другое, тихое... Нет, что же тут сравнивать..." Душу Муси переполняла радость (это надо было тщательно скрывать): ей было очень жаль Жюльетт, но чувство жалости вытеснялось в Мусе тем, что собственный ее поступок и ее положение так выигрывали от сравнения, "Ведь если говорить о грехе (хоть это и глупо), то ее грех настолько постыдней! У меня он взял инициативу, и только мужчина может это сделать. Пойти к нему прямо, откровенно предлагаться я никогда, никогда не посмела бы. Бедная, милая Жюльетт, насколько ей хуже, чем мне!.. Она не видела, чего он требует от любви: как можно больше свободного времени и как можно меньше неприятностей... У него от ее визита останется приятное воспоминание... Как от обеда у Ларю... Все-таки как у Ларю..." Муся сразу стала прежней, - такой же, какой была два дня тому назад. Она слушала, старательно поддерживая на лице улыбку, которая приблизительно означала, что все это не имеет ровно никакого значения. Когда Жюльетт кончила, Муся снова ее обняла.
   - Только и всего?
   - Да, только и всего.
   - И из-за этого вы отравились?
   - Вы находите, что этого недостаточно? Это пустяки, да?
   - Я не говорю, что это пустяки. Но травиться не стоило, - говорила, улыбаясь, Муся. Она решительно не знала, как обосновать свое замечание. "Сказать ей, что Серизье ее не стоит? Это оскорбительно. Сказать: "Перед вами вся жизнь, вы полюбите другого", или что-нибудь еще, что говорят в таких случаях, - нет, глупо..." - Моя милая Жюльетт, в жизни каждой умной девушки есть или должен быть хоть один безрассудный поступок, лучше всего именно один. Это поэзия биографии. Но, право, жизнь такая радость, такое счастье, что безумие от нее отказываться даже из-за любви, - сказала она наставительно и тотчас подумала: "Се n'est pas une trouvaille [Это не открытие (франц.)], но сойдет"... Жюльетт смотрела на нее разочарованно.
   - Уж будто такая радость? - подозрительно спросила она. Ей с самого начала показалось, что и в Мусе что-то переменилось. "Верно, это ее беременность..." Муся угадала ее предположение и опять покраснела. "В самом деле, я тогда в Довилле ей сказала, а о том она ничего не знает..." Внезапно ей передалась непостижимая зараза откровенности.
   - Со мной тоже случилось большое событие, - сказала Муся нерешительно. Жюльетт беспокойно на нее глядела. - Я полюбила, Жюльетт.Слова эти, неестественные, книжные, неприятно звучащие, "я полюбила, Жюльетт", тотчас ударили ее по нервам. Но отступать теперь было поздно. Жюльетт приподнялась на постели.
   - Вы? Кого? - спросила она, забыв даже о слабом голосе. "Нет, разумеется, не его... Тогда она иначе меня слушала бы..."
   Муся только что удивлявшаяся беззастенчивости Жюльетт, все рассказала о себе, - тоже просто и спокойно, только не назвала имени Брауна: говорила "один человек", "этот человек"... Ей рассказывать было много легче, она победила. Эту разницу Жюльетт тотчас почувствовала: "Кто? Кто это? Нет, конечно, не Серизье: было бы верхом цинизма, если б она рассказывала мне о нем. Верно, кто-нибудь из ее светских знакомых... Но что же ей сказать? - спрашивала себя Жюльетт совершенно так же, как перед тем спрашивала себя Муся. - Все-таки не поздравлять же ее с тем, что она изменила мужу!.. Какая сумасшедшая!.."
   - Я рада за вас, - сказала она, без уверенности в голосе. Они посмотрели друг на друга и засмеялись: сами недоумевали, зачем понадобилась такая откровенность, но не жалели о ней. Теперь Муся могла, не задевая Жюльетт, сказать все, что полагалось: что перед ней вся жизнь, что она полюбит другого. Говорила она это поневоле так, как миллионер, приходя в гости к бедным, живущим в двух комнатах, друзьям, может им сказать: "Но у вас, право, очень уютно..." Все же слова Муси были приятны Жюльетт.
   - ...И, повторяю, вы так похорошели!
   - Кто бы подумал!.. Но вы? Каковы ваши ближайшие планы? - осторожно спросила Жюльетт.
   - Никаких! Я без всяких планов счастлива, как никогда в жизни, и ни о чем другом не думаю! - ответила Муся. Тон ее был такой, точно она в самом деле захлебывалась от счастья. Муся и Жюльетт разговаривали искренно, и все же одна преувеличивала свой восторг, а другая свое отчаянье. - Ни о чем не думаю, и не спрашивайте меня, ради Бога, моя положительная Жюльетт, - по прежней привычке сказала Муся, не подумав, что после попытки самоубийства не совсем подобает называть Жюльетт положительной.
   - Меня мама везет на Ривьеру. Что если бы вам приехать к нам? С ним, разумеется, с таинственным незнакомцем, - пояснила Жюльетт, улыбаясь и подчеркивая интонацией неполное доверие Муси: имени незнакомца Муся ей все-таки не назвала.
   - С ним к вам на Ривьеру? Это идея, - сказала тем же тоном Муся, словно это совершенно от нее зависело. "Боюсь, что он тотчас со мной на Ривьеру не поскачет. Да, завтра... Или послезавтра... Нет, конечно, у него сегодня неотложные дела. А как было бы в самом деле хорошо - не с Жюльетт и с Леони, конечно, но с ним поехать куда-нибудь далеко вдвоем!.."
   Муся вспомнила, как когда-то, в Петербурге, в пору своей влюбленности в Клервилля, она дома вечером нашла в ящике стола листок пароходного общества, с изображением молодого человека и дамы - в креслах на палубе парохода, перед бутылкой шампанского в ведерке, с садами и замками на фоне... "Тогда я мечтала путешествовать с Вивианом. Я позвонила к нему по телефону в гостиницу, позвала его на банкет папы. Он сказал: "Я плохо говорю по-русски и мне так хочется сидеть рядом с вами". Я ответила: "Если только будет какая-нибудь возможность..." А теперь папа в могиле, а Вивиан..."
   - Это идея, - повторила она, чувствуя холод в душе. - Когда вы едете?
   - Как только я поправлюсь.
   - Да вы совершенно здоровы.
   - Докторам это виднее, - обиженно сказала Жюльетт. - Я кстати решила на Ривьере заняться подготовкой докторской работы.
   - Господи! Жюльетт, вы будете доктором?
   - По крайней мере, надеюсь. Но еще не знаю, на чем остановиться: на частном международном или на финансовом праве?
   - Was ist das fur eine Mehlspeise? [Это еще что за мура? (нем.)] Так говорят в Вене. Ради Бога, не произносите таких страшных слов, все равно я ни одного права не знаю. - Муся чувствовала, что для Жюльетт ее ученость теперь утешение и что она думает о жизни, посвященной суровому труду. - Вдруг я приеду на Ривьеру мешать вам готовить вашу диссертацию.
   - Вы думаете, что ваш муж...- Он сейчас в Лондоне, - сказала Муся, как будто Жюльетт ее спрашивала об этом. - Быть может, он получит назначение в Индию.
   - И тогда?
   - И тогда... Я ничего не знаю, Жюльетт, ничего! Может быть, я съезжу с ним туда и вернусь. "В самом деле, это мог бы быть выход, если только он согласится на время отпустить меня", - подумала Муся. Недавняя мысль о том, что с ней случилась катастрофа, была теперь непонятна ей самой. "Все-таки, я комок нервов: да, беспрестанно перехожу от одного настроения к другому. Да, неврастеничка самая настоящая", - с некоторой гордостью сказала она себе; в их петербургском кружке принадлежность к неврастеникам молчаливо признавалась чем-то вроде патента на благородство. "Но как я хорошо сделала, что поговорила с ней!"
   - Значит, вы не разойдетесь с мужем?
   - Может быть, мы и разойдемся. Я не знаю! Не спрашивайте меня, милая, я ничего не знаю! Ничего, кроме того, что я безумно счастлива! - сказала она и, чтобы загладить неделикатность этих слов, обняла Жюльетт и поцеловала.
   Обе они почувствовали, что любят друг друга и что им было бы тяжело расстаться. Муся внезапно прослезилась. "Нет, после того самое лучшее в жизни это моя дружба с ней, с Сонечкой, с Витей..."
   - Какая я глупая!.. Ну, до свиданья, мой друг, я и так вас утомила. Ваша мама меня съест.
   - Нет, посидите еще.
   - Нельзя, нельзя.
   - Мне было очень приятно с вами, Муся. Когда вы придете опять? Завтра?
   - Завтра? Я не знаю, буду ли свободна. - Она смущенно кивнула головой. - Да... Но я все-таки приду и завтра. Если не вечером, то днем. Если не днем, то утром.
   - Непременно. Приходите каждый день.
   Жюльетт взяла со стола платок и поднесла его к глазам. Они обнялись опять.
  
  
  
  
  

XXX

  
  
   Мудрый Картезий при встрече позвал к себе профессора Ионгмана, но дня не назначил и не ждал гостя. По своему обычаю, чуть не до полудня оставался он в постели, лежал с закрытыми глазами, изредка приподнимался на локте, брал со столика листок бумаги, карандашом, несколькими словами, записывал приходившие ему мысли и снова опускал голову на подушку, погружаясь в размышления. Это были его лучшие часы. Затем он оделся и перешел в те комнаты, которые служили ему лабораторией. Но только взялся за работу, как слуга доложил ему о приезде профессора Ионгмана. И хоть это означало потерю доброй части дня, Декарт встретил профессора как самого дорогого друга; привык скрывать все свои чувства и видел в этом необходимейшую из добродетелей.
   Тотчас распорядился об особых блюдах к обеду; не думал как многие, что для гостей никаких изменений быть не должно, пусть, мол, едят то самое, что каждый день ест хозяин дома. Он повел профессора по своей усадьбе, показал сад, вид на канал и на рощу, показал лучшие комнаты замка, показал лабораторную залу. О своих же в ней трудах сказал ровно столько, сколько было нужно из вежливости: не говорил с посторонними людьми о делах своих так подробно, точно дела эти должны были интересовать их, как его самого. Ибо во всем знал меру мудрый Декарт, и хорошо была ему известна, в большом и в малом, трудная наука жизни. Изысканья его заинтересовали профессора Ионгмана, - заговорил и профессор о своем научном труде, о том, какого пола оказалось большинство звезд. Картезий же помолчал, затем с ласковой улыбкой одобренья пожелал труду его успеха, но о своих работах больше не сказал ни слова и увел гостя в столовую.
   За обедом закуски, блюда, вина, все было хорошо, хоть без чрезмерного обилия и роскоши. Только они двое и были за столом: хозяин и гость. И видно, подействовал на профессора Ионгмана дух дома мудрого Картезия, или развязало ему язык старое вино, или был он так взволнован встречей с людьми, с которыми свела его судьба в саду постоялого двора, - но говорил профессор долго, взволнованно и задушевно. Рассказал о поездке своей по Европе, изложил впечатление от событий в германских землях, перешел к Риму и остановился на деле Галилея. И когда рассказал об отреченьи старца на коленях, голос его задрожал и на глазах показались слезы: так было тяжело ему оскорбленье ума и достоинства великого человека. Не менее его был взволнован этой частью рассказа Картезий, хоть не любил Галилея и хоть еще с зимы знал все подробности римского процесса.
   После обеда они вышли в сад и сели на скамейку у ключа, который шутливо называл хозяин ключом мудрости: здесь размышлял он о предметах высоких и важных. В саду профессор Ионгман закончил рассказ: сообщил подробно о своей встрече на постоялом дворе с убийцей Альбрехта Валленштейна, полковником Вальтером Деверу, и с женой его, племянницей им же убитого праведного человека. Вкратце рассказал он об этом еще раньше, как только приехал; теперь же высказал и свои скорбные мысли. С виду Деверу человек благодушный, - отчего благодушный вид у столь многих злодеев? Отчего вообще торжествует зло над добром? И не нужно ли, не нужно ли срочно, объединение лучших людей для победоносной борьбы со злыми?
   И тут профессор Ионгман перешел к тому делу, ради которого приехал в гости к Декарту. Трудное это было дело, ибо, по уставу невидимых, ничего нельзя было сообщать о братстве людям, еще не принятым в его среду, - а как заинтересовать их братством, ничего о нем не сообщая? Приходилось начинать издалека, говорить и двусмысленно, чтоб можно было отступить благопристойно, когда бы мысль о братстве не увлекла того, кого надлежало опросить, или когда бы оказался он при расспросах неподходящим для братства человеком. Но, к счастью, все понимал собеседник профессора Ионгмана и таким же намеком дал он понять, что объяснять больше ничего не надо и что он теперь, как и раньше, не намерен идти в братство невидимых розенкрейцеров. Говорил же он лениво, медленно, раздельно, точно разговаривал с малым ребенком.
  
 &nbs

Другие авторы
  • Гольц-Миллер Иван Иванович
  • Лондон Джек
  • Станюкович Константин Михайлович
  • Тенишева Мария Клавдиевна
  • Набоков Владимир Дмитриевич
  • Развлечение-Издательство
  • Мякотин Венедикт Александрович
  • Толстой Николай Николаевич
  • Андерсен Ганс Христиан
  • Роллан Ромен
  • Другие произведения
  • Дживелегов Алексей Карпович - Поджо Браччолини и его "Фацетии"
  • Песталоцци Иоганн Генрих - Апологии Г-на Песталоцци
  • Кони Анатолий Федорович - Александр Львович Боровиковский
  • Якубович Петр Филиппович - Вечерние выстрелы
  • Ушаков Василий Аполлонович - Московский бал, третье действие из комедии "Горе от ума"
  • Одоевский Владимир Федорович - Ответ на критику
  • Толстой Лев Николаевич - Метель
  • Кармен Лазарь Осипович - Шарики
  • Брусянин Василий Васильевич - За покойником
  • Арватов Борис Игнатьевич - Русское Искусство, Художественный журнал, N 2-3, М. 1923 г., 118 стр.
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 202 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа