Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Истоки, Страница 8

Алданов Марк Александрович - Истоки


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

шего на ходу ноги. Около них бежали дети. Детей всех возрастов на поляне было множество, их восторженный визг выделялся в общем гуле, - такой гул первобытной радости бывает только в цирке, да еще в воде морских курортов во время купанья. Особенно много детей было по другую сторону шатров, где стояли фургоны-клетки хищных зверей. У многочисленных ларей люди в белых фартуках и колпаках торговали мороженым в вафельных трубочках и мутновато-желтой жидкостью из стеклянных чанов. Вокруг будки с кассой деловито устраивались нищие цирка.
  - Николай Сергеевич, пожалуйте! - радостно окликнул Мамонтова Рыжков. Он сидел у своего фургона на скамеечке с фуфайкой и иголкой в руке. После тройного сальто-мортале положение Карло в высшей аристократии цирка стало совершенно бесспорным, и семье теперь везде полагался отдельный фургон. Против Алексея Ивановича сидел на табурете карлик и что-то деловито починял, болтая в воздухе ножками. Рядом в парусиновом кресле дремал голый человек в трусиках и темных очках, с чудовищными мускулами, едва ли не тот самый, который был изображен на стене цирка. На него восторженно глядели два подростка с вафельными конусами. Кати и Карло не было. Дверь фургона была открыта, и Николай Сергеевич, здороваясь с Рыжковым, невольно в нее заглянул. Его волновало, как расположены койки и перегородки в фургоне. По-видимому фургон был пуст.
  - Здравствуйте. Где же ваши?
  - Карло репетирует, у нас вечером номер. А Катя ездит на слоне, - ответил Алексей Иванович. - Как изволили почивать?
  - Отлично. Как ездит на слоне? Ведь мы должны завтракать?
  - Да она сейчас придет. Слон оказался, изволите ли видеть, земляк: в России был когда-то. Дурочка этакая!
  - Можно взглянуть на ваш фургон? Мне интересно, как тут живут артисты.
  - Сделайте милость, только, извините, у нас еще не убрано.
  Николай Сергеевич поднялся по крутой лесенке. Фургон был разделен пологом на две части. В первой из них стояли две койки. "Карло и Рыжков или Карло и Катя?" - тревожно спросил себя Мамонтов. Он отодвинул полог. Там была одна койка, и было ясно, что тут живет женщина. Николай Сергеевич узнал и коробку, стоявшую перед зеркалом: это была та бонбоньерка, которую он в Петербурге поднес Кате. Его охватило радостное умиление. Как ни первобытна была обстановка фургона, Николаю Сергеевичу, очень любившему комфорт и чистоту, страстно захотелось хоть немного пожить и этой жизнью, ее жизнью.
  Он спустился по лесенке. Со стороны рощи послышался радостный визг: Катя издали его увидела. Она ехала На слоне, очень удобно усевшись на его голове во впадине; слон вытянул вперед хобот, и Катя расположила на нем ноги. В руках у нее были синие очки. Она соскочила и хотела было броситься в объятия Николаю Сергеевичу, но не бросилась: накануне Карло сказал ей, что за поцелуи на улице в Германии сажают в тюрьму, и Катя этому поверила, как верила всему, что ей говорили мужчины: только с ужасом вытаращила глаза. Она гладила слона по его одноцветной морщинистой коже, похожей на плохо пригнанное покрывало, целовала его в странно-нежный раздвоенный кончик хобота и одновременно без умолку говорила.
  - ...Идем кофе пить!.. Ах, как я вас люблю! Или нет, лучше не кофе, а шоколад! Я страшно люблю шоколад, со сдобными булочками и с маслом. Какое чудное место. Гадкий, почему вы так опоздали? Я умираю от голода!
  - К тридцати годам ты растолстеешь так, что тобой разве из царь-пушки можно будет стрелять, - сокрушенно сказал Рыжков.
  - Вот вы царь-пушку для меня и купите, Алешенька. К тридцати годам я давно умру, не хочу быть старухой! Или нет, в тридцать лет я стану укротительницей зверей! Постойте, я вас познакомлю с Джумбо! Его наверное зовут Джумбо, все слоны Джумбо. Это мой лучший друг! И он русский, вы знаете? Ей-Богу, русский, он долго был в России. Чудный слон, ему сто лет, он помнит Ивана Грозного!.. Отчего вы смеетесь? Я глупость сказала? Это со мной случается, я страшно необразованная. А об Иване Грозном я сама читала, что он любил слонов. Где это я читала? Постойте, я вот только освежусь, и пойдем пить шоколад.
  - Без Карло?
  - Карло еще будет репетировать добрый час, и он по утрам пьет два стакана горячей воды, - как будто с уважением, но и с отвращением в голосе сказала Катя. Она взбежала по лесенке в фургон. Слон неторопливо пошел дальше. Он здесь, очевидно, был таким же безобидным членом общежития, как бежавшая рядом собачка. Ни карлик, ни атлет даже не взглянули на него, когда он прошел в двух шагах от них, и только восторг подростков раздвоился между слоном и атлетом.
  - Мне страшно нравится, как вы живете, - сказал совершенно искренне Алексею Ивановичу Мамонтов. - Вот увидите, я присоединюсь к вам!
  - Мы хорошо живем, - убежденно сказал Рыжков. - Но куда же вам к нам? Соскучитесь.
  - В цирке соскучусь?
  - Да, это публике только так кажется, будто мы такие веселые люди. Пришел раз к одному знаменитому доктору человек, жалуется на черную меланхолию. Ну, осмотрел его доктор и говорит: "Да вы, господин, здоровы как бык. А ежели у вас меланхолия, то вы пойдите в цирк, развлекитесь, там теперь гастролирует сам Гримальди, первый клоун в мире". А он отвечает: "Да ведь я-то, господин доктор, он самый Гримальди и есть", - сказал с удовольствием Алексей Иванович, видимо, любивший эту историю.
  Катя что-то с хохотом кричала им из фургона. Мамонтов заглянул в растворенное окно. Она быстро расчесывала волосы, опуская гребешок в ведро.
  - Извините, Катенька, я думал, вы меня звали.
  Катя выскочила из фургона, не пользуясь лесенкой, на ходу подняла и поцеловала собачонку, которая лизнула ее в губы.
  - ...Назло Алешеньке я сегодня выпью не одну, а две чашки шоколада. Да!.. Правда, Николай Сергеевич, вы и за две заплатите. А то у меня в кармане один ихний гривенник, да и то не серебряный. И не две чашки, Алешенька, а три! "Ри", как говорит Карло.
  Она опять залилась смехом. Николай Сергеевич видел, что американский атлет снял темные очки и смотрел, любуясь, на Катю. Впрочем, ни он, ни карлик, ни женщина, развешивавшая белье на веревке соседнего фургона, не старались вмешиваться в разговор. Мамонтова удивляла сдержанность цирковых артистов, то что французы называют непереводимым словом discretion. Радостный гул и веселье на поляне создавала публика, артисты были серьезны и молчаливы.
  Николай Сергеевич повел рощей Катю и Рыжкова. Он по дороге в цирк заметил у Кургауза кофейню с открытой террасой. Они шли быстро, Катя то опиралась на его руку, то убегала вперед, то с хохотом надевала синие очки и спрашивала, очень ли они ей к лицу, то срывала веточку венгерской сирени, - на ее счастье сторожей в роще не было: начальству просто не приходило в голову, что кто-либо может позволять себе столь дикие, караемые законом поступки.
  - ...Ах, как хорошо!.. Ах, какая дивная роща! Собственно, это даже не роща, а сад. Но у нас в России рощи еще лучше! Вы Волгу знаете? Правда, нигде в мире нет такой реки?.. Голубчик, я так рада, что вы приехали к нам! А вы рады? Правда, ей-Богу? Ну, спасибо, чудно! Ей-Богу, я предчувствовала, что вы приедете! Я и Алешеньке говорила, правда, Алешенька?.. Ужасно смешные немцы и по-русски ни слова не понимают! - говорила Катя. На набережной опять показались гуляющие с градуированными стаканчиками, тяжело опирающиеся на палки, кашляющие люди, и переход к ним от радостного веселья цирка, от его артистов, в громадном большинстве молодых, здоровых, сильных людей, был разителен.
  Когда они проходили мимо курзала, из боковой двери вышел крупный, грузный некурортного вида человек в необычном здесь темном сюртуке. Он быстро окинул их взглядом и вдруг, раздвинув локти, так неожиданно и так уверенно надвинулся на них, что почти прижал их к стене. Прежде чем Мамонтов успел выругаться, грузный человек грозно прошептал: "Der Russische Keiser!" ["Русский царь!" (нем.)] и поспешно повернулся к двери. На пороге появился Александр II, в белом костюме, со стаканчиком в правой руке. За ним следовал другой грузный человек. Катя взглянула на высокого господина - и обмерла. Остолбенел и Алексей Иванович. Царь окинул Катю очень ласковым взглядом и, приподняв левой рукой шляпу, кивнул головой. Рыжков низко поклонился, Мамонтов тоже автоматическим движением снял свою шапочку, за что позже себя бранил. Снимали шляпы и другие прохожие, даже те, что шли на противоположной стороне улицы. Отойдя на несколько шагов, император оглянулся, опять ласково улыбнулся Кате, смотревшей ему вслед выпученными глазами, отпил воды из стаканчика и пошел дальше своей бодрой военной походкой, беспрестанно отвечая на поклоны сторонившихся перед ним или сходивших на мостовую прохожих.
  - Ведь это наш государь?! - прошептала, придя в себя, Катя. Она совершенно не знала, что государь находится в Эмсе, что он вообще может быть за границей и особенно что он может гулять в штатском костюме.
  - Вот так штука! - изумленно проговорил и Алексей Иванович. - Как же вы нам не сказали, что государь тут?
  - Совершенно забыл.
  - Ах, какой красавец! Ах, какой чудный! И глаза какие! Голубые-голубые и блестят! - восторженно говорила Катя, все еще жадно глядя вслед Александру II. - Ей-Богу, он на меня посмотрел! Вы видели? Ей-Богу!
  - Катенька, он ни на одну женщину не может смотреть равнодушно. Это всем известно.
  - Как вы смеете так говорить о государе? Вам не грех? - возмущенно спросила Катя, впрочем не видевшая большого греха в том, что сказал Николай Сергеевич. Тут же выяснились ее политические взгляды: Катя обожала царя, но находила, что всех министров нужно повесить, так как из-за них очень плохо живется бедным людям. Алексей Иванович прикрикнул на нее и объявил, что царь прекраснейший человек, а министры как министры; есть, верно, хорошие и есть плохие.
  В кофейне лакей, привыкший к диетическим заказам кашлявших и задыхавшихся людей, с приятным удивлением смотрел на то, как Катя уписывала булочки с маслом, с ветчиной, с медом. Он и прислуживал за этим столом охотнее, чем за другим. Ему было не совсем ясно, дама ли Катя. Что-то не дамское было и в ее платье, и в манерах.
  Черняков, до прихода русских газет старательно восхищавшийся природой на Unter-Allee, увидел их и радостно к ним подошел с книгой в руке. За их столиком не было свободного стула. Михаил Яковлевич с несвойственной ему легкостью, происходившей от белого костюма и белых туфель, скользнул к другому столику и, галантно приподняв шляпу, получил от сидевшей за ним семьи разрешение взять стул. Он, так же скользя, вернулся, держа стул высоко над головой и не вполне естественно улыбаясь. Катя смотрела на него с сочувственным любопытством. Николай Сергеевич, несмотря на свою дружбу с Черняковым, опять почувствовал безотчетное раздражение.
  - Вы воды не пьете? - спросил Катю с улыбкой Михаил Яковлевич. Она не поняла вопроса. Узнав, что здесь все пьют натощак два-три стакана очень противной, пахнущей тухлым яйцом воды, Катя вытаращила глаза.
  - Разве есть такой приказ?.. Нет, не смейтесь! Ну, я сказала глупость! И вы тоже пьете?
  - Я нет, я здоров, тьфу-тьфу, - сказал Черняков и прикоснулся к столу, хотя нискольконе был суеверен. - Но все больные пьют и вы не можете себе представить, с какой олимпийской серьезностью: одни с молоком, другие без молока, третьи утром с молоком, а днем без молока! Кто Кренхен, кто Кессельбруннен, кто сначала Кренхен, а потом Кессельбруннен.
  - Неужели и государь это пьет? Я видела у него стаканчик!
  - Государь пьет Кренхен раз в день, по утрам. А германский император не пьет. Он сейчас тоже здесь, вы его не видели? Прямой важный старик, никому не отвечает на поклоны, не то что наш государь, который чуть ли не первый кланяется. Днем государь у княжны Долгорукой и вечером тоже.
  Катя, слышавшая о княжне Долгорукой, с жадным любопытством расспрашивала о ней Чернякова: какая она? действительно ли так красива? вся ли в бриллиантах? Михаил Яковлевич сообщил о романе царя приличные юмористические подробности (в Эмсе передавали и не совсем приличные).
  - Сам я ни разу ее не видел. Она не показывается ни на водах, ни на музыке, ни в саду. Иногда, по вечерам, ездит с государем кататься, но всегда за город, к Рейну.
  - Что же вы-то здесь делаете, если разрешите узнать? - солидно спросил Алексей Иванович. - Вы здесь давно?
  - Целую вечность: больше недели.
  Черняков благодушно-юмористически описал жизнь в Эмсе. Он хорошо рассказывал, - гораздо лучше, чем писал. Ему очень понравилась Катя, но он все-таки не мог привыкнуть к мысли, что разговаривает с настоящей акробаткой; улыбка на его лице была напряженно-галантной.
  - А где же твои? Еще спят? - спросил Николай Сергеевич.
  - Что ты? Кто же в Эмсе спит в восьмом часу утра? Сие запрещено полицией, polizeilich verboten. Они пьют Кессельбруннен, в Верхнем курзале... Надеюсь, ты не забыл, что ты у нас сегодня обедаешь? Обед ровно в семь тридцать. А то, может, и утром зайдешь? - спросил он и немного смутился, подумав, что собственно законы не запрещали бывать в их доме и друзьям Мамонтова. "Божия запрещения, конечно, нет, но Юрий Павлович умер бы от разрыва сердца, если б на его пороге появились акробаты. Да и Соня была бы, пожалуй, недовольна. Все-таки, может не следовало звать его при Катилине..."
  - Нет, я не забыл, - кратко ответил Николай Сергеевич. Катя на него взглянула. Черняков поднялся, сообщив, что должен зайти за русскими газетами: они уже наверное пришли.
  - Неужто тут есть русские газеты? - радостно спросил Рыжков. - Голубчик, позвольте мне пойти с вами? Я ни слова по-ихнему не знаю. - Очень рад.
  - Покажи ему курзал, - сказал Мамонтов. - Постой, это у тебя "Русский вестник"? Майский? Давай его сейчас сюда! Там должно быть продолжение "Анны Карениной"!
  - Представь, почему-то в этой книжке нет ее продолжения! Я сам очень жалел. Зато есть интереснейшая статья Соловьева о судебной реформе в Царстве Польском...
  - Это сам читай, - сказал Николай Сергеевич.
  - Вы у его жены нынче обедаете? - спросила Катя, немного насторожившись.
  - Нет, у его сестры. Он не женат. Он здесь с сестрой и с ее мужем.
  - Она молодая?
  - Молодая и очень красивая, - ответил Мамонтов. Они помолчали. - Завтракаю я, конечно, с вами. Хотите здесь, на свежем воздухе? - А здесь не очень дорого? Мы и то вас разоряем. Но мы сейчас без копейки.
  - Нет, не разоряете... Почему же у вас и теперь нет денег? Ведь после тройного сальто-мортале, вы говорите, Карло стал знаменитостью?
  - Не я говорю, а это все говорят! - обиженно сказала Катя. - Телеграммы были во всех газетах, даже в Америку телеграфировали! И везде нам теперь большой почет. Почему нет денег? У нас никогда нет денег, - пояснила она, точно сообщая закон природы, вполне все объясняющий. - Ну, мы немного приоделись после тройного: Карло нас заставил взять из общей кассы, деньги, говорит, не мои, а нашей семьи. А какая это общая касса? Мне грош цена, Алешенька уже стар, деньги платят Карло. Конечно, мы долги заплатили, все до копейки, мы страшно честные, - сказала Катя, слизывая с ложечки остатки меда. - Вот ничего денег и не осталось. Да это неважно: Карло теперь знает весь мир! Ах, если б вы видели, что это было в Варшаве! Это был не успех, а Бог знает что такое! Вы понимаете, что значит тройное? Это значит, прыгнуть надо так, чтобы перевернуться в воздухе три раза! Между тем, даже если два раза, то и то это страшно опасно. Я Христом Богом умоляла Карло, чтобы он тройного не делал. Да ведь вы знаете, что он за человек! Вбил себе в голову тройное и кончено. Ему для славы нужно! - "Нет, говорит, не все разбивались. Этот, говорит, не разбился, и тот не разбился". А что другие десять разбились насмерть, это ничего!
  - Вы очень волновались?
  - Безумно! Просто и вспомнить страшно! Я сидела в уборной и молилась: "Господи, спаси!.. Господи, помоги!" Вдруг стало тихо: знаете, как когда объявляют публике? Ну, понятно, публику часто обманывают, вот. и перед моим выстрелом Карло тоже просит "господ зрителей соблюдать полную тишину". Но здесь-то ведь я знала, что дело вправду идет о жизни!.. Сижу, трясусь (лицо у нее побледнело). Вдруг слышу: рев! Что это было, сказать не могу! Я выбежала на арену и бросилась ему на шею. А он ничего! Только голова немного кружилась. Журналисты побежали на телеграф, ей-Богу, правда! Потом нам газеты показывали: английские, финляндские. С его биографией, - старательно выговорила Катя. - Я умоляла, чтобы он перевел. Да он не перевел. А сам мне сказал, что для этого дня жил. Такой он человек!
  - Какой же он человек?
  - Хороший! Чудный! Прелесть какой!
  - Вы любите его?
  - Страшно люблю! А то как же? У меня кроме него и Алешеньки никого нет. Вот еще вы, - сказала она и потянулась, чтобы его поцеловать, но вспомнила о тюрьме и не поцеловала. - Они меня и воспитали. Я вам ведь рассказывала, что я, можно сказать, в цирке родилась. Нет? Мой отец был жонглер и первый человек на всей Волге. Он меня отдал в Мариинское училище. И не в трехклассное, а в шестиклассное! - с гордостью сказала Катя. - Я пять классов кончила, ей-Богу не вру! Была в пятом классе, когда папаша скоропостижно умер, царство ему небесное! Ну, как у нас водится, похоронить было не на что, хоть он чудно зарабатывал, больше всех. Ну, Алешенька, спасибо ему, стал собирать деньги на сироту (у нее на глазах показались слезы и тотчас исчезли, как будто испарились). Так можете себе представить, артисты собрали денег и на похороны, и на мое ученье! Ах, какие у нас в цирке чудные люди! Я еще шесть месяцев училась. Потом, понятное дело, собирать стало труднее, стали там разное говорить: пусть, мол, работает, уже не маленькая. Да и правду говорили. Вот позвал меня Алешенька, погладил по голове и спрашивает: "Хочешь, Катенька, учиться у меня делу?" Я страшно обрадовалась, хоть и жалко было бросать училище, но правду сказать, мне все эти алгебры осточертели. И, верно, цирк у меня в крови. И как видите, с тех пор без алгебры живем, и чудно живем. Теперь Америку увидим... Вы нашего директора Андерсона видели? Красивый старик, правда?
  - Какой же он старик?
  - Да ему сорок лет! И он американец, ей-Богу! Но очень хороший человек, хотя не русский. Вы знаете, он по-русски немного говорит. Только его какие-то шутники научили нехорошим словам, дураки такие! И вообще в цирке всегда хорошие люди. Только наездница Кастелли язва, думает, что она красавица, и важничает.
  - Это та, что на белой лошади?
  Катя засмеялась его невежеству. - У наездниц обыкновенно белые лошади. Чтобы не видна была канифоль... А вы где же ее видели? - подозрительно спросила она.
  - Да ведь она намалевана на стене, там, где лотки.
  - Да. Это наши лотки. И вы знаете, они платят нам, то есть Андерсону, аренды миллион рублей в год... Нет, что я вру! Тысячу. Тысячу талеров, - поправилась Катя, для которой, впрочем, и миллион, и тысяча были одинаково невообразимыми числами. - И нищие у нас тоже свои: всегда переезжают с цирком, но они нам ничего не платят.
  - Что же вы будете показывать в Америке? Тройное сальто-мортале?
  - Это главное, конечно, но не только это. На тройном сальто-мортале нам с Алешенькой ведь нечего делать. Алешенька, тот хоть на подкидную доску прыгает, а мне и показаться нельзя. Нет, мы уже составили номер, - серьезно и многозначительно сказала Катя. Николай Сергеевич по ее выражению понял, что это очень важная вещь: составить номер. "Не может быть, чтобы она притворялась насчет Карло. А что, если прямо ее спросить? - Грубо и глупо, но, право, я спрошу", - подумал Мамонтов и сказал совершенно другое:
  - Должно быть, это особая порода людей: люди тройного сальто-мортале. Верно, и Бисмарк такой же.
  - Какой Бисмарк? Бисмарк с тремя волосинками? Разве он прыгает?.. Опять я вру!
  - Да, Бисмарк с тремя волосинками, - повторил Николай Сергеевич. Ему было досадно, что она не очень оценила его замечание, как ему казалось тонкое. Вдруг на аллее, в нескольких шагах от себя, он увидел Софью Яковлевну. Она шла с мужем и с какой-то дамой. - "Подойти? Не могу же я бросить Катю!" Николай Сергеевич нерешительно привстал и поклонился, почему-то чувствуя себя смущенным. Софья Яковлевна ласково улыбнулась и кивнула, бегло оглянув Катю. Дюммлер его не заметил.
  - Кто эта черная? - спросила Катя. В голосе ее вдруг послышалась недоброжелательность. - Какая красивая!
  - Да это и есть сестра Чернякова, с которым я вас познакомил. Ее фамилия Дюммлер. А Черняков мой товарищ по гимназии и университету. Он вам понравился?
  - Ничего... Только какой же он вам товарищ?
  - Почему же нет? Что вы хотите сказать?
  - Нет, я так.
  
  
  
  VII
  
  Софья Яковлевна тоже нашла перемену в Мамонтове - Вы возмужали, дорогой мой, - говорила она вставляя в вазу принесенные им цветы. - Надеюсь, это слово вас не задевает? Вы не в том возрасте, когда оно может обрадовать, и не в том, когда оно может обидеть. Брат сказал мне, что вы стали "величественнее", и в этом есть маленькая доля правды. Успехи сделали вас самоувереннее, это сказывается даже в вашей наружности. И слава Богу: так и надо.
  - Какие же мои успехи?
  - Я знаю вашу скромность.
  - Она знает твою скромность, Люцифер! - сказал Черняков, бывший в самом лучшем настроении духа. В петербургской газете, которую он купил в это утро, была корреспонденция из Эмса. В числе видных русских, уже находившихся или ожидавшихся в Эмсе, был назван "профессор Я. М. Черняков". Как ни досадно было, что газета перепутала инициалы, заметка доставила Михаилу Яковлевичу большое удовольствие. Назван он был в списке на последнем месте, но это, очевидно, объяснялось алфавитным порядком фамилий. Михаил Яковлевич проверил: "Да, конечно, все по алфавиту". Только "Ю. П. Дюммлер с супругой" шел впереди "писателя Ф. М. Достоевского". "Порядок второй буквы не всегда соблюдается. Достоевский, кажется, еще не приехал. А не повезло мне с первой буквой", - подумал Михаил Яковлевич.
  - Нет, особенных успехов я что-то за собой не знаю, - повторил Мамонтов. За минуту до того он нисколько не собирался говорить о своих неудачах и стал отрицать свои успехи нечаянно: так вышло.
  - Леонардо, ты продал "Стеньку", это во-первых...
  - Продал потому, что в Париже в некоторых кругах появилась мода на все русское. Французы надеются, что Россия поможет им отвоевать Эльзас и Лотарингию, а для этого, разумеется, необходимо было купить мою картину: ничто ведь не может доставить больше радости государю, правда?
  - А во-вторых, тебя засыпали золотом заказчики и особенно заказчицы. В-третьих, наконец, ты имел сказочный успех у парижанок. И тем большую несть тебе делает то обстоятельство, что ты и после всего этого не забыл старых друзей. Ведь ты мне за полтора года написал целых два письма, шутка ли сказать! Впрочем, и тот Леонардо, говорят, после "Жоконды" еще подавал два пальца старым приятелям.
  - Да что ты к нему пристал? - сказала брату Софья Яковлевна. - Это правда насчет заказов?
  - Совершенный вздор. Я за умеренную плату написал три портрета среднего достоинства. Только и всего - Это уже несомненный успех. А как отнеслась к вам критика?
  - Критика была больше устная. Рецензий было мало. Кое-кто хвалил, кое-кто ругал. А один молодой художник выругал мою картину непечатным словом.
  - Кто и каким? - радостно спросил Черняков.
  - Это было так. Наша прошлогодняя выставка помещалась недалеко от выставки импрессионистов на Boulevard des Capucines. Вы слышали об импрессионистах?
  - Кажется, я что-то читала во французских газетах. Они так называются по названию картины одного из них: "Impressions de...". "Impressions de" ["Впечатления от..." (франц.)] не знаю, что именно?
  - Просто "Impressions". Они в прошлом году устроили в Париже свою первую выставку. Над ними все издевались и, по-моему, очень глупо: между ними есть одаренные люди. Но публика нарочно к ним валила свистеть и скандалить. Чтобы не остаться в долгу, они ходили к нам и хохотали самым непристойным образом. Один из них, вообще, впрочем, человек мрачный, Сезанн, проходя мимо моего "Стеньки", будто бы воскликнул: "Dieu, quelle saloperie!" ["Боже, какая гадость!" (франц.)] Быть может, он даже выразился еще сильнее, но мне добрые люди передали именно так, - сказал, улыбаясь, Мамонтов. "Зачем я им это рассказываю? Как глупо!" - подумал он и нахмурился, вспомнив, сколько горя причинило ему это происшествие. Именно на выставке импрессионистов Николаю Сергеевичу пришла мысль, что, быть может, ничего не стоит и его картина, и живопись всех его учителей. "Что если именно эти мальчишки правы, и мне надо всему учиться с азов?"
  - И ты не заколол оного Сезама каким-нибудь флорентийским кинжалом шестнадцатого века?
  - Я сделал другое: я решил купить его картину "La Maison du pendu". ["Дом повешенного" (франц.)] Как бы все над ним ни издевались, он человек очень талантливый. На их выставке любую картину можно было бы купить за десять - пятнадцать франков, но эта как раз уже была продана: я опоздал.
  - Твой поступок прямо из первых времен христианства!.. Ты разочаровался в живописи и сожжешь "Стеньку", как Гоголь сжег "Мертвые души"! Не делай этого, умоляю тебя!
  - Я не разочаровался в живописи. Скорее она во мне разочаровалась, - сказал Мамонтов, обращаясь к Софье Яковлевне. "Точно он с вызовом это говорит: "влюблен, и ни живопись, ни ваше мнение теперь не имеют для меня значения!" - подумала она с удивившей ее досадой и улыбнулась. - Меня очень радует, что ваш очевидный успех не вскружил вам головы и что вы остались таким же простым, милым и умным человеком, каким были... Ну, а как же Бакунин и Маркс?
  - Никак. Маркса я так и не повидал. Зато с Бакуниным - не сердитесь - я на "ты"... Юрий Павлович не выгонит меня из дому?
  - Вас даже не оставят без сладкого... Надеюсь, вы приехали в Эмс надолго?
  - Нет, всего на несколько дней. Вы довольны Эмсом?
  - В восторге.
  - Ведь это теперь самое модное место. Съезд огромный. Кто здесь из русских?
  - Могу дать тебе список. Сегодня его зачем-то напечатали петербургские газеты. Вот... Только верни, я еще не все в газете прочел.
  - Кто из русских? Прежде всего, государь.
  - Да, я знаю. Вы его, разумеется, часто видите? - Да, как все, на водах. Он очень милостив к Юрию Павловичу и постоянно справляется об его здоровьи... Не то что некоторые.
  - Ради Бога, извините! Но мне Михаил вчера сказал, что Юрий Павлович чувствует себя гораздо лучше и что вообще его болезнь не опасна.
  - Это так. В Петербурге он в последнее время не вставал с постели, а в Эмсе теперь вот гуляет, как юноша. Здешние воды делают чудеса. Он и сейчас на музыке. Вы не очень голодны? Мы сядем за стол, как только вернется Юрий Павлович... Вы спрашивали о государе. Он здоров, весел и жизнерадостен. Отдыхает и наслаждается жизнью. Вы знаете, княжна Долгорукая тоже здесь. Государь проводит у нее целые дни, с ней и с Гого.
  - Кто это Гого?
  - Сын государя и княжны, Георгий, очаровательный ребенок, писаный красавец, весь в отца. Он здесь на водах имеет бешеный успех. Когда он гуляет с няней, за ним так и бегут восторженные немки. На днях его встретил император Вильгельм. Немного поколебался, но подошел, потрепал Гого по щеке, сказал: "Der kleine ist wirklich bildschon" ["Малыш действительно необыкновенно красив" (нем.)], добродетельно вздохнул и оглянулся по сторонам: не донесли бы его жене или нашей императрице... Я редко вижу княжну. Она живет очень уединенно. Государь обожает и ее, и сына: он своих законных детей никогда так не любил и не баловал. Каждый день привозит ей бриллианты, ему игрушки, все выписывается из Парижа. При Гого няня, славная женщина. И представьте, государь сам купил сумочку, наполнил золотом и подарил ей. Он с няней здоровается за руку! Этого мы с вами не сделали бы. Александр Николаевич самодержавнейший из всех монархов, но он по природе демократ! - Не говорите мне таких вещей: у меня льются слезы умиления.
  - Он ее и при посторонних, и наедине называет "княжна", - продолжала с увлечением Софья Яковлевна. Брат смотрел на нее и дивился. "Откуда ей все это известно? Выходит так, будто она проводит с ними целые дни..." Михаил Яковлевич был в душе разочарован невниманием государя к Дюммлерам и понимал, что это для них тяжелый удар, как они ни притворяются, будто ничего лучшего нельзя было и ожидать. - А она называет государя "Саша". У меня в ее положении просто не повернулся бы язык сказать государю "Саша" и "ты"!
  - Что ж, она старику изменяет?
  Софья Яковлевна только на него посмотрела.
  - Изменяет? Государю!.. Ну, не будем об этом говорить. Какие же ваши планы? Когда вы возвращаетесь в Петербург?
  - Это зависит от многого... Прежде всего, от состояния моих дел.
  - Да, кстати, я у тебя вчера забыл спросить. Что же твой процесс?
  - Оказалось, что у меня не один процесс, а два. Первый, небольшой, кончился миром: мой адвокат заключил соглашение с противной стороной, она заплатила мне сорок тысяч. Но второй процесс выходит сложный, путаный и, по-видимому, очень затяжной. Другая сторона не идет на соглашение, хотя я предлагал ей выгодные условия.
  - Леонардо, сорок тысяч тоже большие деньги.
  - Не очень большие, - сказал с досадой Николай Сергеевич. Он вернул долг купцу-процентщику; заплатил четыре тысячи адвокату, немало истратил в Париже, и денег у него оставалось не так много. - Какая же связь между вашим процессом и возвращением в Петербург?
  - Прямой связи нет, - сказал Мамонтов, чувствуя, что говорит неправду: его планы зависели теперь только от Кати. - Мне хотелось бы сначала выяснить состояние моих дел.
  Из передней послышался недовольный голос Дюммлера. Юрий Павлович вошел усталой походкой, тяжело опираясь на трость с массивным золотым набалдашником, изображавшим голову птицы. Эта купленная в Берлине трость обладала способностью раздражать Софью Яковлевну. Он снисходительно поздоровался с Мамонтовым. "Должно быть, так с ним здоровается государь", - подумал тотчас раздражившийся Николай Сергеевич.
  Дюммлер опустился в кресло, вытирая платком лоб и голову. В первый раз в Эмсе он находился в дурном настроении духа: на музыке Юрий Павлович вдруг почувствовал странную боль, как будто не имевшую ничего общего с его катарами - или с тем, что катарами называли врачи. Боль прошла, но он не мог понять, что это такое значит. Вслед за отцом в гостиную вошел Коля, уже не в матросской куртке, но еще в коротких панталонах.
  - Узнаете его? Помните, вы его видели полтора года назад с Патти? - спросила Софья Яковлевна, нежно поправляя волосы сына, который тотчас с досадой отклонился в сторону.
  - Узнаю, конечно, но мог бы и не узнать: так он вырос.
  - На вид мы, кажется, не такие старые, но нам больше двенадцати лет.
  - Скоро будет тринадцать, - поправил Коля и тотчас исчез.
  - Я ему заметил, что он слишком много бегает к этим... как их? - сказал Юрий Павлович и, не дожидаясь ответа, заговорил с Мамонтовым о Париже. - Если говорить правду, то Париж просто грязный город. Да и красота его ложная слава.
  - Что ты, Юрий Павлович, стыдно! - возразил Черняков, отстаивавший самостоятельность своих суждений. Дюммлер, впрочем, никогда на его самостоятельность не посягал. Он признавал своего шурина очень способным и подающим большие надежды ученым, все же хорошо выделяющимся на общем фоне радикальной интеллигенции. Их спор о Париже, который оба знали очень мало, был прерван горничной. Она широко раздвинула на шарнирах дверь из гостиной в столовую и очень отчетливо произнесла видимо на всю жизнь заученные слова.
  - Das Essen ist angerichtet. [Кушать подано (нем.)]
  Николая Сергеевича, надеявшегося на хороший обед, ждало разочарование. На столе не было ни закусок, ни водки, подавались диетические блюда, а вместо вина - пиво, правда, превосходное. "Почему бы это такое падение?" - спросил себя Николай Сергеевич, слышавший, что дом Дюммлеров в Петербурге славился кухней. Его на обеды в этот дом никогда не приглашали, однако, не из-за невысокого социального положения, а потому, что Софья Яковлевна, зная его взгляды, опасалась неприятных разговоров с другими гостями. Тут, в Эмсе, ей было решительно все равно, как и о чем говорят. Говорили о возможности новой франко-германской войны.
  - Теперь, благодаря вмешательству государя, опасность может считаться устраненной, - сказал Черняков.
  Юрий Павлович пожал плечами. Он во внешней политике называл себя реалистом.
  - Какое нам до этого дело? Германия нам нигде и ни в чем не конкурент. Союз с ней был, будет и должен быть краеугольным камнем нашей иностранной политики. Я боюсь, что неожиданная интервенция государя императора очень задела князя Бисмарка. Мне пишут, что он прямо сказал государю императору и князю Александру Михайловичу: "Je suis l'ami de mes amis et l'ennemi de mes ennemis". ["Я друг моих друзей и враг моих врагов" (франц.)]
  Дюммлер совершенно правильно и чисто говорил по-русски, но когда он произносил французские фразы, в них немедленно сказывался немецкий акцент.
  - Ну, нам незачем особенно считаться в нашей политике с тем, что приятно и что неприятно князю Бисмарку, - сказал Михаил Яковлевич.
  - С германским канцлером приходится считаться всем, хотят ли они того или нет. Вся ориентация нашей внешней политики сейчас едва ли отвечает прочным, правильно понятым интересам России и европейского концерта. Я не понимаю этой нашей сентиментальной любви к французам, от которых мы ничего не видели, кроме Севастополя, поддержки польских революционеров и так далее, чтобы не восходить к пожару Москвы. Теперь наше застарелое франкофильство еще стало у государя императора осложняться англофильством, в чем я вижу последствие брака великой княжны Марьи Александровны с герцогом Эдинбургским. Будущее покажет, чего нам ждать от Сент-Джемского кабинета, - сказал Дюммлер и замолчал, пожалев, что начал серьезный разговор с людьми, не имеющими никакого значения.
  - Ну, уж с этим я никак не согласна. Герцог очень мил, - возразила Софья Яковлевна. - А твоего Бисмарка я просто терпеть не могу! Если бы я была художником, как вы, Николай Сергеевич, я изобразила бы его встречу с императором Александром: злое начало и доброе начало в мире. Бисмарк отнюдь не безобразен, но взгляните на его лицо: злой бульдог.
  С дамами, кроме великих княгинь, Юрий Павлович вообще никогда не говорил о политике, как Ньютон никогда не говорил с дамами о науке. Услышав замечание жены о наружности Бисмарка, он улыбнулся и сказал:
  - Странно, что выпавший ночью сильный дождь нимало не освежил воздуха. Но в общем климат Рейнской области и стоящие здесь погоды выше похвал.
  - Вы довольны лечением? - спросил, подавляя зевок, Мамонтов.
  - Да, доволен, - ответил Дюммлер. До появления новой боли, о которой еще не знали ни жена, ни врачи, он ответил бы гораздо восторженнее. Софья Яковлевна тотчас с удивлением на него взглянула. - И я всем советую пить именно Кессельбруннен. Он много теплее Кренхена, сорок шесть градусов, а не тридцать пять и содержит в три с половиной раза больше аммониевых солей.
  - Меня забавляет немецкая обстоятельность, - сказал Черняков. - В заведении, где полощут горло, есть Rachengurgeln, Kehlkopfgurgeln, Rachennasengurgeln, Kehlkopfnasengurgeln [Полоскание носоглотки, орошение носоглотки, полоскание гортани, орошение гортани (нем.)] и еще с полдюжины разных гургельнов.
  - Не понимаю, что тут может забавлять, - возразил Юрий Павлович. - От каждой болезни свое полосканье, что же тут забавного? Да эта обстоятельность и составляет силу Германии, являясь одним из серьезнейших факторов ее необычайных успехов во всех областях. Благодаря ей. хотя, разумеется, не только благодаря ей, Германия стала самым могущественным и самым благоустроенным государством в мире. В Германии нет места крайностям, утопиям. А мы, чем подражать этому, смеемся над этим. И профессора, как ты, тоже смеются. Это, я прямо скажу, нехорошо, Миша.
  Мамонтов вяло поддерживал разговор, скучал и досадовал, что принял приглашение на обед. "Можно было пообедать с Катей, пожалуй, даже вдвоем: Рыжков собирался ужинать дома. Но неудобно было отказываться от приглашения. Теперь скоро конец, и я еще попаду к Кате... После этого дрянного компота будет кофе, вопрос о том, подадут ли его здесь или в гостиной; если здесь, то через полчаса можно будет проститься, но если перейдут пить кофе в гостиную, то, значит, начинается второе действие пьесы... Кажется, она еще похорошела", - думал Мамонтов, глядя на Софью Яковлевну. Его безошибочная память художника сохранила ее точно такой, какой она была полтора года тому назад. "Ей, должно быть, года тридцать два? Мальчику тринадцатый... Да, Михаил говорил, что он двумя годами ее моложе. Бальзаковский возраст... Есть ли у нее любовник? Неужели она верна этому тупому старому немцу? Не выставить ли свою кандидатуру? Конечно, она красивее Кати, но Катя в сто раз лучше. Эта - сюжет для скульпторов".
  - О нет, я не отрицаю гения Бисмарка, однако ничего не надо преувеличивать, - почти механически сказал Николай Сергеевич, сам удивляясь тому, что его замечания выходят все же складно, хотя он думает совершенно о другом. Пьеса оказалась в двух действиях: Софья Яковлевна велела подать кофе в гостиную.
  - Меня прошу извинить, - сказал, поднимаясь, Дюммлер. - Кофе мне запрещено, и доктор велит после обеда лежать не менее часа. Надеюсь, завтра увидеть вас на водах, - обратился он к Мамонтову, очевидно, не выражая желания, чтобы гость оставался очень долго. Хотя Николай Сергеевич только и мечтал о том, как бы уйти пораньше, нелюбезность хозяина его раздражила: все в этот вечер раздражало его у Дюммлеров. Юрий Павлович кивнул головой и вышел. В конце обеда он опять почувствовал боль в боку. Эта боль надолго связалась в его памяти с гостем, пришедшим в их дом в день ее появления. За отцом скрылся Коля. Горничная внесла зажженные канделябры, затем стала зажигать свечи в гостиной. Их задувал легкий ветерок из сада.
  - Очень способный мальчик Коля, - сказал после минуты молчания Черняков. - Еще два года тому назад не было более шаловливого ребенка во всем Петербурге. Теперь он присмирел, но глубоко презирает всех нас.
  - Да что ты выдумываешь. Миша! - Не сердись, Соня, это так.
  - Ну, а что же ты сам делаешь теперь? Над чем работаешь? - спросил Мамонтов.
  - Немного работаю над курсом, который буду читать в предстоящем семестре. Читаю... Представь, на днях я от скуки съездил в Кобленц и за бесценок купил у букиниста отличнейшее издание Шеллинга. Знаешь, четырнадцатитомное издание его сына, в хорошем переплете. Ты понимаешь, что это такое для страстного шеллингианца, как я!
  - Я знал, что ты библиофил, это в тебе самое подлинное, но я не знал, что ты страстный шеллингианец. Верно, для оригинальности, потому что все наши философы кантианцы или гегелианцы, - сказал Мамонтов, перенесший свое раздражение на Михаила Яковлевича. Тот поднял брови чуть не до верхушки лба.
  - Какой вздор ты несешь!
  - Все-таки ты не станешь говорить мне, что в твоей жизни Шеллинг или какой бы то ни было вообще философ играет какую бы то ни было роль, - сказал неприятным тоном Николай Сергеевич. Софья Яковлевна смотрела на них с улыбкой.
  - К кофе я велю подать коньяк и ликеры, это, быть может, умиротворит страсти... Прошу вас извинить дурной обед, - смеясь обратилась она к Мамонтову. - У нас немецкая кухарка, этим все сказано. Кроме того, Юрию Павловичу все вкусное запрещено. При нем я не даю вина, чтобы не вводить его в соблазн, но...
  - Софья Яковлевна, вы дома? Добрый вечер, - послышался через гостиную из сада чей-то очень звучный, приятно грассирующий мужской голос. Софья Яковлевна вдруг изменилась в лице, быстро поднялась и вышла в гостиную. Мамонтову показалось, будто она хотела было задвинуть дверь между обеими комнатами, но удержалась. Он вопросительно посмотрел на Чернякова, тот с недоумением пожал плечами.
  - Кого это еще Бог принес? Мы никого, кажется, не ждали, - вполголоса сказал он.
  - Меня княжна прислала... Здравствуйте, дорогая, позвольте через окно ручку поцеловать... Княжна у ваших ворот в коляске. Не хотите ли поехать с нами кататься? - говорил тот же грассирующий голос. В столовой неожиданно появился Дюммлер, на ходу застегивавший жилет, Он бросил страшный взгляд на Мамонтова и Чернякова, поспешно прошел в гостиную и исчез за дверью, сделав попытку задвинуть ее за собой. Тяжелая дверь не сдвинулась.
  - Ваше величество, как я счастлива! - сказала Софья Яковлевна слегка срывающимся голосом.
  - Это государь! - прошептал Черняков.
  - Какой вечер, а? Я чудом нынче освободился: удрал от дяди Вильгельма. Он, что и говорить, мудрый император, но мне с ним смертельная скука, - говорил веселый голос. - Ах, какая была эти дни жара! Но теперь дивно! Луна какая, а? Едем, право? Мы к замку собираемся. Рейн так пышен при высокой полной луне! Княжна меня послала к вам на огонек:
  Спит иль нет моя Людмила?
  Помнит друга иль забыла?
  Весела иль слезы льет?
  - Помните, а? Нет, попались, вовсе это не из "Руслана и Людмилы"! Это м

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 272 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа