Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Истоки, Страница 16

Алданов Марк Александрович - Истоки


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

енем закона! - сказал сзади кто-то, хлопнув его по плечу так сильно, что кусок икры упал с тарелочки на паркет. Николай Сергеевич чуть было не схватился за рукоятку шпаги, но тарелочка помешала. Перед ним был венгерский журналист.
  - Наконец-то вы! Я вас искал. Вы, кажется, шестой Мефистофель в этом сумасшедшем доме.
  - Как будто и вы тоже не проявили большой фантазии.
  - Надел к фраку черный галстух и стал лакеем. Очень дешево. Этим и объясняется успех "балов прислуги".
  - Да еще тем, что этим господам чрезвычайно легко подражать лакеям. - Что, кстати, необыкновенно тактично в отношении настоящих лакеев. Настоящие лакеи здесь одни и ведут себя достойно. Впрочем, я напрасно вам это говорю. Как все русские, вы почему-то привыкли иронизировать над немцами. Но не судите о немцах по сегодняшнему обществу.
  - Как же у принца оказалось такое общество?
  - Очевидно, вышло какое-то недоразумение. К тому же, все сразу перепились. Я первый. - Он засмеялся. - Знаете, тут психология вроде шейлоковской: как же не выпить шампанского за счет расточительного дикаря? Буфет у него превосходный, я давно такого не видел, со времени раута у герцога... Ну, как его? Отчего вы так редко бываете на Конгрессе? Вы, как Феникс, прилетаете раз в пятьсот лет.
  - Где это "на Конгрессе"? В передней министерства? Там нечего делать. - Делать там, конечно, нечего, но можно сплетничать, а это величайшая радость в жизни. Если не считать шампанского... Впрочем, пить большой грех. Египтяне в жертву Вакху приносили только нечистую свинью, - сказал венгр. - Слышали, на Конгрессе достигнуто соглашение. Вы получаете Карс, Ардаган и Батум, но отказываетесь от той проклятой долины, дабы Диззи не подвергся личному насилию в Палате. Франц-Иосиф берет себе Боснию! Воображаю физиономию бедных турок! Сначала Кипр, теперь Босния! А они были так благодарны своим благодетелям! - сказал он, захохотав. - Главное же, Болгария делится на части. Северная...
  Он изложил предположительные условия договора, Николай Сергеевич старался слушать, но голова у него немного кружилась. Венгерский журналист говорил в своем обычном утомительном тоне балагура. - Бловиц сегодня уезжает. Как вы верно слышали, он добился своего: был принят Бисмарком и даже у него обедал. Это гениальный человек. Ему уже известны секреты богов. За гений Бловицу можно простить все, хотя бы он утопил не одну жену, а десять. Впрочем, он верно никого никогда не топил. Ох, много стали люди врать... Диззи готовится триумфальная встреча на Чаринг-Кросском вокзале. Я боюсь, что Гладстон и Горчаков умрут от разрыва сердца... Но что же Pattina mia, как говорил Россини? Вы слышали, секретарь принца перехватил ее по пути не то из Англии в Италию, не то из Италии в Англию. У нее, у бедненькой, вышла в Лондоне большая неприятность: антрепренер тайно повысил гонорар Нильсон до двухсот фунтов за спектакль! Подумайте, какой наглец! Разумеется, Нильсон позаботилась о том, чтобы это стало известно кому следует. С Патти сделалась истерика. Она немедленно потребовала, чтобы ей платили по двести гиней.
  - Двести гиней это больше, чем двести фунтов?
  - Больше на пять процентов, но дело не в лишнем шиллинге. Вы, надеюсь, понимаете, что Патти должна получать больше, чем Нильсон, иначе ей остается повеситься. Антрепренер в отчаянии. Если он согласится, Нильсон выцарапает ему глаза: вы, надеюсь, понимаете, что и Нильсон должна получать больше, чем Патти, иначе ей остается повеситься.
  - Что же будет?
  - Повесится антрепренер. Впрочем, они очень любят друг друга. Я их слышал вместе в Париже в церкви Трините, когда отпевали Россини. Патти, Нильсон и Альбани пели Stabat mater, это было божественно и бесплатно... Вот ваша знакомая, - многозначительно сказал журналист, показывая в сторону двери. Мамонтов увидел Софью Яковлевну. На ней была какая-то мантия, платье цвета слоновой кости с голубым поясом, расшитое странными цветами. К ее черным косам было приколото несколько красных роз. Она опиралась на высокую тонкую раззолоченную трость. С ней были Элла в костюме Гретхен и ее муж, плотный краснолицый король Лир. Они тотчас исчезли, король Лир, как будто с сожалением. - Какая красавица! Она Клеопатра, что ли?
  - Не знаю. Так договор будет скоро опубликован?
  - Сегодня ходят глухие слухи, будто Бловиц у кого-то купил полный текст договора и опубликует его в "Тайме"! Это будет величайший шедевр репортажа в истории... Пойдем выпьем еще шампанского за здоровье всех жен нашего дорогого хозяина. Не хотите? Ну, как знаете, а я пойду штурмовать буфет. Если шампанское и бесплатно, я всегда стервенею, - объяснил венгр и отошел, напевая марш Ракоци. "Нет, нет, я не пьян!" - заверил себя Николай Сергеевич. Он быстро пошел по гостиным, делая грациозные жесты правой рукой. "Все-таки очень странно, что костюм так действует на человека? Особенно эта идиотская шпага!.. Кажется, я наговорю глупостей!" В готической гостиной, в которой по-прежнему было сравнительно тихо, сидели Софья Яковлевна и Элла с мужем. На лице короля Лира была легкая тоска. "Не подходить!" - сказал себе Мамонтов и скользнул к ним уж совсем развязно. Софья Яковлевна как будто неохотно познакомила его с мужем Эллы. Но ее друзья, видимо, ему обрадовались. Король Лир крепко пожал руку Мамонтову, пододвинул ему стул, точно опасаясь, как бы он не ушел, и предложил папиросу. Муж Эллы, довольно видный прусский чиновник, тоже забавлялся тем, что говорил на берлинском простонародном наречии:
  - Jott, reservierte Platze det jibt's ja heute nich [Господи, сегодня нет зарезервированных мест (искаж. нем.)], - сказал он о чем-то Софье Яковлевне. Николай Сергеевич заговорил по-французски. Король Лир наклонил голову, с обычным почтением иностранцев к французскому языку.
  - Все-таки человек должен есть и пить. Нет, здесь, право, очень мило, - тоже по-французски весело сказал он. - Элла находит, что дурной тон и похоже на бедлам, а по-моему просто богема. Пусть молодежь веселится как умеет... Так я пойду в буфет и все вам принесу. Почему вы ничего не хотите? Берите пример с Эллы. Ни шампанского, ни портвейна, ни икры?
  - Какие волшебные слова! Я пойду с тобой! - воскликнула, вскакивая, Элла и ударила его по плечу.
  - N-na, bisken hoflich jejen ormen Konig [Не очень-то вежливо вы обходитесь с бедным королем (искаж. нем.)], - сказал король Лир, потирая плечо. Элла подмигнула Софье Яковлевне.
  - Поскучайте пока без нас, нам понадобится время, там Бог знает, что творится! - прокричала она уже у двери. "Сейчас будет разговор! Не знаю какой, но такой, какого у нас еще никогда не было, - радостно подумал Мамонтов. - Кажется, у меня заплетается язык!"
  - Вы Клеопатра?
  - Нет, еще глупее: я Семирамида... Мне хотелось послушать Патти и принц очень просил...
  - Платье изумительное и идет к вам необыкновенно, - сказал он, шаря у себя в мозгу, в поисках каких-либо сведений о Семирамиде: "От Семирамиды, кажется, легко перейти к настоящему разговору", - подумал Николай Сергеевич. "Кажется, была такая ассирийская царица и с кем-то воевала. Очень хорошо воевала. Это мне ни к чему... Постой, какая-то голубица? Голубица тоже ни к чему... Постой, дурак! - радостно сказал он себе, - ведь у покойной Семирамиды покончил с собой муж? Вот это "к чему"! Хотя почему? Почему - к чему. Я пьян? Если и пьян, то не только от вина, но и "от страсти", - подумал он и в ту же секунду начал трезветь. - Я ожидал, что здесь сегодня будет "весь Берлин", - сказал Мамонтов.
  - Нет, императора Вильгельма здесь нет.
  - Благо его подстрелили.
  - J'aime le [Я люблю (франц.)] "благо". А вы как сюда попали?
  - Церемониймейстер вашего принца пригласил всех иностранных журналистов... Я, впрочем, знал, что вы здесь будете.
  - Я вам сказала? - спросила она, чуть подняв брови. - Все-таки я не думала, что здесь будет, как она говорит, бедлам. Это мне, разумеется, все равно и даже скорее было бы занимательно, но, по-моему, тут просто скучно. И этот унылый оркестр, что-то уж очень плохой для Германии... Мы собираемся уехать после Патти. Впрочем, Элла веселится как ребенок. Они у меня сегодня ужинали и много выпили. Вы, кажется, не столуетесь в "Кайзергофе"?
  - Только завтракаю. Обедаю я то у Люттера-Вегенера, то у Хабеля. Сначала меня там приняли не так, чтобы уж очень любезно, но от "начаев" очень смягчились, - сказал, смеясь, Николай Сергеевич, старательно за собой следя. Он было положил руку на рукоятку шпаги и тотчас ее отдернул. "Нет, нет, я не пьян, но это очень приятно, когда развязывается язык..." - Хабеля облюбовала прусская аристократия. К абендброту туда приходит сам Мольтке, ест Кальбсниренбратен мит пфлаумен [жареные телячьи почки со сливами (нем.)] и пьет мозельское вино с земляникой ("ни к чему это"), А вот вчера я попытал счастье в ресторане Золотой колбасы. Вы не слышали? Этот ресторатор каждый вечер кладет в одно из своих блюд золотую монету. Если она попала в ваш кусок "Эрбсвурст гарнирт", ваше счастье. У него каждый вечер сотни немцев с надеждой осторожно жуют свою порцию. Гениально, не правда ли? - спросил Мамонтов, смеясь веселее, чем требовал рассказ. Софья Яковлевна улыбнулась, с некоторым удивлением на него глядя. "Кажется, и он выпил больше, чем нужно", - подумала она. - Однако я вам даю какое-то гастрономическое интервью ("еще глупее")... Вы очень много выезжаете?
  - Выезжаю? Напротив, очень мало. Иногда бываю в опере.
  - Непременно пойдите на "Militaria". Это прелесть. Изображается вступление немецких войск в Эльзас в 1870 году. Курт фон... Забыл какой фон... Курт покоряет сердце юной дочери эльзасского мэра, в глубине души, конечно, желающего победы немцам. Но французские изверги узнают о тайных симпатиях мэра и уже ведут несчастного на расстрел. Как раз в ту минуту, когда они наводят на него ружья, на сцене появляется отряд прусских егерей. Рев в зале невообразимый. Особенный восторг вызывает еврейка-балерина Давид. Она в егерском мундире идет впереди отряда гусиным шагом и поднимает ноги выше головы. Чудесный спектакль! Я давно ничем так не восторгался. Все заканчивается Валгаллой немецких героев, с Фридрихом Барбароссой в качестве флангового гренадера.
  - Да, многое у них уморительно, но далеко не все. Есть и прекрасные театры. Шекспира нигде не играют так благоговейно, как здесь.
  - Я почему-то уверен, что Шекспиром здесь восхищаются те же самые люди, которые беснуются от восторга при освобождении эльзасского мэра. Странный народ немцы! А как здоровье Юрия Павловича? - спросил он и увидел, что его связь мыслей ей не понравилась.
  - Благодарю вас. Сегодня он чувствовал себя лучше. Юрий Павлович убедил меня поехать на этот маскарад. - Она почувствовала, что точно оправдывается, да еще во второй раз. - Обыкновенно я по вечерам дома. Очень рано ложусь. Читаю... Сейчас читаю во второй раз "Анну Каренину". Перечла все, кроме того, что о сельском хозяйстве: оно меня не интересует, да и сам Левин менее интересен, чем остальные. Я многому научилась в этой книге. "Вот что мы используем! - подумал Николай Сергеевич, - тут-то и распустить перышки". - По-моему, она значительно лучше "Войны и мира".
  - О, не говорите этого! - сказал горячо Мамонтов. Он еще не знал, как перейдет к настоящему разговору, но чувствовал, что и "о!" и горячая интонация были полезны. - Разумеется, это тот же великий талант. Но ему, по-видимому, стало скучно. Я думаю, то, что критики так часто называют упадком таланта, происходит от ослабления у художника интереса к своему творчеству, - пояснил он, уже не совсем зная, имеет ли он в виду Толстого или себя. - Жег море и не зажег, потерял не только надежду, но и желание зажечь. Вся его дьявольская изобразительная сила осталась, но он теперь точно ищет, к чему бы ее приложить. Попадется под руку какой-нибудь ни для чего не нужный Туровцын, дай, опишу хоть Туровцына. Некуда деваться Левину и не о чем ему высказываться, - дай, пошлю его на какие-то дворянские выборы в какую-то Кашинскую губернию. Половина романа состоит из гениальных пустяков. А уж турецкую войну сам Бог послал графу Толстому, иначе он совсем запутался бы в своих "отмщениях". Помните, "мне отмщение и аз воздам", - сказал он, опять было положил руку на шпагу и опять ее отдернул. Софья Яковлевна заметила его движенье, оно ее позабавило. - Очевидно, измена Анны старику-мужу кажется графу Толстому последним пределом преступления и позора! Согласитесь, что это очень наивно. Вы не находите?
  - Нет, я не нахожу. Так вы такой поклонник графа Толстого? А знаете ли вы, что он обязан своей жизнью государю, которого вы не любите? Государь сам мне это рассказывал. Он каким-то образом еще в корректуре прочел что-то Толстого, да, "Севастопольские рассказы", и тоже, как вы, пришел в восторг. Государь справился, кто такой, узнал, что это молодой офицер на Малаховом кургане, и велел тотчас перевести его за двадцать верст в тыл. На Малаховом кургане граф Толстой, конечно, погиб бы. Быть может, он и сам этого не знает.
  - Так ли это? Каким образом корректура могла попасть к государю?
  - Уж я не знаю, как, но поверьте, что если я это слышала от государя, то это правда.
  - Отдаю должное. За это царю можно многое простить.
  - Как вы добры.
  По готической гостиной теперь движение шло только в одну сторону к концертному залу; туда входили люди при шпагах или мечах, видимо, много выпившие и старавшиеся подтянуться перед концертом. Оркестр перестал играть, точно музыканты почувствовали, что они всем надоели.
  - Я, кстати, замечаю, что вы при каждом разговоре со мной стараетесь меня обратить в монархическую веру или, точнее, в веру в Александра Второго, - сказал Мамонтов. Ему было досадно, что она равнодушно отклонила разговор об измене Анны мужу. - Скажу вам прямо: это бесполезно. - Николай Сергеевич становился все тверже в выражении своих революционных взглядов, по мере того, как они в нем слабели.
  - А если бы и так? Мне в самом деле жаль, что ваши блестящие способности, быть может, пойдут на службу дурному делу. Да и нигде никакой пользы от революции никогда не было... Вот я на днях взяла в читальне "Кайзергофа" книгу... Я всегда читаю наудачу, поэтому и вышла невежественная... - Оказалось, воспоминания Мунго Парка! - "Кто такой Мунго Парк? Кажется, какой-то путешественник?.. Но она нарочно ведет такой разговор!" - подумал Николай Сергеевич. - Я надеялась, что засну от скуки, оказалось, что я всю ночь не могла заснуть от волненья. Он описывает, как рабовладельцы вывозили негров из Африки. И самое удивительное, что эти рабовладельцы были даже незлые люди. А сам Мунго Парк был просто добрый человек. Между тем рассказывает он об этом, как о самом почтенном деле. Это просто нельзя читать: стыдно и страшно за человека.
  - Так только говорится. "Страшно за человека", "ум человеческий этого не приемлет", "человеческая совесть с этим не мирится". Все они приемлют, и со всем они мирятся, никому ни за кого не страшно.
  Софья Яковлевна на него посмотрела, опять чуть приподняв брови.
  - Да? Однако все это понемногу исчезает. То, что описывает Мунго Парк, было еще недавно, но этого уже нет и никогда больше не будет. Я и хочу сказать: как-никак, мир и без революций идет вперед.
  - Именно как-никак. Ему, очевидно, не к спеху.
  Она засмеялась.
  - Вы говорите тоном Робеспьера. Я вижу, что за границей вы жили в дурной среде.
  - Я не очень поддаюсь влиянию среды, - сказал он сердито. "Вероятно, она хорошей средой считает своего немца и его зверинец!" И только он опять подумал о путях к настоящему разговору, как, к его изумлению, этот разговор начала она. Для нее это было столь же неожиданно: еще за минуту до того она в мыслях не имела говорить с ним об его интимных делах.
  - Отчего вы не возвращаетесь в Петербург?
  - Ведь я два раза туда наезжал, но ненадолго, по журнальным делам. Осенью, должно быть, вернусь совсем.
  - Вот как... А вы теперь один? - спросила она. Хотя она улыбнулась так же равнодушно-благожелательно, ему показалось, будто что-то враждебное скользнуло в ее глазах.
  - Один.
  - Да что вы со мной в прятки играете? Ведь я знаю о вашем романе. Где же ваша артистка?
  - Моя артистка? - повторил он с восторгом. - Моя артистка на море.
  - Одна? - С ней один артист, большой ее друг. Кажется, он ее родственник, - сказал Николай Сергеевич. Ему самому было бы трудно объяснить, почему он лжет, называя Рыжкова родственником Кати, и почему так счастлив. - Она стала полнеть, а в их деле это не полагается. Я и послал ее на море, - Он почувствовал, что "послал" прозвучало как "сплавил", что Софья Яковлевна именно так это приняла и что он уже предал Катю.
  - Брат говорил мне, что вы страстно влюблены в нее?
  - "Страстно"? Может быть... Уж если говорить такие слова. Но умный человек был пророк Мормон.
  - Какой пророк Мормон?
  - Это, кажется, пророк секты многоженцев, - сказал он. Его слова показались ей странными и неостроумными. "Все в нем неестественно, и особенно это желание всегда говорить "блестяще". Почему он не может быть простым?.. Это глупо "купеческий сын", но в нем действительно что-то такое есть..." Она вспомнила, что, после их новой встречи в Берлине, Юрий Павлович сказал ей, улыбаясь не совсем естественно: "Все-таки тебе, быть может, будет приятно с ним встречаться при отсутствии интересных знакомств. На безлюдье и Фома дворянин".
  - Отчего же не говорить "такие слова"? Нет ничего хорошего в придирчивости к словам.
  - Я знаю, что нет ничего хорошего, - сказал он и вспыхнул, точно угадав ее мысли. - Во мне и вообще нет ничего хорошего. Или, если хотите, есть одно: я умею лгать, но не люблю, терпеть не могу. Не люблю ни притворяться, ни даже просто скрывать правду. Никакого циника я не изображаю, и мне было бы вообще поздновато забавляться какой бы то ни было ролью: я не юноша. Но если вы думали, что я идеалист с горящими глазами, то вы ошиблись, - все больше раздражаясь, говорил он. - Впрочем, сомневаюсь, чтобы вам нравились идеалисты с горящими глазами. По-моему...
  - Я никогда ничего такого не говорила, и не понимаю, почему вы сердитесь... Брат говорил мне, что у нее был какой-то друг или покровитель, тоже акробат? Впрочем, оставим это, извините меня.
  - Ваш брат говорил вам о том, что его совершенно не касалось... Этот акробат погиб вскоре после нашего приезда в Соединенные Штаты. Он был замечательный человек, человек тройного сальто-мортале... Нет, это было бы долго объяснять, я так определяю одну породу людей. Коротко говоря, акробат был специалистом по очень трудному и опасному цирковому фокусу. В Америке он три раза проделал фокус удачно, а в четвертый раз - разбился насмерть, на ее и моих глазах. Мамонтов замолчал, вспомнив сцену в Нью-Йорке, крик Кати, выделившийся из протяжного нараставшего крика многотысячной толпы, то, что последовало. Ему показалось, что он и теперь чувствует аптекарский запах. И навсегда в его память, вместе с этим запахом, врезалось то страшное, отвратительное чувство, которое он тогда испытал, которое потом наедине с собой старался отрицать. "Как не было? Конечно, была радость..." Софья Яковлевна с любопытством на него смотрела.
  - И после этого вы заняли место акробата?
  - Нет, - уже совсем грубым тоном ответил он. - Акробат этого места не занимал, он был просто ее другом. - Я был первым человеком, которого она полюбила. - Мамонтов хотел сказать, что сошелся с Катей через неделю после смерти Карло, но не сказал. "По ее понятиям, это, разумеется, цинично. И со стороны это действительно так. Катя и цинизм!" - Вот как... Но что же это Элла? - спросила она. Ему показалось, что она краснеет. Он не сводил с нее глаз.
  - Ведь вы им сказали, что не хотите шампанского. Принести вам?
  - Нет, я ничего не хочу. Может быть, они прошли прямо в зал... Кстати, эти двери, кажется, затворены не будут. Отсюда все будет слышно. Хотите остаться здесь?
  Его глаза показали, что об этом не надо спрашивать. Ее вдруг охватила радость. "Что это со мной? С ума сошла, старая дура!"
  - Как изменились нравы! - сказала она. - Я слышала от старых людей, что еще не так давно в Париже и Лондоне, когда Малибран или Рубини или Мошелес выступали в частных домах, то они поднимались по черной лестнице, им платили, ими даже восторгались, но с ними не общались. Это переделали мы, русские. У нас этого никогда не было, даже при Николае. То же самое и с так называемыми цветными людьми. Я думаю, в Лондоне нашего милого хозяина все-таки не считают настоящим человеком... Да вот пример. Можете ли вы себе представить, что в какой-либо западной стране король приблизил к себе негра, что сын этого негра породнился со знатью страны, а его правнук оказался ее величайшим человеком. А ведь это подлинная история Пушкина, - говорила она, меньше всего на свете интересуясь сейчас историей Пушкина или цветными людьми. Но ей казалось, что надо говорить, что надо говорить без умолку, что нельзя остановиться ни на минуту.
  - Послушайте, - сказал он, наклонившись вперед в кресле и глядя на нее блестящими глазами. - У нас сегодня вышел с вами странный разговор... Вам не приходило в голову, что надо жить одним днем, нынешним днем? Быть может, я чуть пьян, только не знаю, от вина ли... Одним словом, простите, если я что не так говорю. Вот я старался говорить умно, и, кажется, вышло глупо. А теперь я хочу говорить глупо, может выйдет умнее? Вам не приходило в голову, что можно жить так, просто ни над чем не задумываясь: так, чтобы быть счастливым сегодня, а дальше будь что будет!.. Одним словом, без Мунго-Парков! И вдруг будет хорошо, будет чудно? - сказал он. Язык у него заплетался. В концертном зале раздались рукоплесканья. Еще несколько ландскнехтов на цыпочках пробежали через гостиную. - Патти! - с бешенством сказал он.
  - Я думала, она пройдет через эту комнату. Как жаль! Я люблю смотреть, как она ходит. Это целое искусство. Точно плывет богиня! Жаль, что отсюда ее не видно, но мы потом подойдем к ней. Верно она в этом ожерелье Марии-Антуанетты? Ей нью-йоркские дамы поднесли ожерелье, принадлежавшее Марии-Антуанетте. Впрочем, у нью-йоркских ювелиров, верно, все ожерелья принадлежали Марии-Антуанетте, если они не принадлежали Марии Стюарт, - говорила она безостановочно, все больше смущаясь от его взгляда и от чувств "старой дуры". Рукоплесканья в концертной зале все росли, стали слабеть и оборвались. Как всегда, кто-то еще отдельно раза два хлопнул, послышалось негодующее "ш-ш-ш!" и рояль заиграл "Серенаду" Шуберта.
  - "Lei-se fle-hen mei-ne Lie-der durch die Nacht zu dir" ["Песнь моя летит с мольбою тихо в час ночной" (нем.)], - раздалась первая фраза, Патти выговаривала каждое слово особенно отчетливо, как говорят на малознакомом языке. Николай Сергеевич вначале не слушал. "Да, если она пожелает, я обману Катю! Знаю, что это будет особенно гадко: ведь Катю так легко обманывать, знаю, но обману!.. Ах, как пошло я говорил, особенно вначале! - Он с ужасом вспомнил о "Мормоне". - Но, может, и она немного ошалела от своего костюма, от Семирамиды, от всего этого дома умалишенных... И разве я не вижу, что она в меня не влюблена... Ну и что же? Пусть "голос благоразумия" и несет свой вздор!" Он не сознавал, что уже с полминуты слышит музыку. "Теперь все кончено, все!.."
  
  
  
  IV
  
  Музыка доносилась через отворенные окна в каморку верхнего этажа, в которой лежал больной старик, сопровождавший принца в его путешествиях. Европейцы, путавшиеся в восточных вероучениях, называли его то "великим факиром", то "йогом", то как-то еще. Он считался духовным наставником принца. Семидесятилетний, худой как щепка факир почти никогда не выходил из дому, питался овощами, спал на голых досках. В тех редких случаях, когда они останавливались в гостиницах, он не впускал к себе в комнату никого из прислуги. В Париже лакеи смотрели на него испуганно и слова "maboul", "pique", "marteau" ["Чудак", "тронутый", "свихнувшийся" (франц.)] произносили с теми смешанными чувствами страха, любопытства и насмешки, какие у здоровых людей вызывают сумасшедшие, а у сумасшедших - здоровые. Спал он часа четыре в сутки, а в остальное время размышлял о смысле жизни и о близящейся смерти. Он работал над книгой, не бывшей, собственно, его сочинением: великий факир не отделял своих мыслей от трудов учителей и законодателей: важно было не новое, а мудрое, Задачей своей он ставил определение чистого в мире греха и зла. Ему удалось кое-что от себя добавить. Чисты были трудящийся во время работы, самка, кормящая детеныша, собака, защищающая хозяина.
  Факиру с утра было известно, что вечером весь дом заполнят нечистые твари, что они будут плясать, пить вино и выть. Под вечер он наглухо затворил двери. Но человек его касты, утром принесший ему на весь день тарелку овощей, нечаянно разбил стекло в окне, и в каморке было слышно все, что происходило внизу.
  В этот день великий факир уже без всякого страха думал о близком конце своей земной жизни. Он накануне заснул незадолго до зари. Ему приснилось, что он умрет здесь, на нечистой земле, что он уже умирает. Великий факир проснулся, трясясь. Он не прикоснулся к еде и под вечер был очень слаб. Лежа на досках, трясясь в лихорадке, он все читал свою рукопись. Ему не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Когда стемнело, он понял, что не страшно умереть и на нечистой земле: значит, и это было нужно.
  Было уже совсем темно, когда в окно стали доноситься гул и визг. В этот вечер и нечистые твари были ему менее противны, чем обычно. Гул все рос и вдруг оборвался. Настала совершенная тишина, - точно нечистые твари опомнились и раскаялись. Затем послышалась музыка.
  Великий факир у себя на родине иногда останавливался, слушая флейту, и этим навлекал на себя гнев отшельников. Теперь внизу выла нечистая тварь. Через минуту у факира раскрылся беззубый рот. Он хотел было приподняться на досках, но не мог и только повернулся к окну левым ухом, которым слышал лучше. Так он пролежал минуты две. Вдруг ему пришло в голову: что если и это чисто? Мысль была странная, неправдоподобная. Но уже не оставалось времени ее обдумать.
  
  
  
  V
  
  Люди из лечебницы на носилках несли Дюммлера вверх по лестнице вокзала. Он лежал почти неподвижно и, едва поворачивая голову, робко озирался по сторонам, стыдясь своей болезни и бессилия. Софья Яковлевна шла рядом с носилками, стараясь держать зонтик над головой мужа. Шел дождь. Она испытывала такое чувство, будто на них свалилось что-то позорное. По лестнице торопливо спускались к извозчикам люди; несмотря на спешку, они на мгновенье останавливались и испуганно смотрели на больного. Наверху под навесом толпа расступилась. "Господи, хоть бы скорее оказаться в вагоне!" - подумала Софья Яковлевна. У нее на глазах показались слезы. Она отстала на шаг, чтобы муж ее не видел, наклонила зонтик, ветер рвал его из рук. "Эта погода точно назло! Всю неделю были солнечные дни!" Горничная взволнованно бежала за носилками с какой-то коробкой, которую нельзя было доверить носильщикам. Дюммлеры по обычаю ездили за границу со слугами, хотя тем было нечего делать и в дороге, и в гостиницах.
  В конце июля профессор сказал Софье Яковлевне, что в состоянии ее мужа произошло некоторое улучшение, хотя пока незначительное, и посоветовал увезти больного в Петербург. Это было совершенно неожиданное предложение.
  - Конечно, ваш климат не очень хорош, - бодрым и убедительным тоном говорил профессор, - но ведь и в Берлине август томительно душен. Я тоже скоро уезжаю. Между тем в пользу Петербурга: привычка именно к русскому климату, привычные условия жизни, близость сына, родные, друзья. Одним словом, я никак теперь не возражал бы против вашего возвращения на родину. В первую минуту этот совет очень обрадовал Софью Яковлевну: ничто не могло ей быть приятнее, чем возвращение в Петербург. Но после того, как профессор ушел, ей пришли в голову очень тревожные мысли: может быть, он просто хочет теперь от них избавиться, как иные адвокаты стараются освободиться от заведомо безнадежных дел. "Если дело в городской духоте, почему он советует ехать в Петербург? Он мог бы нас отправить куда-нибудь в Шварцвальд или D Швейцарию?.. Нет, это странно, надо с ним поговорить по-настоящему". Сама она не находила никакого улучшения в состоянии мужа. Боли у него продолжались и иногда бывали чрезвычайно сильны; он плохо спал, почти ничего не ел. Ассистенты профессора, обходившие пациентов лечебницы по два раза в день, объясняли это июльской жарой, но вид у них бывал смущенный и говорили они довольно уклончиво. На следующий же день Софья Яковлевна обратилась к профессору за объяснениями и настойчиво просила сообщить ей всю правду. Профессор внимательно ее выслушал и слегка развел руками.
  - Я от вас не скрывал и не скрываю, что болезнь серьезна, - сказал он видимо неохотно. - При всех наших стараньях, мы настоящего диагноза поставить не можем. Скорее всего это камни в желчном пузыре, но возможны разные предположения... Я не знаю точно, чем болен ваш муж, - решительно заявил профессор. Он был так знаменит, что мог себе позволить столь необычное для врача замечание. - И если вам другой врач скажет, что он это знает, я только выражу ему восхищение. Мы не боги, и медицина, к несчастью, не всесильна. Вы сами видели, что в последние две недели лечение сводилось к диете и к успокоительным средствам. Это вы можете иметь где угодно!.. Однако я нисколько не считаю положение безнадежным, - тотчас прибавил он, впервые, хотя бы и в такой полуотрицательной форме, употребляя страшное слово. - Организм сопротивляется очень упорно. Я надеюсь, что ваш муж выздоровеет.
  Мужу Софья Яковлевна сообщила о совете профессора чрезвычайно радостно. Юрий Павлович тоже обрадовался, несмотря на свою веру в немецкую медицину и некоторое недоверие к русской. В последнее время ему чаще казалось, что эта берлинская лечебница, с ее узким двором-колодцем, - последнее здание, которое ему суждено видеть в жизни.
  - Я страшно рад, Софи... Когда же мы поедем?
  - Я думаю, в середине августа, числа пятнадцатого? Дом только что перекрасили, боюсь, еще остался запах краски. Я напишу Мише... Но слава Богу! Я так счастлива! Он прямо сказал, что находит значительное улучшение.
  Софья Яковлевна, никогда ни с кем не советовавшаяся в житейских делах, написала брату и спросила его мнение. Через три дня от Чернякова пришла телеграмма. Он советовал вернуться, в несколько более радостном тоне, чем следовало. Впрочем, телеграмма была составлена Михаилом Яковлевичем так, чтобы ее можно было показать больному. Юрий Павлович ничего не сказал, хотя, видимо, был доволен.
  Тотчас начались хлопоты. Помогала Элла, очень огорченная отъездом Дюммлеров. Добрые знакомые, давно не дававшие о себе знать, теперь предлагали помощь, советами, услугами, заботами; лишь немногие ничего не делали, ссылаясь на то, что Дюммлерам теперь верно не до знаков внимания. Впрочем, Софья Яковлевна не беспокоила добрых знакомых и удивлялась тому, как люди любят оказывать не стоящие денег услуги. В работе, в хлопотах она находила облегчение; энергии у нее всегда было больше, чем нужно. Кто-то посоветовал ей пригласить врача для сопровождения их в Петербург. Софья Яковлевна сначала было с этим согласилась, тем более, что ей было приятно тратить деньги на больного. Но это напугало бы Юрия Павловича. Профессор заверил ее, что ни малейшей опасностью поездка больному не грозит.
  Элла достала им особое отделение в вагоне. В лечебнице обещали изготовить диетическую еду на двое суток, все лекарства были приготовлены, все указания на дорогу получены. В последний день Софья Яковлевна еще ездила по Берлину за подарками для Коли: купила собрание сочинений Гете и ящик с красками: "Вот жаль, что нет Николая Сергеевича. Это можно было бы ему поручить, - накануне сказала она мужу, чуть презрительно улыбаясь. - Как какого Николая Сергеевича? Мамонтова, которого ты почему-то невзлюбил. Ведь он художник и должен все это знать, а я красок отроду не покупала. Между тем, он уже давно уехал на море". - "Обойдется и без него. Ты узнай у Эллы или хотя бы у швейцара в "Кайзергофе", - ответил Юрий Павлович. "Зачем я сказала "уже давно"?" - спросила себя Софья Яковлевна. Мамонтов снова уехал в Герингсдорф, должен был вернуться 12-го и не вернулся.
  15-го, в день отъезда, Софья Яковлевна встала раньше обычного, но дела было уже не так много. Уплата по счетам в гостинице и в лечебнице, прощанье с врачами и сиделками, раздача начаев заняли мало времени. С Эллой Софья Яковлевна простилась накануне, взяв с нее слово, что она на вокзал не приедет. Все шло по расписанию, в порядке, как всегда у Дюммлеров. Быстрый, правильный ход приготовлений к отъезду привел ее в бодрое настроение. Но когда в дверях комнаты Юрия Павловича появились рослые люди с носилками, у Софьи Яковлевны на лице выступили красные пятна. Так она никогда в жизни не путешествовала.
  Отделение в вагоне оказалось удобным, постель для больного была приготовлена, окна отворены и завешены. Носильщики уложили Дюммлера, получили на чай и удалились с пожеланиями здоровья и счастливого пути. Горничная ушла в свой вагон. Софья Яковлевна вздохнула, наконец, свободней. Юрий Павлович был совершенно измучен. Он слабо тронул жену за рукав, поднес ее руку к губам и поцеловал.
  - Ну, слава Богу... Теперь три дня будем спокойны... И вместе, Софи, - прошептал он. - Воображаю, как ты, бедная, устала!
  - Ты хочешь сказать, что я стала рожей? Верю тебе, - ответила она и, чуть наклонившись, взглянула в зеркальце. Вид у нее, действительно, был плохой. Она вздохнула. - Напротив...
  - Я видела, на перроне продаются газеты. Буду в дороге тебе читать... Нет, не беспокойся, время есть, до отхода поезда еще четверть часа, - сказала Софья Яковлевна и вышла.
  Вероятно, из-за дурной погоды провожавших было мало; уезжавшие заняли места в поезде задолго до его отхода. Софья Яковлевна заметила место своего вагона, - как раз против киоска, - закурила папиросу, хоть дамам курить вне дома считалось совершенно неприличным, и пошла по перрону к краю вокзала. Дождь только что кончился. "Именно теперь, когда может идти сколько ему угодно! Всегда и во всем невезенье!.. Неужели больше ничего счастливого в жизни не будет?"
  Она постояла у локомотива, рассеянно глядя на медленно приближавшийся к вокзалу товарный поезд, бросила папиросу и пошла назад, думая то о предстоящем путешествии, - кажется, ничего не забыто? - то о Коле, - так ли он обрадуется? - то об их будущей жизни в Петербурге. "Да, будет та незаметная, никого не трогающая, каторга, которая всегда выпадает на долю жен при тяжело больных мужьях". Тоска ее росла с каждой секундой, как будто смерть была тут, перед ней. Она чувствовала, что ей сейчас, сию минуту, нужно общество, нужен человек. "Бывают минуты, когда одиночество не может вынести никто", - подумала она и вдруг в конце перрона увидела Мамонтова. Сердце у нее остановилось. Он быстро, странно быстро, шел ей навстречу с букетом в руке. Она инстинктивно ускорила шаги. Но встретились они как раз у киоска. Она сделала еще несколько шагов, уже с ним.
  - ...Мне только что сказали в "Кайзергофе"... Я утром приехал, я так рад, что поспел! Но как же вы не дали знать, что уезжаете? - Вот не ожидала, - негромко сказала она и отошла еще от их вагона. "Эти красные пятна... Даже не попудрилась..." Он говорил что-то слишком быстро и взволнованно. От него немного пахло вином.
  - Я никогда не простил бы себе, если бы не простился с вами: ведь, может быть, мы расстаемся надолго... Хотя нет, едва ли. Я думаю, что осенью мы... я возвращаюсь в Петербург. Я так рад, - бессвязно Говорил он. Софья Яковлевна уже совершенно овладела собой. Его тон и даже слова казались ей не совсем приличными. И уж просто неприлично было то, что он не спрашивал о здоровье Юрия Павловича. Впрочем, минуты через три он догадался и спросил. Говорить им было не о чем.
  - Все благополучно, спасибо. Он очень ценит ваше внимание, - почти вызывающе сказала она и тотчас заговорила о другом, опасаясь его ответа. - Так вы получили ту же комнату в "Кайзергофе"? Да, теперь это гораздо легче, город опустел. Элла с мужем тоже послезавтра уезжают куда-то на море, - говорила Софья Яковлевна, улыбаясь. Он смотрел на нее с недоумением: какое ему было дело до Эллы с мужем?
  Когда кондуктор закричал "Einsteigen!" ["Входите!" (нем.)], Николай Сергеевич взял ее за руку. "Позвольте поцеловать хоть через перчатку", - сказал он почти шепотом, глядя на нее снизу вверх. Ее вагон был шагах в десяти. Она поднялась по ступенькам и кивнула ему головой с приветливой улыбкой, точно для каких-то невидимых свидетелей. Мамонтов не последовал за ней, и это было тоже неприлично, - еще неприличнее, чем его беспомощно-глупые слова о перчатке и то выражение, с каким он их произнес, - как будто между ними состоялось тайное соглашение скрыть его приезд на вокзал от Юрия Павловича. Софья Яковлевна вошла в вагон. Она положила букет на стоявший в проходе чемодан, подумала, что не надо подходить к окну, и вошла в отделение. "Зачем он так много пьет?"
  - Извини, я не купила газеты. Твоей любимой "Норддейче" не было.
  - И не надо... Я едва ли...
  - Постой, одну минуту, - вдруг сказала она и вышла в коридор. Софья Яковлевна взяла букет и отошла к самому дальнему окну вагона. Мамонтов, с шляпой в руке, стоял все на том же месте. Он хотел было что-то сказать и не сказал ничего. Поезд отошел. Вдоль полотна замелькали дома, теперь освещенные выплывавшим из туч солнцем. "Да, "без Мунго-Парков"!.. А может быть, в самом деле все будет хорошо?.. То есть ничего не будет..." Софья Яковлевна приложила букет к лицу. "Дивный запах!" - подумала она, - для невидимых свидетелей, - и бросила букет под откос.
  Она вернулась в купе.
  - Ну, дай Бог, дай Бог! - взволнованно сказал Юрий Павлович, глядя на нее нежным, благодарным взглядом. - Дай Бог... Впереди Россия...
  - Да, впереди Россия, - рассеянно повторила она.
  
  
  
  
  
  ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ
  
  I
  
  
  В номере "Таймс" от 13 июля, во втором издании, появился полный текст Берлинского договора, добытый Бловицем при помощи какого-то нераскрытого воровского приема. Репутация газеты и короля журналистов поднялась еще выше, денег они истратили очень много, но едва ли один читатель из ста прочел целиком эти 64 параграфа с их бесчисленными географическими наименованиями. Публика читала преимущественно передовые статьи, усваивая из них содержание и значение договора (громадное большинство газет отзывались о нем лестно, а многие восторженно). Начинался договор так:
  "Во имя Бога всемогущего Его Величество Император Всероссийский, Его Величество Император Германский, Король Прусский, Его Величество Император Австрийский, Король Богемский и Апостолический, Король Венгрии, Президент Французской Республики, Ее Величество Королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Императрица Индии, Его Величество Король Италии и Его Величество Император Оттоманов, желая разрешить в смысле европейского порядка, согласно постановлениям Парижского трактата 30-го марта 1856 года, вопросы, возбужденные на Востоке событиями последних лет и войною, окончившеюся Сан-Стефанским прелиминарным договором, единодушно были того мнения, что созвание конгресса представляло бы наилучший способ для облегчения их соглашения". Следовало перечисление уполномоченных, с их титулами, чинами и должностями. Это тоже читали все, как читают живописные придворные сообщения. Никто, например, не знал, что австрийский уполномоченный называется "граф Юлий Андраши, Чик-Шент-Кирали и Крашна Горка" и что он испанский гранд 1-го класса. Все прочли и то, что перечисленные уполномоченные, по предложению австро-венгерского двора и по приглашению германского, собрались в Берлине, что их полномочия оказались составленными в надлежащей форме и что, вследствие счастливо установившегося между ними согласия (эти слова читались с улыбкой), уполномоченные выработали нижеследующие условия. Но дальше со второй статьи, со всевозможными Суджулуками, Белибе, Кемгаликами и Тегенликами, рядовые люди переставали читать. Заглядывали разве только в статью 58-ую, из которой следовало, что Алашкертская долина осталась за Турцией: все знали из газет, что с этой долиной связана великая победа "высокопочтенного Веньямина Дизраэли, графа Биконсфильда, виконта Гюгендена" и "Высокопочтенного Роберта Артура Талбота Гаскойна Сесиля, маркиза де Салисбери, графа де Салисбери, виконта Кренборна, барона Сесиля".
  
  
  В местечко Харден были откомандированы из Честера полицейские. Живший в своем замке Гладстон подвергался в последнее время некоторой опасности. Он был главой партии мира, врагом турок и сторонником соглашения с Россией. За несколько месяцев до того, толпа окружила дом Гладстона в Лондоне и выбила стекла окон; для охраны бывшего первого министра пришлось вызвать большой отряд полиции. Очень много врагов было у него и в обществе. В свое время светские хулиганы в Карлтонском клубе хотели выбросить его из окна. Гладстон ко всему этому относился равнодушно. Он был бесстрашен и умел не обращать внимания на пустяки, хотя бы и неприятные.
  В маленьком тихом городке его, разумеется, знали все. Приходившая в Харден корреспонденция почти целиком предназначалась для Гладстона; он получал от ста до двухсот писем в день даже тогда, когда не состоял в правительстве. Местный почтальон порою с удовольствием просматривал имена отправителей. Почтальон был тори, но ему было лестно, что каждое утро, разнося почту, он раскланивается с человеком, которому пишут письма герцоги. Гладстон ежедневно ровно в десять минут девятого отправлялся из замка в церковь. Он был самым благочестивым прихожанином городка. По воскресеньям пел в церкви своим бархатным, проникающим в душу, голосом: "Peace perfect peace in this dark world of sin..." ["Мир, совершенный мир в царстве греха..." (англ.)] - При этом прекрасные глаза его светились и наполнялись слезами. Из церкви он возвращался в замок, садился за работу и снова выходил лишь через несколько часов.
  В этот день он появился на улице местечка в первом часу. Все прохожие, кроме ожесточенных тори, почтительно ему кланялись: он был Джи-О-Эм, - в газетах уже называли Гладстона "Grand Old Man". ["Великий старик" (англ.)] Обычно он приподнимал шляпу в ответ на поклоны самых простых людей, - теперь этого делать не мог, так

Другие авторы
  • Виланд Христоф Мартин
  • Трефолев Леонид Николаевич
  • Веселитская Лидия Ивановна
  • Красовский Василий Иванович
  • Федоров Николай Федорович
  • Соколовский Александр Лукич
  • Доде Альфонс
  • Дон-Аминадо
  • Соколов Николай Матвеевич
  • Муравский Митрофан Данилович
  • Другие произведения
  • Некрасов Николай Алексеевич - Таинственная капля. Части первая и вторая; "Стихотворения" М. Дмитриева; "Эпопея тысячелетия" И. Завалишина; "Дневник девушки" Е. Ростопчиной; "Сон и пробуждение" В. Божича-Савича; "Оттиски" Я. Полонского; "переводы из Мицкевича" Н. Берга; "Евгений Онегин", Темного человека
  • Семенов Леонид Дмитриевич - Листки
  • Хомяков Алексей Степанович - Н. Бердяев. Алексей Степанович Хомяков
  • Басаргин Николай Васильевич - Статьи
  • Вердеревский Василий Евграфович - Прорицание Нерея
  • Мусоргский Модест Петрович - Дарственные надписи В. В. Стасову
  • Фирсов Николай Николаевич - Петр I Великий, Московский царь и император Всероссийский
  • Алданов Марк Александрович - Максим Соколов. Творческий реакционер
  • Фурманов Дмитрий Андреевич - Из дневников
  • Горбов Николай Михайлович - Н. М. Горбов: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 383 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа