Главная » Книги

Загоскин Михаил Николаевич - Аскольдова могила, Страница 6

Загоскин Михаил Николаевич - Аскольдова могила


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

   Когда Всеслав миновал урочище, известное ныне под названием Крещатика, то сцена совершенно переменилась. По всему крутому берегу Днепра, до самого места Угорского, тянулись одни заборы и только изредка попадались рыбачьи хижины и обширные амбары для склада пойманной рыбы и привозимых по Днепру товаров. Усеянные звездами небеса были так ясны, воздух так чист и прозрачен, что, несмотря на отсутствие луны, Всеслав мог без труда различать все близкие предметы. Внизу, у самых ног его, расстилался черною лентою широкий Днепр, тысяча ярких звезд то тихо покачивались и трепетали на спокойных волнах его, то играли и резвились в быстрых струях, когда полуночный ветерок наморщивал гладкую поверхность реки; вдали за Днепром шумело в берегах своих Долобское озеро. Тут вспомнил Всеслав рассказ Торопа, и вдруг что-то похожее на тихий отдаленный стон долетел до его слуха. По всем членам юноши пробежал невольный трепет, он стал прислушиваться: не ревет ли озеро, не вопит ли на берегу его утопленница?.. Нет, это стонет филин и шепчет ветерок, пробираясь сквозь частый тростник топких берегов Долобского озера. Всеслав идет далее. Вон вправо, позади его, на вершине Кучинской горы белеются высокие терема Богомилова дома; в одном из них мелькает огонь: не спит еще верховный жрец Перуна! Вот встает перед ним, как грозный исполин с поникшею главою, высокий песчаный утес; вот чернеются развалины христианского храма; вот и место Угорское, и кто-то на самом краю утеса стоит неподвижный и вперил свои очи в земляную насыпь, поросшую густой травою. Над кем насыпан ты, древний курган? Кто тот, чьи кости покоятся в тебе, уединенная могила? Ах, он некогда владел великим Киевом; его удалая дружина пенила веслами широкий Днепр, была грозою знаменитой Византии: это - могила храброго и злополучного Аскольда.
   Вот уже Всеслав недалеко от того места, где ожидал его таинственный незнакомец. Как пойманная пташечка бьется и трепещет в своей клетке, так билось и трепетало сердце в груди юноши. Нетерпеливое ожидание, надежда и какой-то страх попеременно то обдавали его холодом, то быстрым огнем протекали по его жилам. Еще несколько шагов, и он подле того, кто знает его родителей, еще несколько минут - и безвестный сирота, быть может, назовет себя именем, которым гордится земля Русская. В ту самую минуту, как он поравнялся с развалинами христианского храма, послышался ему тихий шорох; потом раздались шаги многих людей, поспешно идущих. Он остановился.
   До половины разрушенные стены церкви сохранили еще в двух или трех местах остатки каменного свода; над тем местом, где была некогда святая святых, можно было заметить недавние поправки, но все остальные части здания представляли вид совершенного запустения. Узкие, продолговатые окна заглохли травою, а в том месте, где, вероятно, находились паперть и вход в трапезу, вся стена лежала в развалинах. Всеславу показалось, что какие-то люди, как ночные тати, пробираясь украдкою вдоль стен церкви, исчезали один после другого посреди ее развалин; вдруг блеснул внутри их огонек, послышался невнятный шепот, и потом все утихло.
   - Ты ли это, Всеслав? - раздался близ его знакомый голос.
   Всеслав вздрогнул - перед ним стоял незнакомец.
   - Так это ты? - продолжал он. - А я начинал уже сомневаться. Ты шел как будто нехотя и вовсе не походил на человека, который спешит узнать, кто были его родители. Всеслав, меня смущает мысль... что, если ты... Да и дикий зверь привыкает к своей цепи... Быть может, и тебе любо называться рабом Владимира... Скажи, для чего ты шел так медленно и как будто бы колебался - идти ли тебе ко мне или нет?
   - Я остановился здесь для того, что заметил людей в этих развалинах.
   - Какое тебе до них дело?.. Не опасайся: они не помешают нашей беседе. Пойдем!
   Всеслав молча пошел вслед за незнакомым.
   - Вот здесь, на этой могиле, ты узнаешь все, - сказал он, подойдя к кургану, - но, прежде чем скажу, кто были твои родители, я должен открыть тебе, кто я. Мой дед был верным слугою и другом одного князя, который вместе с братом своим управлял сильным народом. Сей мужественный и премудрый князь был в то же время и отцом своих подданных. Правда царствовала в судах, наемные войска не угнетали народа, все были счастливы. Когда этот знаменитый государь покрывал Русское море своими судами и бранный крик его бесстрашной дружины раздавался под стенами Византии, младший брат его, во всем ему подобный, правил народом, и народ не замечал отсутствия своего государя. В то же самое время на севере, в Великом Новгороде, царствовал Олег, прадед вашего Владимира. Как плотоядный зверь, он любил упиваться кровью беззащитных народов: не терпел соседей, если они не были его рабами, и мало-помалу покорил все окружные страны. Сей злобный князь ненавидел государя, коему служил мой дед, потому только, что он один не страшился его могущества и силы.
   Теперь слушай, Всеслав! Однажды, когда этот добродетельный государь веселился с меньшим братом и сонмом храбрых витязей в княжеских своих чертогах, вдруг входит чужеземный вестник и говорит, что прибыли на ладьях варяжские купцы, посланные из Новгорода в Грецию, и что им приказано от Олега повидаться с обоими братьями и уверить их в дружбе и мирных помыслах великого князя Новгородского. Вот старший брат, которого благородная душа не постигала измены и коварства, возрадовался и, отпустя с честью вестника, сказал своему брату: "Я не страшусь могущества Олега: моя дружина удалая не сробеет его рати многочисленной - скажу одно слово, и храбрые мои витязи заскачут по лесу, как серые волки, рассыпятся стрелами по чистому полю и лягут все костьми, ища себе чести, а своему князю славы. Но я уважаю великие доблести государя земли славянской, дивлюсь его бранным подвигам и ценю дороже злата византийского его дружбу и привет ласковый. Брат, почтим послов Олега - поспешим к ним навстречу!"
   И вот оба брата, в сопровождении нескольких витязей, отправились на берег реки, близ которого стояли многочисленные ладьи купцов варяжских; но едва они достигли пристани, как вдруг сокрытые на ладьях воины высыпали на берег и окружили их со всех сторон. Увидев эту гнусную измену, старший брат вскричал: "Нет, вы не посланные от князя Новгородского, а подлые разбойники! Храбрый Олег не может быть изменником!" - "Ты говоришь правду, - сказал один из чужеземных воинов, - Олег не изменник, а государь твой: он не предает, а наказывает строптивого раба. Гляди: я Олег, а вот, - промолвил он, указывая на стоящего подле него юношу, - вот Игорь, сын Рюриков!" Слова эти были приговором несчастным братьям, и они пали мертвые к стопам этого злодея!.. Ты ужасаешься, трепещешь, Всеслав! - продолжал незнакомый. - Ты хватаешься за рукоятку меча своего!.. Славно, молодец, славно! Итак, кровь в тебе заговорила!.. Всеслав, эти злосчастные князья были Аскольд и Дир, а ты последняя отрасль этого знаменитого рода.
   - Что ты говоришь? - вскричал Всеслав. - Кто?.. Я?.. Безвестный сирота?..
   - Да, ты! - продолжал незнакомец. - Ты сын Судиславы, родной внуки Аскольдовой!
   - Но где же отец мой? Жива ли мать моя?
   - Нет, Всеслав, ты не найдешь и места, где покоятся их кости. Отец твой, варяжский витязь, погиб на бранном поле, а мать умерла далеко от своей родины. Но вот здесь, у ног твоих, сокрыт прах неотомщенного и неоплаканного Аскольда. Да, Всеслав, - это могила твоего прадеда!
   - Могила моего прадеда! - повторил Всеслав, преклонив колена. Несколько минут продолжалось глубокое, торжественное молчание: незнакомый, сложив крест-накрест руки, стоял с поникнутою головою, а Всеслав... о, Всеслав не постигал сам, что с ним происходило! Бывало, при одной мысли об отце и матери вся кровь кипела и волновалась в его жилах, а теперь, когда он стоял над могилою своего прародителя, когда слышал имена отца своего и матери, сердце его безмолвствовало. Казалось, оно отвергало чувство, которым некогда согревалось, и, как будто бы покрытое ледяною коркою, одеревенело в груди его. Несмотря на уверенность, с которою говорил незнакомый, какое-то невольное сомнение проникло в его душу.
   - Но почему ты знаешь, - сказал он, вставая, - что я точно правнук этого злополучного князя?
   - Выслушай меня, и ты увидишь, могу ли я сомневаться. Из всех витязей, бывших вместе с Аскольдом и Диром, один дед мой успел пробиться сквозь толпу злодеев, но было уже поздно: как бурный поток хлынули вслед за ним воины новгородские, и, прежде чем войско и народ успели вооружиться, Олег завладел всем городом. Запировала смерть по стогнам великого Киева, и кровь полилась рекою в чертогах княжеских! Презирая тысячу смертей, мой дед успел спасти Брячиславу, одну из меньших дочерей Аскольдовых, и сокрыться вместе с нею в землю Хорватскую. Он поклялся над мечом своим воздать злом за зло, кровью за кровь и успокоить неотомщенные тени князей Аскольда и Дира. Ни ему, ни сыну его не удалось исполнить эту клятву, и отец мой на смертном одре завещал мне это кровавое наследство... Я не стану рассказывать тебе о всех бедствиях дочери Аскольда. Изгнанная из своей родины, преследуемая повсюду убийцами, она не находила во всей земле Русской уголка, где могла бы спокойно преклонить голову свою, и умерла на чужой стороне, в глубокой старости, вдовою одного варяжского витязя, оставив на руках моих своего внука, осиротевшего еще в младенчестве. Этот круглый сирота был ты, Всеслав! Сгорая нетерпением свершить обет, который тяготил мою душу, я отправился вместе с тобою в Киев, и, скрываясь посреди дремучих лесов, его окружающих, выжидал случая свершить кровавую тризну, заповеданную мне отцом и дедом. Однажды... но что рассказывать об этом!.. Святослав остался жив, а я, проклиная свою неудачу и преследуемый его витязями, не успел спастись вместе с тобою, и ты попался в руки врагов твоих. К счастью, они не знали, что найденное ими в дремучем лесу дитя - не сын простого разбойника, а правнук Аскольдов. Вскоре узнал я, что ты жив и воспитываешься в чертогах княгини Ольги. Тут в первый раз мне пришло на мысль дожидаться, пока ты подрастешь, чтоб не только отомстить за смерть твоего прадеда, но, если можно, возвратить тебе законное твое наследие... Когда не стало Святослава, то трое сыновей его разделили меж собой все царство Русское: Ярополк княжил в Киеве, Владимир остался в Новгороде, а Олег владел землею Древлянскою. Желая достигнуть вернее исполнения моих намерений, я записался сначала простым воином в дружину Ярополка, потом, отличенный воеводой его Свенельдом, попал в число приближенных слуг княжеских и вскоре сделался одним из его любимцев. О, как возрадовался дух мой, как взыграло мое сердце, когда Ярополк, подстрекаемый Свенельдом, пошел войною на родного своего брата, Олега. "Режьтесь, злодеи, - думал я, - губите самих себя! И когда останется из вас один, последний из всего ненавистного рода вашего, тогда - да, тогда только наступит час мести, и один удар сотрет навсегда с лица земли это поколение гнусных кровопийц и предателей!" Казалось, сами боги спешили оправдать мои надежды. Война двух братьев была непродолжительна: разбитый наголову Олег погиб близ города Овруча раздавленный в бегстве собственными своими воинами, а Владимир, опасаясь подобной участи, бежал за море к варягам. Два года Ярополк владел всею землею Русскою; два года брат его Владимир жил у варягов, ходил вместе с ними громить земли отдаленного Запада, переплывал обширные моря, изучился всей ратной хитрости этого воинственного народа, и вдруг, предводительствуя многочисленною варяжскою дружиною, явился в Новгород, сменил посадников Ярополковых и велел сказать своему брату: "Вооружайся: иду на тебя!" Но малодушный Ярополк не решился на битву и заперся в Киеве. Когда войска Владимира, разливая повсюду смерть и опустошение, стали приближаться к этому первопрестольному граду, я уверил Олега, что киевляне готовы выдать его руками и все единодушно желают покориться Владимиру: он поверил словам моим и бежал из Киева в Родню - небольшой городок, стоящий при верховьях Днепра. Покинутые своим князем, киевляне поневоле покорились Владимиру, и, чтоб сбылись все мои надежды, мне оставалось только уговорить Ярополка предаться добровольно в руки его брата. Мне известно было беспредельное честолюбие Владимира; я знал, что тот, кто умертвил отца и братьев жены своей Рогнеды, не испугается названия братоубийцы. Когда Ярополк, окруженный врагами, колебался и не знал, на что решиться, один из воевод его, по имени Варяжко, сказал: "Не ходи, государь, к брату: ты погибнешь; оставь на время родину и сбери войско в земле печенежской". Но я восстал против этого совета, возвеличил великодушие Владимира и обнадежил Ярополка, что брат примет его с распростертыми объятиями. Легковерный князь, убежденный моими словами, отправился со мною в Киев. Я сам ввел его в жилище Владимира; я тот, кто притворил двери терема, в котором дожидался его не брат, но двое наемных убийц. Всеслав, теперь ты знаешь, кто я?..
   - Как, - вскричал с ужасом юноша, - неужели ты?..
   - Да, я тот самый, который был некогда любимцем, наперсником, другом и предателем Ярополка.
   - Итак, ты...
   - Не произноси этого имени, - прервал мрачным голосом незнакомец, - оно проклято всеми народами! Теперь я называюсь Веремидом; это имя отца твоего.
   - Отца моего? - сказал юноша, отступая назад. - И ты называешься именем отца моего? - повторил он с приметным отвращением. - Нет, лучше остаться навсегда безродным сиротою... - Всеслав остановился.
   - Ну что ж, договаривай! - промолвил вполголоса незнакомый. - Не правда ли, что лучше остаться сиротою, чем называть именем отца своего злодея и предателя?
   Юноша не отвечал ни слова.
   - Ты молчишь? - продолжал незнакомец голосом, исполненным глубокого чувства. - Ах, Всеслав, Всеслав! Пусть те, коим не известна тайная причина всех дел моих, называют меня злодеем: но ты, которому я открыл мою душу!.. Всеслав, я нянчил тебя на руках моих, отец твой называл меня своим другом, чтоб отомстить за смерть твоих державных предков, чтоб возвратить тебе законное твое наследие, я не побоялся прослыть гнусным изменником, опозорить мое имя и собрать на главу мою проклятия всей земли Русской. Для кого я переплывал бурные моря, обошел все обширные Волжские страны и блуждал среди степей печенежских? О ком думал я, скитаясь по неприступным косожским горам? Для кого пресмыкался, как подлый раб, у ног надменных греков? Для кого отказался от всех радостей земных? У меня нет ни дома, ни жены, ни детей! Неблагодарный, не для тебя ли я сгубил всю жизнь мою?
   Растроганный юноша молча протянул к нему свою руку.
   - Да, Всеслав, - продолжал незнакомый, прижимая ее к груди своей, - я не предатель, я верный слуга законных князей киевских; а называй меня предателем, злодеем, презирай, гнушайся мною - но не измени только знаменитому роду, от коего ты происходишь; воссядь на отеческом столе своем, будь князем великого Киева, и я с радостью положу за тебя мою душу.
   - Несчастный, что ты говоришь? - вскричал с ужасом Всеслав. - Мне быть князем великого Киева, мне восстать против моего государя?..
   - Против твоего государя?.. - прервал с горькою усмешкою незнакомый. - В самом деле, - продолжал он, - ведь я было совсем и забыл, что говорю с рабом Владимира. Однако ж, знаешь ли, что: если тебе пришла охота клясться уму в верности, так не отойти ли нам подалее от этой могилы? Зачем тревожить кости твоего прадеда!
   - Но чего ты от меня хочешь?..
   - Вестимо чего! - продолжал тем же голосом незнакомый. - Я хочу, чтоб ты служил по-прежнему в страхе и трепете потомку того, кто истребил весь род твой. Ведь я для того и не потаил от тебя, кто были твои предки, чтоб тебе, правнуку Аскольда, веселее было держать стремя, когда Владимир - этот сын ключницы Малуши - садится на коня своего.
   - Я не стыжусь служить моему благодетелю! - сказал юноша.
   - Отвечай мне, Всеслав! Скажи, служил ли кто-нибудь рабом в доме отцов своих? Называл ли кто-нибудь благодетелем того, кто, похитив наследие сироты, бросил ему, как голодному псу, кусок хлеба, омоченный в крови его предков?
   - Нет, - вскричал Всеслав, - я никогда не соглашусь с тобою! Не Владимир ли пекся обо мне в моем младенчестве? Не он ли вспоил и вскормил меня?..
   - Да, тебя, то есть безродного сироту. Но если бы он узнал, что ты правнук Аскольдов, - точно так же, как ты знаешь теперь, что прадед его истребил весь род твой, - если б это подозрение коснулось только души его, сказал ли бы он тогда: "Нет, я никогда не соглашусь умертвить Всеслава! Не он ли служил мне верою и правдою, не он ли проливал за меня кровь свою?.." Как ты думаешь, молодец, сказал ли бы это Владимир? Ну что ж ты молчишь?.. Отвечай!
   - Я не знаю, - промолвил с некоторым смущением юноша, - что сказал бы Владимир, но знаю, что должен делать я.
   - Ты знаешь, что должен делать! - повторил почти с презрением незнакомый. - Ты - незрелое дитя, младенец, воспитанный слабою женою!.. Владимир научил тебя владеть мечом, но мог ли он, хотел ли возвысить твою душу, наполнить ее любовью к твоим безвестным предкам, приучить с младенчества ненавидеть их врагов? Говорил ли он рабу своему, что сын, который не желает отомстить за отца, не достоин наследовать его имя; что зло за зло, кровь за кровь - есть единый, непреложный закон для всех благородных витязей? Всеслав, - продолжал незнакомый, устремив на юношу взор, исполненный глубокого прискорбия, - я свершу мой обет; но кто насыплет над этою убогою могилою высокий холм? Кто отправит достойную тризну над забытым прахом злополучного Аскольда?.. О, дитя несчастия, взлелеянное на руках моих! О, сын добродетельной Судиславы! Неужели разгневанные боги обрекли в тебе одном на вечное рабство весь род Аскольдов?.. Неужели... страшусь и помыслить... Всеслав, сын Веремидов, бесстрашный на одних игрушках богатырских, не смеет обнажить меча за правое дело и, чтоб прикрыть чем-нибудь свое малодушие, говорит о благодарности, тогда как не благодарность, но подлый страх и робость наполняют его душу?
   Голубые очи юноши засверкали; он отступил назад и обнажил до половины свой меч, но почти в то же самое мгновение, опустив его опять в ножны, сказал:
   - Я прощаю другу отца моего это обидное подозрение, но если б кто-нибудь другой...
   - И всякий другой на моем месте, - прервал незнакомый, - усомнился бы в твоем мужестве. Кто, вместо того чтоб отомстить за пролитую кровь своих предков, твердит о благодарности и милосердии, тот не воин, а робкая жена или малодушный христианин - это одно и то же. Послушай, Всеслав, быть может, внимая речам моим, ты думаешь: "Не безумный ли он? Что могут сделать два человека, без сообщников, без войска, восставая против могучего владыки всей земли Русской?" Так знай же, Всеслав, что, при одном известии о смерти Владимира, многочисленные полчища печенегов ворвутся в пределы киевские; что русское море покроется греческими кораблями; что храбрый косожский князь Редедя, предводительствуя своими крылатыми полками, пронесется вихрем через царство Тмутараканское и раскинет шатры свои в заповеданных лугах княженетских и что бранный крик этой бесчисленной рати сольется в одно общее восклицание: "Да погибнет сын Святослава и княжит в великом Киеве Всеслав, правнук Аскольдов!"
   Увлекающий жар, с каким говорил незнакомый, огонь, который пылал в глазах его, эти слова, исполненные уверенности и силы, поколебали наконец твердую решимость юноши. Помолчав несколько времени, он сказал:
   - Веремид, ты напрасно обольщаешь себя ложною надеждою: если б я и согласился восстать против Владимира, если бы успех увенчал мое правое дело, то и тогда могу ли я быть государем великого Киева? Что значит название князя без любви народной? А возведенный в это достоинство тобою, я сделаюсь ненавистным для всех киевлян. Твое ужасное имя, неразлучное с моим...
   - Да оно-то и будет тебе верным средством к приобретению народной любви, - прервал с живостью незнакомый. - Послушай, Всеслав, - продолжал он вполголоса, - когда все будет кончено, когда, провозглашенный князем Киевским, ты выйдешь на площадь пред храм Перунов давать суд по правде своим подданным, прикажи тогда привести меня пред ясные твои очи: я объявлю при всех настоящее мое имя, и ты вели казнить меня на лобном месте, как подлого предателя и злодея. О, верь мне, Всеслав, - одно это уже навсегда привяжет к тебе сердца всех киевлян! Они любили Ярополка, и тот, кто отомстит за смерть его, будет их отцом и благодетелем.
   - Как, - вскричал Всеслав, вне себя от удивления, - ты хочешь, чтоб я для утверждения моей власти предал тебя в руки палача?..
   - Чему же ты дивишься?.. - прервал хладнокровно незнакомый. - Да для чего же я и живу на этом свете? Если только по приказанию твоему поведут меня на казнь, то будь спокоен, Всеслав, - мгновение, в которое я преклоню на плаху главу мою, вознаградит меня за все претерпенные бедствия. О, как сладостно мне будет умереть с мыслью, что правнук Аскольда пирует за княжеским столом Владимира, что я возвратил ему наследие отцов его и, придав себя позорной казни, свершил до конца мой земной подвиг!
   В эту самую минуту что-то похожее на глухой, однообразный топот пронеслось по воздуху и звуки каких-то невнятных речей слились с тихим ропотом Днепра. Незнакомый стал прислушиваться; вдруг взоры его помутились, побледневшие губы задрожали, волосы стали дыбом.
   - Так, - сказал он прерывающимся голосом, - это вы, неоплаканные, неотомщенные тени! Это ваш радостный и прискорбный ропот! Чу! Слышишь ли, как застучали кости в истлевшем гробе твоего прадеда? Слышишь ли этот глубокий подземный стон?.. Пробудись, о, пробудись, Аскольд! Твой правнук здесь, у твоей могилы... Час мщенья наступил... меч занесен!.. Гибель за гибель, кровь за кровь!..
   - Отмщаяй, от господа обрящет отмщение... - раздался едва внятный шепот.
   Всеслав оглянулся: кругом не было никого, и только звуки тихих речей от времени до времени раздавались в отдалении.
   - Всеслав! - продолжал с возрастающим жаром незнакомый. - Всеслав, еще мгновение - и будет поздно!.. Клянись над могилою твоего прародителя исполнить заповеданное тебе отцом и матерью! Клянись в непримиримой вражде к Владимиру и всему его потомству!..
   Всеслав не отвечал ни слова; он смотрел пристально на развалины и, казалось, не слышал речей Веремида.
   - Ты молчишь? - вскричал незнакомый. - Ты колеблешься?.. Сын бездушный и недостойный потомок Аскольда!.. О, да будет проклят час, в который ты стал слугою Владимира! Да будут прокляты воспитавшие тебя подлым рабом! Да будут прокляты сами боги, ожесточившие твое сердце!.. Да, я проклинаю их!..
   В эту самую минуту в развалинах раздался тихий и согласный клир.
   - Чу! Что это? - спросил вполголоса незнакомый.
   - Разве не слышишь? - сказал Всеслав. - Ты проклинаешь твоих богов, а они благословляют своего господа: это христиане.
   Незнакомый нахмурил свое густые брови.
   - Я и позабыл, - сказал он, - что здесь сходбище этих бродяг и нищих. Проклятые полуночники! Не слушай их, Всеслав!
   Но Всеслав, по какому-то безотчетному побуждению, сделал уже несколько шагов к развалинам.
   Вдруг яркий луч света блеснул в одном из заглохших травою окон разрушенной церкви, вся внутренность развалин осветилась - и Всеслав мог без труда различить, посреди небольшой толпы богомольцев, стоящую на коленях деву в голубом покрывале.
   - Это она! - вскричал юноша.
   - О ком ты говоришь? - спросил с удивлением незнакомый.
   - Так это она - это Надежда!
   - Безумный! Куда ты? - сказал незнакомый, загораживая ему дорогу.
   - Оставь меня! - вскричал юноша, отталкивая Веремида.
   Он побежал к самому окну. Глубокое молчание царствовало внутри разоренного храма, и один только тихий голос иерея раздавался под ветхим сводом горнего места: он молился о великом князе Киевском
   - Пойдем отсюда, - сказал глухим голосом незнакомый, - я не хочу долее осквернять мой слух их безумными мольбами. Подлые рабы: Владимир презирает и гонит их, а они молятся о его здравии!
   - А я! - прервал с живостию Всеслав. - Я вскормлен Владимиром - он не презирает, а любит меня он не гонитель, а государь и благодетель мой! И ты хочешь, чтоб я восстал против него?.. Нет, нет, никогда!
   - Всеслав! - вскричал грозным голосом незнакомый
   - Да, Веремид, - продолжал юноша, - когда господь не судил мне владеть Киевом по праву наследства, когда попустил чуждому государю завладеть достоянием моих предков, то да будет его святая воля! Не мне восставать против судеб его, не мне быть судьею Владимира, один бог карает венценосцев. Слушай, Веремид: здесь, пред храмом истинного бога, я отказываюсь навсегда от прав моих: не хочу участвовать в твоих преступных замыслах. Служить верой и правдой моему благодетелю и быть сыном добродетельного Алексея - вот все, чего жаждет душа моя!
   - Как, ты хочешь лучше остаться безвестным сиротою?!
   - Да!.. Если я не могу назваться правнуком Аскольда без того, чтоб не изменить чести и добродетели, то с радостью остаюсь безродным сиротою, которого государь, великий князь Владимир почтил названием своего отрока.
   Неподвижный как истукан, бледный как смерть стоял незнакомый против Всеслава, устремив свои пылающие взоры на юношу, он, казалось, готов был одним взглядом превратить его в пепел. Несколько раз невнятный глухой ропот вырывался из груди его; проклятия, угрозы, слова мщения и гибели теснились на полуоткрытых устах его, и судорожная дрожь пробегала по всем его членам. Наконец он победил этот первый порыв своей неукротимой души; на лице его изобразилось не спокойствие, но какое-то холодное, мертвое равнодушие.
   - Ну что ж, верный слуга Владимира, - сказал он с улыбкою, исполненною презрения, - о чем ты задумался? Иль ты не хочешь выслужиться пред твоим господином?.. Выдавай меня руками своему государю и благодетелю, влеки на позорную казнь! Но, может быть, ты боишься меча моего? - продолжал незнакомый, бросив его на землю. - Так вот он, у ног твоих! Иль нет - я и без оружия тебе не под силу! Ступай, беги, приведи сюда Владимировых воинов: я обещаю тебе не сойти с этого места. Только послушай, Всеслав: если не скоро найдут палача, возьмись уж ты сослужить и эту почетную службу! Да смотри, молодец, не осрамись! Стыдно будет тебе, воспитаннику Владимира, если рука твоя дрогнет, когда я, кладя мою голову на плаху, скажу тебе: "Ну что ж, правнук Аскольдов, чего ты медлишь? Не томи верного слугу твоего прадеда! Потешай своего господина, упивайся вместе с ним кровью того, кто называл родителя твоего другом, кто был сам вторым отцом твоим!"
   - Я не ищу головы твоей, - сказал твердым голосом Всеслав, - даю тебе семь дней сроку, чтобы удалиться навсегда от пределов киевских; но знай, что по истечении сего времени я открою все Владимиру, - и тогда пеняй на себя, если ничто уже не укроет тебя от его поисков. Прощай!
   Сказав эти слова, Всеслав пошел скорыми шагами вдоль стены церкви и скрылся посреди ее развалин...
   Несколько минут стоял незнакомый молча на одном месте.
   - Нет, - прошептал он наконец, - нет, этого я не ожидал! Злополучный род! Итак, не истощилась еще над тобою вся злоба враждебных небес!.. Эти подлые рабы греков... да, они, этот Алексей и дочь его - они развратили сердце этого неопытного юноши!.. Христиане, христиане! - продолжал незнакомый, заскрежетав зубами. - Ты прав, Богомил: смерть всем христианам! Пусть гибнут все: и старики, и жены, и малые дети!.. Лицемеры!.. Этот ребенок любит Надежду... Быть может, она, наставленная отцом своим, успела уже подавить в душе его все благородные помыслы; быть может, он уже христианин!.. О, ты счастлив, Веремид!.. Ты не знаешь своего позора, ты не видишь, как сын твой лобызает руку какого-нибудь презренного чернеца... преклоняет колена перед изображением чуждого бога и помышляет не о чести своей, не о славе своих предков, но о посте, молитве и покаянии!.. Вот еще один из этих развратителей! - прибавил вполголоса незнакомый, подымая свой меч.
   В самом деле, кто-то, пробираясь тайком вдоль развалин, остановился шагах в десяти от незнакомого и спрятался за толстый дуб, под тенью которого заметны были остатки двух или трех надгробных камней.
   - Но чего он хочет? - продолжал незнакомый. - Зачем прячется за этим дубом?.. Мне кажется, он смотрит на меня... Кто ты? - вскричал он, подбежав к этому любопытному прохожему и схватив его за ворот. - Зачем ты здесь?
   - Зачем?.. Как зачем?.. - сказал испуганным голосом прохожий, стараясь вырваться из рук незнакомого
   - Ты бездельник!
   - Что ты, что ты, молодец!
   - За кем ты здесь присматриваешь?
   - Ни за кем, право, ни за кем! Да пусти меня!
   - Ты лжешь!.. Кого тебе надобно!
   - Никого, ей-же-ей, никого!
   - Ты христианин?
   - Кто, я?!! - отвечал запинаясь прохожий - То есть я?..
   - Ну да?
   - Христианин, христианин!..
   - Итак, я не ошибся! - сказал грозным голосом незнакомый. - Ты из числа этих развратителей?..
   - Нет, нет, господин честной, я солгал - я не христианин! Чтоб с места не сойти, право, не христианин!
   - Но мне кажется... Неужели?.. Этот голос... Говори, кто ты?
   - Я?.. Не погневайся, молодец: я княжеский ключник...
   - Вышата? - прервал с живостию незнакомый.
   - Нет, нет, не Вышата... Право, не Вышата!.. Да пусти меня!
   - Ты опять солгал. Но не бойся и посмотри на меня хорошенько: мы старые приятели...
   - Как так?..
   - Да неужели ты забыл того, к кому присылал тебя Владимир, когда брат его княжил в великом Киеве? Вот я так помню, как ты уговаривал его любимого воеводу выдать руками Ярополка, как сулил ему и милость княжескую, и богатые поместья, дарил серебром и золотом.
   - Которого он не взял? - подхватил ключник. - Как забыть такую диковинку!.. Ах, батюшки-светы! Неужели то в самом деле?.. Ну, так и есть... так, так, это ты!.. А я думал, что тебя, сердечного, давно уже и в живых нет.
   - Что ж делать, брат: живуч! А, чай, вашему князю куда бы хотелось...
   - Что ты, что ты, молодец?.. Да знаешь ли, что тебя везде отыскивали?..
   - Я думаю.
   - И когда нигде не нашли, так наш государь великий князь больно призадумался.
   - Вот что!
   - Право, так! Да если б ты к нему явился, так он осыпал бы тебя дарами.
   - В самом деле?
   - Ты был бы у него первым человеком.
   - Нет, брат Вышата, - предателей награждают не честью, а золотом; а уж ты знаешь, что я до него не охотник. Я изменил Ярополку для того, что хотел услужить Владимиру, а не пришел просить награды, затем чтоб сберечь на плечах голову. Ведь живую-то улику никто не любит... Да что об этом говорить!.. Скажи-ка мне, старый приятель, правда ли, что ты в большой милости у князя Владимира?
   - Да, государь меня жалует, - сказал Вышата, поглаживая с важностью свою бороду.
   - Правда ли, что кроме княжеского погреба у тебя есть на руках кой-что еще другое?
   Вышата улыбнулся с довольным видом.
   - Так это правда?.. Ну, брат, поздравляю! Да знаешь ли, что это препочетная служба.
   - Эх, любезный, кто и говорит: почет велик, да проку мало.
   - Как так?
   - Да так, худые времена, приятель. Бывало, наш государь любил позабавиться; а теперь не только на других прочих, да и на Рогнеду прекрасную глядеть не хочет. Что ты будешь делать? А на ту беду и красавицы-то все перевелись в Киеве. Говорят, будто бы в Греции их много: уж не съездить ли мне в Византию?
   - Зачем так далеко? - прервал незнакомый. - Постой-ка... да, точно так: она молода, прекрасна... Послушай, Вышата, я не вытерпел, чтоб не побывать еще хоть раз тайком на моей родимой стороне, но дней через пять отправлюсь совсем на житье в Византию.
   - И не побываешь у великого князя?..
   - А зачем? Разве для того, чтобы напомнить ему о брате?.. Нет, Вышата, этим его не развеселишь. Я советую и тебе не говорить обо мне ни слова; пусть знаешь ты, один, что я был на моей родине и простился навсегда с Киевом. Но прежде моего отъезда, так и быть, сослужу еще службу Владимиру и выкуплю тебя из беды.
   - Чу! Что это? - прервал Вышата.
   Тихие голоса запели снова в развалинах.
   - Опять! - сказал с досадою незнакомый. - Уйдем отсюда, Вышата! Погоди, авось мы приложим тебе голову к плечам!
   - А разве ты заметил где-нибудь?..
   - Да, да! - прервал Веремид, уводя с собою ключника. - Уж не Рогнеде чета! Мало ли где я бывал, а такой красавицы сродясь не видывал!
   - Ой ли?.. Да где же она?
   - А вот пойдем прогуляемся по берегу Днепра, так я тебе все расскажу.
   Незнакомый и Вышата спустились по крутой тропинке с утеса и, пройдя несколько шагов по песчаной косе, скрылись за рыбачьи хижины, которыми в этом месте усеяны были берега Днепра.
  
  
  

IV

  
   Рано поутру, на другой день после Усладова праздника, в одной из частей Киева, прилегающих к Подолу, двое горожан сидели на завалине подле ворот небольшой хижины. Один из них - седой старик с румяным и здоровым лицом, другой в самых цветущих годах жизни, но бледный, худой и, по-видимому, изнуренный болезнью или тяжкою душевною скорбью.
   - Каков-то лов будет сегодня, - сказал старик, посматривая на облачные небеса, - а вчера господь благословил труды наши: на меня одного досталось два осетра да пол-сорока стерлядей; и сегодня поутру все с рук сошли, и все почти забрали для верховного жреца Богомила. Видно, он пир какой затевает. А ты сбыл ли свой товар, Дулебушка?
   - Какой товар? - спросил молодой человек, продолжая смотреть задумчиво в ту сторону, где синелся вдали дремучий бор, коим поросли живописные берега Лыбеди.
   - Вестимо какой! Ведь мы тебя рыбой не заделили.
   - Я позабыл ее на берегу, - отвечал Дулеб. - Что это, дедушка, - продолжал он, - виднеется там вдали? Ведь это село Предиславино?..
   - Эх, дитятко, нехорошо! - прервал старик, покачивая головою. - Стыдно и грешно презирать дар божий, а и того грешнее - предаваться отчаянию и не радеть ни о теле, ни о душе своей. Скажи-ка, Дулебушка, почему ты вчера в полночь не был на молитве, вместе со всеми православными?
   - Виноват, дедушка, - я был далеко, позамешкался и, как пришел, так не застал уже никого.
   - Да где же ты был?
   - На Лыбеди.
   Старик поглядел с состраданием на Дулеба и, помолчав несколько времени, сказал:
   - А зачем ты был на Лыбеди?
   - Зачем?.. - повторил молодой человек. - А бог весть зачем. Я почти всю ночь проходил кругом села Предиславина, смотрел издалека на княжеские палаты. В одном тереме светился огонек: "Может статься, - думал я, - в нем сидит моя Любашенька!" В другом, у открытого окна, кто-то распевал заунывные песенки: "О ком воркуешь ты, горлинка сизокрылая? - говорил я, прислушиваясь. - Не о твоем ли горемычном голубчике?" Ах, дедушка, мне казалось, что я слышу голос моей Любашеньки!.. Касаточка ты моя... сердечная!.. Бывало, и ты певала веселые песенки, бывало, и я в круглый год слезинки не выроню!
   Дулеб закрыл лицо руками и замолчал.
   - Послушайся меня, - сказал старик, - не ходи на Лыбедь. Ведь что прошло, того не воротишь. Подумай-ка хорошенько: разве твоя Любаша не могла умереть!
   - Тогда бы, дедушка, я стал ходить на ее могилу.
   - Эй, дитятко, дитятко, не сносить тебе головы! Ну если заметят, что ты шатаешься по ночам вокруг села Предиславина?..
   - Так что ж? Меня убьют?.. Дай-то господи, один бы уж конец?! Ведь я христианин и сам на себя рук не наложу, а жить мне становится куда тошно; видит бог, тошно, дедушка!
   - Полно, парень, что ты: иль не хочешь и на том свете увидаться с твоей Любашею? Ведь отчаяние - смертный грех, дитятко! Спроси-ка об этом у отца Алексея... Ах, батюшки-светы, да я и позабыл, окаянный!.. Полно, еще жив ли он, наш кормилец?
   - Как, дедушка, что ты говоришь?
   - Так ты не знаешь, что вчера было?.. Еще служба у нас не совсем отошла, как вдруг, откуда ни возьмись, целая ватага княжеских воинов, да все-то пьяные, шасть к нам в гости!.. Вот мы - кто куда попал, а отец-то Алексей не только не хотел бежать вместе с нами, а пошел еще навстречу к этим буянам уговаривать их да приостановить, чтоб дать нам всем убраться подобру-поздорову. Сходил бы ты сегодня к нему, Дулеб, да проведал: здоров ли он, наш батюшка?.. А навряд: если эти разбойники и не до смерти его прибили, то уж, верно, изувечили.
   Дулеб приподнялся с завалины.
   - Погоди-ка, - продолжал старик, - зайди прежде к соседу нашему, Феодору?.. Ты знаешь, где он живет? Вон видишь дом, с высоким-то помостом на четырех столбах?.. Чай, он нынче чем свет ходил проведать отца Алексея. Вот, Дулебушка, христианин-то - не нам, грешным, чета! Говорят, и денно, и нощно стоит на молитве. Постой-ка, постой! Что это такое?.. Посмотри: никак, у ворот его стоят воины?.. Ахти, батюшки! Ну так и есть - с копьями... в кольчугах... Да это, никак, храмовая стража!.. Что за притча такая?.. Уж не взъелся ли на него за что-нибудь жрец Перунов Богомил?.. Избави, господи!.. Я слышал, что он на него давным-давно зубы грызет...
   Говоря эти слова, старик вместе с Дулебом пошли к высокому бревенчатому дому, подле которого стояли на страже два воина.
   - Доброго здоровья, господа честные! - сказал старик, поклонясь низенько ратным людям и идя прямо в ворота дома.
   - Прочь! - закричал грубым голосом один из воинов.
   - Что так, молодец? - Не велено входить. - А выходить можно?
   - Нет!
   - А не знаете ли, господа честные, ради чего отдан этот приказ?
   - Узнаешь, как придут за хозяином... Да проходи, добро - мы с вашею братею растабарывать-то не больно любим.
   - Дулебушка, - сказал вполголоса старик, - побежим на площадь к княжескому двору: не узнаем ли там чего-нибудь.
   Как в ненастную погоду ревет и бушует широкий Днепр, так волновался и шумел народ вокруг Перунова капища и высоких чертогов княжеских. Вся площадь, покрытая густыми толпами любопытных, походила на обширное торжище. Византийские гости и богатые купцы киевские раскидывали шатры и выставляли напоказ свои заморские дорогие товары. Торгующие напитками и съестными припасами строили на скорую руку лубочные балаганы; в одном месте выкачены были бочки с медом; в другом, за деревянными прилавками, стояли огромные кади с олуем {12}, по обеим сторонам главного притвора Перуновой божницы расположена была многочисленная стража; храмовые прислужники и жрецы суетились внутри капища - одним словом, все возвещало наступление необыкновенного торжества, причина которого была еще не известна народу.
  
   {12} - Род нынешнего пива или крепкой браги.
  
   На одной из ступеней широкого крыльца, ведущего в любимый княжеский терем, сидел молодой человек, прекрасной и благородной наружности. Одежда его была из дорогой греческой камки. Он держал в одной руке музыкальный инструмент, похожий на лютню или ручную четырехструнную арфу, и смотрел задумчиво на волнующийся народ; но, казалось, не замечал и даже не видел окружающих его предметов: он носился мыслью по синему морю, омывающему крутые берега угрюмой Норвегии, взлезал на утесистые скалы и прислушивался к шуму горных потоков своей родины.
   Плененный Владимиром, который в один из своих морских походов с варягами приставал к западным берегам Норвегии, он не жил, а чахнул на чужой стороне. Напрасно великий князь осыпал его дарами: с каждым днем взоры несчастного певца становились мрачнее и мрачнее; изредка только блистали они огнем вдохновения, и живые струны его молчали по целым дням. Вещий скальд Фенкал был любимцем Владимира: он ел со стола государева, одевался с плеча его, разделял все его забавы и потехи молодецкие, ему завидовали бояре знатные и витязи знаменитые, а бедный певец сохнул от печали и не знал веселых дней. Ему было душно в позлащенных чертогах княжеских, он тосковал о мрачных небесах своей отчизны, о своих неприступных горах, о непроходимых дебрях, об обширных озерах и даже о своей тесной хижине. Там, свободный сын дикой Скандинавии, он пел, когда желал, а здесь, отторгнутый от своей родины, невольник и собственность Владимира, он повиновался не вдохновению, но воле того, кто называл его рабом своим. Бывало, мощный голос его сливался с воем полуночных бурь: он пел о славе древних норманнских витязей; а теперь, тихий и унылый, он выражал одну тоску и скорбь.
   Человек пять варяжских воинов подошли к Фенкалу.
   - О чем ты призадумался, соловушко великокняжеский? - спросил один из них, ударив его по плечу.
   Певец, взглянув на воина, кивнул ему ласково головою, но не отвечал ни слова.
   - Уж не тоскуешь ли о светло-голубых очах какой-нибудь красавицы? - продолжал с улыбкою воин.
   - Да, Якун, - отвечал певец, - я тоскую об одной красавице, да только она не походит на ваших белолицых девушек. Она неприветлива, угрюмо выглядывает из-за моря синего, любит слушать, как воет ветер меж гор и ревут бури среди лесов дремучих...
   - Ай, ай, ай!.. Что ты говоришь? Да как зовут эту суровую красотку?
   - У нее много имен, товарищ, а я просто называю ее моею отчизною.
   - Вот что! Так ты все еще грустишь по своей родимой стороне. Эх, Фенкал, Фенкал! Кому другому, а тебе как пожаловаться: уж такое ли житье - не житье? Кабы нашему брату было во всем такое довольство, так я бы и ох не молвил.
   - Но ты не пленник, а слуга Владимира и оставил охотою свою родину.
  

Другие авторы
  • Крюковской Аркадий Федорович
  • Нелединский-Мелецкий Юрий Александрович
  • Шестаков Дмитрий Петрович
  • Львов Павел Юрьевич
  • Достоевский Михаил Михайлович
  • Груссе Паскаль
  • Клейст Эвальд Христиан
  • Тур Евгения
  • Козырев Михаил Яковлевич
  • Герценштейн Татьяна Николаевна
  • Другие произведения
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - Мельников-Печерский П. И.: биобиблиографическая справка
  • Бунин Иван Алексеевич - Игнат
  • Горбунов Иван Федорович - Утопленник
  • Кьеркегор Сёрен - Дневник обольстителя
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Путешествия 1870-1874 гг.
  • Краузе Е. - Отгадай, моя родная...
  • Скалдин Алексей Дмитриевич - Рассказ о Господине Просто
  • Фонвизин Денис Иванович - Э. Хексельшнайдер. О первом немецком переводе "Недоросля" Фонвизина
  • Вяземский Петр Андреевич - Жуковский в Париже
  • Толстой Лев Николаевич - Против обожествления Иисуса
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 85 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа