Главная » Книги

Мамин-Сибиряк Д. Н. - Приваловские миллионы, Страница 7

Мамин-Сибиряк Д. Н. - Приваловские миллионы


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

валов улыбаясь.
   - Все наши мужчины от нее без ума, - серьезно отвечала Антонида Ивановна.
   - Только, пожалуйста, Тонечка, не включай меня в число этих "ваших мужчин", - упрашивал Веревкин, отдуваясь и обмахивая лицо салфеткой.
   Антонида Ивановна спокойным тоном проговорила:
   - Я ничего не говорю про тебя, Nicolas, Sophie не обращает на тебя никакого внимания, вот ты и злишься...
   - Ах, господи! - взмолился Веревкин своим добродушным басом. - Неужели уж я своей персоной так-таки и не представляю никакого интереса? Конечно, я во французских диалектах не силен - винюсь, но не такой же я мешок, что порядочной девушке и полюбить меня нельзя...
   - Дело не в персоне, а в том... да вот лучше спроси Александра Павлыча, - прибавила Антонида Ивановна. - Он, может быть, и откроет тебе секрет, как понравиться mademoiselle Sophie.
   - Ах, секрет самый простой: не быть скучным, - весело отвечал Половодов. - Когда мы с вами будем у Ляховского, Сергей Александрыч, - прибавил он, - я познакомлю вас с Софьей Игнатьевной... Очень милая девушка! А так как она вдобавок еще очень умна, то наши дамы ненавидят ее и, кажется, только в этом и согласны между собой.
   - Меня уже обещал познакомить с mademoiselle Ляховской Виктор Васильич, - проговорил Привалов.
   - Виктор Васильич?! Ха, ха!.. - заливался Половодов. - Да он теперь недели две как и глаз не кажет к Ляховским. Проврался жестоким образом... Уверял Ляховскую, что будет издавать детский журнал в Узле Ха-ха!..
   Обед кончился очень весело; но когда были поданы бутылки с лафитом и шамбертеном, Привалов отказался наотрез, что больше не будет пить вина. Веревкин дремал в своем кресле, работая носом, как буксирный пароход. Половодов опять взял гостя за локоть и осторожно, как больного, провел в свой кабинет - потолковать о деле. Этот кабинет занимал маленькую угловую комнату. Письменный стол занимал самую средину. Кругом него были расставлены мудреные стулья с высокими резными спинками и сиденьем, обтянутым тисненным золотыми разводами красным сафьяном. Половодов подвел гостя к креслу такой необыкновенной формы, что Привалов просто не решился на него сесть, - это было что-то вроде тех горних мест, на какие сажают архиереев.
   - Вот ваше дельце по опеке, - проговорил Половодов, тыкая пальцем на дубовый поставец в углу. - Ведь надо же было случиться такому казусу... а?.. Братец-то ваш задачу какую задал нам всем? Мы просто голову потеряли с Ляховским. Тит был в последнее время в пансионе Тидемана, недалеко от Цюриха. Вдруг телеграмма: "Тит Привалов исчез неизвестно куда..." Извольте теперь разыскивать его по всей Европе Вот когда будем у Ляховского, тогда мы подробно обсудим, что предпринять, а пока, с вашего позволения, я познакомлю вас в общих чертах с нашей опекой.
   - Нельзя ли в другой раз, Александр Павлыч? - взмолился Привалов, чувствовавший после обеда решительную неспособность к какому-нибудь делу.
   - Как хотите, Сергей Александрыч. Впрочем, мы успеем вдоволь натолковаться об опеке у Ляховского. Ну-с, как вы нашли Василья Назарыча? Очень умный старик. Я его глубоко уважаю, хотя тогда по этой опеке у нас вышло маленькое недоразумение, и он, кажется, считает меня причиной своего удаления из числа опекунов. Надеюсь, что, когда вы хорошенько познакомитесь с ходом дела, вы разубедите упрямого старика. Мне самому это сделать было неловко... Знаете, как-то неудобно навязываться с своими объяснениями.
   - Василий Назарыч, насколько я понял его, кажется, ничего не имеет ни против вас, ни против Ляховского. Он говорил об отчете.
   - Ах, да... Представьте себе, этот отчет просто все дело испортил, а между тем мы тут ни душой, ни телом не виноваты: отчет составлен и теперь гуляет в опекунском совете второй год. Ведь неудобно уверять Василья Назарыча, что у нас, кроме черновых, ничего не осталось. Притом мы не обязаны представлять ему таких отчетов, а только во избежание недоразумений... Вообще я так рад, что вы, Сергей Александрыч, наконец здесь и сами увидите, в каком положении дела. О Ляховском вы, конечно, слышали... У него есть странности, но это не мешает быть ему очень умным человеком. Да вот сами увидите. Вы, вероятно, поедете на заводы?
   - Да, при первой возможности.
   Привалов уехал от Половодова с пустыми руками и с самым неопределенным впечатлением от гостеприимного хозяина, который или уж очень умен, или непроходимо глуп. Привалов дал слово Половодову ехать с ним к Ляховскому завтра или послезавтра. Антонида Ивановна показалась в гостиной и сказала на прощанье Привалову с своей ленивой улыбкой.
   - Мы будем ждать вас, Сергей Александрыч...
   Привалов еще раз почувствовал на себе теплый взгляд Половодовой и с особенным удовольствием пожал ее полную руку с розовыми мягкими пальцами.
   - А как сестра русские песни поет... - говорил Веревкин, когда они выходили на подъезд. - Вот ужо в следующий раз я ее попрошу. Пальчики, батенька, оближешь!
  
  

VI

  
   Половодов пользовался в Узле репутацией дельца самой последней формации и слыл после Веревкина лучшим оратором. Собственно, Половодов говорил лучше Веревкина, но его заедала фраза, и в его речах недоставало того огонька, которым было насквозь прохвачено каждое слово Веревкина. Из-за желания блеснуть своим ораторским талантом Половодов два трехлетия служил председателем земской управы. Земские дела вел он плохо, и держались упорные слухи, что Половодов не забывал и себя при расходовании земских сумм. В настоящую минуту тепленькое место директора в узловско-моховском банке и довольно кругленькая сумма, получаемая им в опекунском совете по опеке над Шатровскими заводами, давали Половодову полную возможность жить на широкую ногу и придумывать разные дорогие затеи. На Половодова находила время от времени какая-то дурь. В одну из таких минут он ни с того ни с сего уехал за границу, пошатался там по водам, пожил в Париже, зачем-то съездил в Египет и на Синай и вернулся из своего путешествия англичанином с ног до головы, в Pith India Helmet* на голове, в гороховом сьюте и с произношением сквозь зубы. В г.Узле он отделал свой дом на английский манер и года два корчил из себя узловского сквайра. Когда подул другой ветер, Половодов забросил свой Helmet - Веревкин прозвал его за этот головной убор пожарным - и перевернул весь дом в настоящий его вид. Женитьба на Антониде Ивановне была одним из следствий этого увлечения тайниками народной жизни: Половодову понравились ее наливные плечи, ее белая шея, и Антонида Ивановна пошла в pendant к только что отделанному дому с его расписными потолками и синими петухами. С полгода Антонида Ивановна сохраняла свое положение русской красавицы и обязана была носить косоклинные сарафаны с прошивками из золотых позументов, но скоро эта игра обоим супругам надоела и сарафан Антониды Ивановны был заброшен в тот же угол, где валялась Pith India Helmet. Впрочем, супруги, кажется, не особенно сожалели о таком обороте дел и вполне довольствовались названием счастливой парочки. Антонида Ивановна отнеслась индифферентно к своему новому положению и удовлетворялась ролью независимой замужней женщины. В глубине души она считала себя очень счастливой женщиной, потому что очень хорошо знала по своему папаше Ивану Яковличу, какие иногда бывают оригинальные мужья. Половодов увлекался женщинами и был постоянно в кого-нибудь влюблен, как гимназист четвертого класса, но эти увлечения быстро соскакивали с него, и Антонида Ивановна смотрела на них сквозь пальцы. У нее была отличная коляска, пара порядочных рысаков, возможность ездить по магазинам и модисткам сколько душе угодно - чего же ей больше желать! Все узловские дамы называли ее счастливейшей женщиной, и Александр Павлыч пользовался репутацией примерного семьянина. Правда, иногда Антонида Ивановна думала о том, что хорошо бы иметь девочку и мальчика или двух девочек и мальчика, которых можно было бы одевать по последней картинке и вывозить в своей коляске, но это желание так и оставалось одним желанием, - детей у Половодовых не было.
   ______________
   * индийском пробковом шлеме (англ.).
  
   Появление Привалова ничего нового не внесло в дом Половодовых.
   - В нем есть непосредственность, - сказала Агриппина Филипьевна. - Он глуповат и простоват, но он может быть героем романа...
   Антонида Ивановна задумалась над словом "непосредственность", и оно лезло ей в голову целый вечер. Даже ночью, когда в своей спальне она осталась с мужем и взглянула на его длинную, нескладную фигуру, она опять вспомнила это слово: "Непосредственность... Ах да, непосредственность!" Александр Павлыч в эту ночь не показался ей противнее обыкновенного, и она спала самым завидным образом, как человек, у которого совесть совершенно спокойна. Александр Павлыч, наоборот, не мог похвалиться особенно покойной ночью: он долго ворочал на постели свои кости и несколько раз принимался тереть себе лоб, точно хотел выскоблить оттуда какую-то идею. Утром Половодов дождался, когда проснется жена, и даже несколько увлекся, взглянув, как она сладко спала на своей расшитой подушке, раскинув белые полные руки. Он осторожно поцеловал ее в то место на шее, где пояском проходила у нее такая аппетитная складка, и на мгновение жена опять показалась ему русской красавицей.
   Когда Антонида Ивановна полоскалась у своего умывального столика, Половодов нерешительно проговорил, видимо что-то соображая про себя:
   - Тонечка... как ты нашла Привалова?
   - Я? Привалова? - удивилась Антонида Ивановна, повертывая к мужу свое мокрое лицо с следами мыла на шее и голых плечах. "Ах да, непосредственность..." - мелькнуло у ней опять в голове, и она улыбнулась.
   - Послушай, Тонечка: сделай как-нибудь так, чтобы Привалову не было скучно бывать у нас. Понимаешь?
   - Да что же я могу сделать для него?
   - Ах, какая ты глупая... Посоветуйся с maman, она лучше тебе объяснит, чем я, - с улыбкой прибавил Половодов.
   Это утро сильно удивило Антониду Ивановну: Александр Павлыч вел себя, как в то время, когда на сцене был еще знаменитый косоклинный сарафан. Но приступ мужниной нежности не расшевелил Антониду Ивановну, - она не могла ему отвечать тем же.
   Появление Привалова заставило Половодова крепко задуматься, потому что с опекой над Шатровскими заводами для него, кроме материальных выгод, было еще связано много надежд в будущем. Собственно говоря, эти надежды носили пока очень смутный и неопределенный характер, но Половодов любил думать на эту тему. В нем заговорила непреодолимая жажда урвать свою долю из того куска, который теперь лежал под носом. Но как это устроить? Он напрасно ломал голову над решением этого вопроса и переходил от одного плана к другому. Главное, обидно было то, что подобное решение должно было существовать, и Половодов пока только предчувствовал это осуществление.
   "Недостает решительности! Все зависит от того, чтобы повести дело смелой, твердой рукой, - думал Половодов, ходя по кабинету из угла в угол. - Да еще этот дурак Ляховский тут торчит: дела не делает и другим мешает. Вот если бы освободиться от него..."
   У Половодова захватывало дух при одной мысли, что он мог сделаться полновластным и единоличным хозяином в приваловской опеке, тем более что сам Привалов совершенно безопасный человек. Теперь Половодов получал в год тысяч двадцать, но ведь это жалкие, нищенские крохи сравнительно с тем, что он мог бы получить, если бы ему развязать руки. Ляховский бесполезен как участник в выполнении грандиозных планов Половодова, потому что слишком богат для рискованного дела, а затем трус и мелочник. Ему, конечно, не возвыситься до блестящей идеи, которую теперь вынашивал Половодов, переживая муки сомнения и неуверенности в собственных силах.
   В один из таких припадков малодушия, когда Половодов испытывал самое скверное расположение духа, в его кабинете появился дядюшка Оскар Филипыч. Старичок дышал по обыкновению юношеской свежестью, особенно рядом с вытянутой серой фигурой Половодова.
   "Чему этот дурак радуется?" - со злостью думал Половодов, когда дядюшка ласково и вкрадчиво улыбался ему.
  

0x01 graphic

  
   - Ну, что ваша рыбка? - спрашивал Половодов, не зная, о чем ему говорить с своим гостем.
   - О, моя рыбка еще гуляет пока я воде... Да!.. Нужно терпение, Александр Павлыч... Везде терпение, особенно с рыбой. Пусть ее порезвится, погуляет, а там мы ее и подцепим...
   Старик рассыпался мелким смешком и весело потер руки; этот смех и особенно пристальный взгляд дядюшки показались Половодову немного подозрительными. О какой рыбке он говорит, - черт его разберет. А дядюшка продолжал улыбаться и несколько раз доставал из кармана золотую табакерку; табак он нюхал очень аккуратно, как старички екатерининских времен.
   - Ну, а как вы нашли этого Привалова? - спрашивал дядюшка, играя табакеркой.
   - Да пока ничего особенного: ни рыба ни мясо...
   - Я немного знал его, когда он еще жил в Петербурге.
   - Вы знали Привалова?
   - Да, отчасти... То есть знал не лично, а через других. Очень порядочный молодой человек. Жаль, что вы не поладили с ним...
   - То есть как это не поладили?
   - Я слышал, что Привалов начинает дело против опеки и уже взял себе поверенного.
   - Вы хотите сказать о Nicolas? Это старая новость... Только едва ли они чего-нибудь добьются: Привалов и раньше все время хлопотал в Петербурге по своему делу.
   - Да, знаю, слышал... Но, видите ли, большая разница - где будет хлопотать Привалов: здесь или там.
   Оскар Филипыч в нескольких словах дал заметить Половодову, что ему в тонкости известно не только все дело по опеке, но все его мельчайшие подробности и особенно слабые места. Половодов с возраставшим удивлением слушал улыбавшегося немца и, наконец, проговорил:
   - Откуда вы все это узнали и... для чего?
   - Так... из любопытства, - скромно отвечал Оскар Филипыч, сладко потягиваясь на своем стуле. - Мне кажется, что вам, Александр Павлыч, выгоднее всего иметь поверенного в Петербурге, который следил бы за малейшим движением всего процесса. Это очень важно, особенно, если за него возьмется человек опытный...
   - Вроде вас, например? - недоверчиво произнес Половодов с легкой улыбкой.
   - Отчего же, я с удовольствием взялся бы похлопотать... У меня даже есть план, очень оригинальный план. Только с одним условием: половина ваша, а другая - моя. Да... Но прежде чем я вам его раскрою, скажите мне одно: доверяете вы мне или нет? Так и скажите, что думаете в настоящую минуту...
   - Я вам не верю, Оскар Филипыч.
   - Очень хорошо, очень хорошо, - невозмутимо продолжал дядюшка. - Прежде всего, конечно, важно выяснить взаимные отношения, чтобы после не было ненужных недоразумений. Да, это очень важно. Ваша откровенность делает вам честь... А если я вам, Александр Павлыч, шаг за шагом расскажу, как мы сначала устраним от дел Ляховского, затем поставим вас во главе всего предприятия и, наконец, дадим этому Привалову как раз столько, сколько захотим, - тогда вы мне поверите?
   - Право, не знаю... У меня тоже есть несколько планов.
   - Да, но все-таки один в поле не воин... Вы только дайте мне честное слово, что если мой план вам понравится - барыши пополам. Да, впрочем, вы и сами увидите, что без меня трудно будет обойтись, потому что в план входит несколько очень тонких махинаций.
   Половодов затворил дверь в кабинет, раскурил сигару и приготовился слушать дядюшку, которому в глубине души он все-таки не доверял. Как иногда случается с умными людьми, Половодова смущали просто пустяки: наружность дядюшки, его херувимский вид и прилизанность всей фигуры. Оскар Филипыч уже совсем не походил на тех дельцов, с какими Половодову до настоящего времени приходилось иметь дело. Какой-то серый балахон, в котором явился дядюшка, и неизбежная для каждого немца соломенная шляпа - просто возмущали Половодова своим мещанским вкусом. Среди роскошной деловой обстановки половодовского кабинета толстенькая фигурка улыбавшегося немца являлась неприятным диссонансом, который Просто резал глаз.
   - Сначала мы поставим диагноз всему делу, - мягко заговорил дядюшка... - Главный наследник, Сергей Привалов, налицо, старший брат - сумасшедший, младший в безвестном отсутствии. Так? На Шатровских заводах около миллиона казенного долга; положение опекунов очень непрочное...
   - Почему вы так думаете?
   - Очень просто: вы и Ляховский держитесь только благодаря дворянской опеке и кой-каким связям в Петербурге... Так? Дворянскую опеку и после нельзя будет обойти, но ее купить очень недорого стоит: члены правления - один полусумасшедший доктор-акушер восьмидесяти лет, другой - выгнанный со службы за взятки и просидевший несколько лет в остроге становой, третий - приказная строка, из поповичей... Вся эта братия получает по двадцать восемь рублей месячного жалованья. Так?
   - Да вы решительно, кажется, все на свете знаете...
   - Из любопытства, Александр Павлыч, из любопытства. Таким образом, дворянская опека всегда будет в наших руках, и она нам пригодится... Дальше. Теперь для вас самое главное неудобство заключается в том, что вас, опекунов, двое, и из этого никогда ничего не выйдет. Стоит отыскаться Титу Привалову, который как совершеннолетний имеет право выбирать себе опекуна сам, и тогда положение ваше и Ляховского сильно пошатнется: вы потеряете все разом...
   - Совершенно верно.
   - Но можно устроить так, что вы в одно и то же время освободитесь от Ляховского и ни на волос не будете зависеть от наследников... Да.
   - Именно?
   - Позвольте... Старший наследник, Привалов, формально не объявлен сумасшедшим?
   - Нет, официально ничего не известно...
   - О, это прекрасно, очень прекрасно, и, пожалуйста, обратите на это особенное внимание... Как все великие открытия, все дело очень просто, просто даже до смешного: старший Привалов выдает на крупную сумму векселей, а затем объявляет себя несостоятельным. Опекунов побоку, назначается конкурс, а главным доверенным от конкурса являетесь вы... Тогда все наследники делаются пешками, и во всем вы будете зависеть от одной дворянской опеки.
   - Оскар Филипыч, да это гениальная мысль!.. - вскричал Половодов, заключая дядюшку в свои объятия.
   - Позвольте, Александр Павлыч, - скромно продолжал немец, играя табакеркой. - Мысль, без сомнения, очень счастливая, и я специально для нее ехал на Урал.
   - Ловить рыбку? Ха-ха...
   - Позвольте... Главное заключается в том, что не нужно терять дорогого времени, а потом действовать зараз и здесь и там. Одним словом, устроить некоторый дуэт, и все пойдет как по нотам... Если бы Сергей Привалов захотел, он давно освободился бы от опеки с обязательством выплатить государственный долг по заводам в известное число лет. Но он этого не захотел сам...
   - Нет, вы ошибаетесь: Привалов именно этого и добивался, когда жил в Петербурге, и об этом же будет хлопотать его поверенный, то есть Nicolas.
   - Я вам говорю, что Привалов не хотел этого, не хотел даже тогда, когда ему один очень ловкий человек предлагал устроить все дело в самый короткий срок. Видите ли, необходимо было войти в соглашение кое с кем, а затем не поскупиться насчет авансов, но Привалов ни о том, ни о другом и слышать не хочет. Из-за этого и дело затянулось, но Nicolas может устроить на свой страх то, чего не хочет Привалов, и тогда все ваше дело пропало, так что вам необходим в Петербурге именно такой человек, который не только следил бы за каждым шагом Nicolas, но и парализовал бы все его начинания, и в то же время устроил бы конкурс...
   - Дядюшка, вы золотой человек!
   - Может быть, буду и золотым, если вы это время сумеете удержать Привалова именно здесь, на Урале. А это очень важно, особенно когда старший Привалов объявит себя несостоятельным. Все дело можно будет испортить, если упустить Привалова.
   - Но каким образом я его могу удержать на Урале?
   - Это уж ваше дело, Александр Павлыч: я буду свое делать, вы - свое.
   - Может быть, у вас и относительно удержания Привалова на Урале тоже есть своя счастливая мысль?
   - Гм... Я удивляюсь одному, что вы так легко смотрите на Привалова и даже не постарались изучить его характер, а между тем - это прежде всего.
   - Да Привалова и изучать нечего, - он весь налицо: глуповат и бредит разными пустяками.
   - Прибавьте: Привалов очень честный человек.
   - Ну и достаточно, кажется.
   - Ах, Александр Павлыч, Александр Павлыч. Как вы легко смотрите на вещи, чрезвычайно легко!
   - Вы меня считали умнее?
   - Да...
   - Откровенность за откровенность... Не хотите ли чаю или квасу, Оскар Филипыч? - предлагал Половодов. - Вы устали, а мы еще побеседуем...
   Лакей внушительной наружности принес в кабинет поднос с двумя кружками и несколько бутылок вина; Половодов явился вслед за ним и сам раскупорил бутылку шампанского. Отступив немного в сторону, лакей почтительно наблюдал, как барин сам раскупоривает бутылки; а в это время дядюшка, одержимый своим "любопытством", подробно осмотрел мебель, пощупал тисненые обои цвета кофейной гущи и внимательно перебрал все вещицы, которыми был завален письменный стол. Он переспросил, сколько стоят все безделушки, пресс-папье, чернильница; пересматривал каждую вещь к свету и даже вытер одну запыленную статуэтку своим платком. Половодов охотно отвечал на все вопросы милого дядюшки, но этот родственный обыск снова немного покоробил его, и он опять подозрительно посмотрел на дядюшку; но прежнего смешного дядюшки для Половодова уже не существовало, а был другой, совершенно новый человек, который возбуждал в Половодове чувство удивления и уважения.
   - Для чего вы хлопочете, Александр Павлыч, - скромно заметил Оскар Филипыч, принимая от Половодова бокал с игравшим веселыми искорками вином.
   - Для вас, дорогой дядюшка, для вас хлопочу: вы мне открыли глаза, - восторженно заявил Половодов, не зная, чем бы еще угостить дорогого дядюшку. - Я просто мальчишка перед вами, дядюшка... Частицу вашей мудрости - вот чего я желаю! Вы, дядюшка, второй Соломон!..
   В половодовском кабинете велась долгая интимная беседа, причем оба собеседника остались, кажется, особенно довольны друг другом, и несколько раз, в порыве восторга, принимались жать друг другу руки.
   - Ну-с, Оскар Филипыч, расскажите, что вы думаете о самом Привалове? - спрашивал Половодов, весь покрасневший от выпитого вина.
   - Привалов... Гм... Привалов очень сложная натура, хотя он кажется простачком. В нем постоянно происходит внутренняя борьба... Ведь вместе с правами на наследство он получил много недостатков и слабостей от своих предков Вот для вас эти слабости-то и имеют особенную важность.
   - Совершенно верно: Привалов - представитель выродившейся семьи.
   - Да, да... И между прочим он унаследовал одну капитальнейшую слабость: это - любовь к женщинам.
   - Привалов?!
   - О да... Могу вас уверить Вот на эту сторону его характера вам и нужно действовать. Ведь женщины всесильны, Александр Павлыч, - уже с улыбкой прибавил дядюшка.
   - Понимаю, понимаю, все понимаю!
   - Только помните одно: девицы не идут в счет, от них мало толку. Нужно настоящую женщину... Понимаете? Нужно женщину, которая сумела бы завладеть Приваловым вполне. Для такой роли девицы не пригодны с своим целомудрием, хотя бывают и между ними очень умные субъекты.
   - Понимаю, понимаю и понимаю, дорогой Оскар Филипыч.
   - И отлично! Теперь вам остается только действовать, и я буду надеяться на вашу опытность. Вы ведь пользуетесь успехом у женщин и умеете с ними дела водить, ну вам и книги в руки. Я слышал мельком, что поминали Бахареву, потом дочь Ляховского...
   - Послушайте, я вас познакомлю с Ляховским, - перебил Половодов, не слушая больше дядюшки.
   - Да, это и необходимо для первого раза... Нам Ляховский пригодится. Он пока затянет дело об опеке...
   Таким образом союз между Половодовым и дядюшкой был заключен самым трогательным образом.
   - Надеюсь, что мы с вами сойдемся, дорогой дядюшка, - говорил Половодов, провожая гостя до передней.
   - О, непременно... - соглашался Оскар Филипыч, надвигая на голову свою соломенную шляпу. - Рука руку моет: вы будете действовать здесь, я там.
  
  

VII

  
   Вернувшись к себе в кабинет, Половодов чувствовал, как все в нем было переполнено одним радостным, могучим чувством, тем чувством, какое испытывается только в беззаветной молодости. Даже свой собственный кабинет показался ему точно чужим, и он с улыбкой сожаления посмотрел на окружающую его обстановку фальшивой роскоши. Эти кофейные обои, эти драпировки на окнах, мебель... как все это было жалко по сравнению с тем, что носилось теперь в его воображении. В его будущем кабинете каждая вещь будет предметом искусства, настоящего, дорогого искусства, которое в состоянии ценить только глубокий знаток и любитель. Какой-нибудь экран перед камином, этажерка для книг, - о, сколько можно сделать при помощи денег из таких ничтожных пустяков!
   - А дядюшка-то? Хорош!.. - вслух проговорил Половодов и засмеялся. - Ну, кто бы мог подумать, что в этакой фигурке сидят такие гениальные мысли?!
   Половодов походил по своему кабинету, посмотрел в окно, которое выходило в сад и точно было облеплено вьющейся зеленью хмеля и дикого винограда; несколько зеленых веточек заглядывали в окно и словно с любопытством ощупывали своими спиральными усиками запыленные стекла. Распахнув окно, Половодов посмотрел в сад, на аллеи из акаций и тополей, на клумбы и беседки, но это было все не то: он был слишком взволнован, чтобы любоваться природой. В кабинете Половодову казалось тесно и душно, но часы показывали едва три часа - самое мертвое время летнего дня, когда даже собаки не выбегают на улицу. Чтобы успокоить себя, Половодову нужно было движение, общество веселых людей, а теперь приходилось ждать до вечера. От нечего делать он комфортабельно поместился на горнем месте, придвинул к себе недопитую бутылку шампанского и, потягивая холодное вино, погрузился в сладкие грезы о будущем.
   "Это еще ничего - создать известную идею, - думал Половодов, припоминая подробности недавнего разговора с дядюшкой. - Все это в пределах возможности; может быть, я и сам набрел бы на дядюшкину идею объявить этого сумасшедшего наследника несостоятельным должником, но вот теория удержания Привалова в Узле - это, я вам скажу, гениальнейшая мысль. Тут нужен артист своего дела... Да!.. И какой чертовский нюх у этого дядюшки по части психологии... Ха-ха!.. Женщины... И в женщинах знает толк, бестия!.. "Нужно настоящую женщину..." То-то вот и есть: где ее взять, эту настоящую женщину, в каком-нибудь Узле!.. Нет, это идея... Ха-ха-ха!.. Клади на ноты и разыгрывай..."
   Потягивая вино, Половодов перебирал всех известных ему женщин и девиц, которые как-то не удовлетворяли требованиям предстоящей задачи. "Нет, это все не то..." - думал Половодов с закрытыми глазами, вызывая в своей памяти ряд знакомых женских лиц... "Сестры Бахаревы, Алла, Анна Павловна, Аня Пояркова... черт знает, что это за народ: для чего они живут, одеваются, выезжают, - эти жалкие создания, не годные никуда и ни на что, кроме замужества, которым исчерпываются все их цели, надежды и желания. Тьфу!.. Разве в состоянии их птичьи головки когда-нибудь возвыситься до настоящей идеи, которая охватывает всего человека и делает его своим рабом. Привалов, кажется, ухаживает за старшей Бахаревой, но из этого едва ли что-нибудь выйдет, потому что он явился немного поздно для этого в Узел... Вот Зося Ляховская, та, конечно, могла выполнить и не такую задачу, но ее просто немыслимо привязать к такому делу, да притом в последнее время она какая-то странная стала, совсем кислая". "А может быть, Зося еще пригодится когда-нибудь, - решил Половодов про себя, хрустя пальцами. - Только вот это проклятое девичество все поперек горла стоит". Дальше Половодов задумался о дамах узловского полусвета, но здесь на каждом шагу просто была мерзость, и решительно ни на что нельзя было рассчитывать. Разве одна Катя Колпакова может иметь еще временный успех, но и это сомнительный вопрос. Есть в Узле одна вдова, докторша, шустрая бабенка, только и с ней каши не сваришь. "Ну, да это пустяки: было бы болото - черти будут, - утешал себя Половодов; он незаметно для себя пил вино стакан за стаканом и сильно опьянел. - А вот дядюшка - это в своем роде восьмое чудо света... Ха-ха-ха!.. Перл..."
   Половодов, припоминая смешного дядюшку, громко хохотал и вслух разговаривал сам с собой. Такая беседа один на один и особенно странный смех донеслись даже до гостиной, через которую проходила Антонида Ивановна в белом пеньюаре из тонкого батиста.
   - Кто у барина? - спросила она лакея.
   - Никого нет-с...
   - Как никого? Я сейчас слышала, как там разговаривают и хохочут.
   - Это они одни-с...
   - Что за вздор!.. - проворчала Антонида Ивановна и отправилась сама в кабинет.
   - Можно войти? - спросила она, приотворяя слегка дверь.
   - Можно, можно...
   Антонида Ивановна вошла, оглядела пустой кабинет и только теперь заметила на себе пристальный мутный взгляд мужа.
   - Кто это здесь сейчас разговаривал и хохотал? - довольно строго спросила она мужа.
   - Да я, Тонечка... Ох-ха-ха!.. Уморил меня этот... этот дядюшка... Представь себе...
   - По этому случаю, вероятно, ты и нарезался, как сапожник?..
   Пока Антонида Ивановна говорила то, что говорят все жены подгулявшим мужьям, Половодов внимательно рассматривал жену, ее высокую фигуру в полном расцвете женской красоты, красивое лицо, умный ленивый взгляд, глаза с поволокой. Право, она была красива сегодня, и в голове Половодова мелькнула собственная счастливая мысль: чего искать необходимую для дела женщину, когда она стоит перед ним?.. Да, это была та самая женщина, о которой он сейчас думал. Белый пеньюар Антониды Ивановны у самой шеи расстегнулся на одну пуговицу, и среди рюша и прошивок вырезывался легкими ямочками конец шеи, где она срасталась с грудью; только на античных статуях бывает такая лепка бюста. Половодов знал толк в пластике и любовался теперь женой глазами настоящего артиста.
   - Тонечка... женщина... - заговорил он, порываясь встать с своего горнего места.
   Антонида Ивановна полупрезрительно посмотрела на пьяного мужа и молча вышла из комнаты. Ей было ужасно жарко, жарко до того, что решительно ни о чем не хотелось думать; она уже позабыла о пьяном хохотавшем муже, когда вошла в следующую комнату.
  
  

VIII

  
   После своего визита к Половодову Привалов хотел через день отправиться к Ляховскому. Не побывав у опекунов, ему неловко было ехать в Шатровские заводы, куда теперь его тянуло с особенной силой, потому что Надежда Васильевна уехала туда. Эта последняя причина служила для Привалова главной побудительной силой развязаться поскорее с неприятным визитом в старое приваловское гнездо.
   Часов в десять утра Привалов был совсем готов и только выжидал еще полчаса, чтобы ехать прямо к Половодову. Когда он уже надевал перчатки, в комнату ворвался Виктор Васильич в своей табачной визитке.
   - Ну, вот и отлично! - обрадовался молодой человек, оглядывая Привалова со всех сторон. - Значит, едем? Только для чего ты во фрак-то вытянулся, братец... Испугаешь еще добрых людей, пожалуй. Ну, да все равно, едем.
   - Да куда едем-то? - удивился Привалов.
   - Как куда? Вот это мило с твоей стороны... Целая неделя прошла, а он и глаз не кажет, да еще спрашивает: "куда!" Эх, ты... Ну, да я на тебя не сержусь, а приехал специально за тобой потому, что послала мамка. А то бы мне наплевать на тебя совсем... Ей-богу! Дуйся, как мышь на крупу... Экая важность, что тятенька тебе голову намылил: ведь я не сержусь же на него, что он мне и на глаза не велел к себе показываться. Нисколько. А почему? Отец, конечно, умный человек, поумнее нас с тобой; если разобрать, так он все-таки старик, да еще и больной старик... То-то вот ты и есть Еруслан Лазаревич! Мама ждала-ждала, а потом и послала за тобой. "Уж не болен ли, говорит, Сереженька с дороги-то, или, может, на нас сердится..." А я ей прямо так и сказал: "Вздор, за задние ноги приволоку тебе твоего Сереженьку..." Нет, кроме шуток, едем поскорее, мне, право, некогда.
   - Я и сам думал заехать к вам.
   - Ну, брат, не ври, меня не проведешь, боишься родителя-то? А я тебе скажу, что совершенно напрасно. Мне все равно, какие у вас там дела, а только старик даже рад будет. Ей-богу... Мы прямо на маменькину половину пройдем. Ну, так едешь, что ли? Я на своей лошади за тобой приехал.
   - С удовольствием.
   - Только сними свой фрак, а то всех на сомнение наведешь: чучело чучелом в своем фраке. Ты уж меня извини...
   Привалов переменил фрак на сюртук и все время думал о том, что не мистифицирует ли его Виктор Васильич.
   - А я тебе вот что скажу, - говорил Виктор Васильич, помещаясь в пролетке бочком, - если хочешь угодить маменьке, заходи попросту, без затей, вечерком... Понимаешь - по семейному делу. Мамынька-то любит в преферанс сыграть, ну, ты и предложи свои услуги. Старуха без ума тебя любит и даже похудела за эти дни.
   - Я на днях уезжаю на заводы, - заметил Привалов, когда они уже подъезжали к бахаревскому дому.
   - Вздор! Зачем тебе туда? Надя была там и может тебе рассказать, что все обстоит благополучно... Обожди с месяц, а там я с тобой могу вместе ехать.
   - Разве Надежда Васильевна вернулась?
   - Конечно, вернулась... Не буду же я тебя обманывать.
   Марья Степановна встретила Привалова со слезами на глазах и долго пеняла ему, зачем он забыл их.
   - Ну, к отцу не хочешь ехать, ко мне бы заглянул, а уж я тут надумалась о тебе. Кабы ты чужой был, а то о тебе же сердце болит... Вот отец-то какой у нас: чуть что - и пошел...
   - Я ни в чем не обвиняю Василия Назарыча, - говорил Привалов, - и даже не думал обидеться на него за наш последний разговор. Но мне, Марья Степановна, было слишком тяжело все это время...
   - Знаю, что тяжело, голубчик. Тебе тяжело, а мне вдвое, потому что приехал ты на родную сторону, а тебя и приголубить некому. Вот нету матери-то, так и приласкать некому... Бранить да началить всегда мастера найдутся, а вот кто пожалеет-то?
   Эти простые слова растрогали Привалова, и он с особенным чувством поцеловал руку у доброй старухи. Прежнее теплое чувство охватило его, и он опять был не один, как за несколько минут перед этим. Половина Марьи Степановны на этот раз показалась ему особенно уютной - все в ней дышало такой патриархальной простотой, начиная со старинной мебели и кончая геранью на окнах. Привалов невольно припомнил обстановку Агриппины Филипьевны и Половодова, где все дышало фальшивой официальной роскошью, все было устроено напоказ.
   - А ведь я чего не надумалась здесь про тебя, - продолжала Марья Степановна, усаживая гостя на низенький диванчик из карельской березы, - и болен-то ты, и на нас-то на всех рассердился, и бог знает какие пустяки в голову лезут. А потом и не стерпела: дай пошлю Витю, ну, и послала, может, помешала тебе?
   - Нет, зачем же...
   - У Ляховского-то тогда был?
   - Нет.
   - Я так и думала: до Ляховского ли. Легкое ли место, как отец-то наш тогда принял тебя... Горяч он стал больно: то ли это от болезни его, или годы уж такие подходят... не разберу ничего.
   Досифея подала самовар и радостно замычала, когда Привалов заговорил с ней. Объяснив при помощи знаков, что седой старик с большой бородой сердится, она нахмурила брови и даже погрозила кулаком на половину Василия Назарыча. Марья Степановна весело смеялась и сквозь слезы говорила:
   - Ну, ну, Досифеюшка, не сердись... Нам наплевать на старика с седой бородой; он сам по себе, мы сами по себе. - Но немая не унималась и при помощи мимики очень красноречиво объясняла, что седой старик и Костю не любит, что он сердитый и нехороший. Марья Степановна заварила чай в старинном чайнике с какими-то необыкновенными цветами и, расставляя посуду, спрашивала:
   - А ты у Половодова-то был?
   - Да, был на днях.
   - Весело было, чай? Ведь он ух какой краснобай и дошлый-предошлый, даром что на селедку походит... И жену видел?
   - И жену видел.
   - Приглянулась?
   - Д-да... очень красивая женщина. Впрочем, я хорошенько не рассмотрел ее.
   - Уж не ври, пожалуйста, - с улыбкой заметила старушка и посмотрела на Привалова прищуренными глазами; она хотела по выражению его лица угадать произведенное на него Антонидой Ивановной впечатление. "Врет", - решила она про себя, когда Привалов улыбнулся.
   Антонида Ивановна, по мнению Бахаревой, была первой красавицей в Узле, и она часто говорила, покачивая головой: "Всем взяла эта Антонида Ивановна, и полнотой, и лицом, и выходкой!" При этом Марья Степановна каждый раз с коротким вздохом вспоминала, что "вот у Нади, для настоящей женщины, полноты недостает, а у Верочки кожа смуглая и волосы на руках, как у мужчины".
   - Ну рассказывай, чем тебя угощала Антонида-то Ивановна, - допрашивала старушка своего гостя.
   Привалов рассказал, как умел, про половодовский обед.
   - В саду обедали-то, говоришь?
   - В саду...
   - Это уж, видно, твоему поверенному жарко стало... Уж и нашел себе поверенного, нечего сказать!..
   - А чем он плох, Марья Степановна?
   - Да я его не хаю, голубчик, может, он и хороший человек для тебя, я так говорю. Вот все с Виктором Васильичем нашим хороводится... Ох-хо-хо!.. Был, поди, у Веревкиных-то?
   - Был. Заезжал с Николаем Иванычем, чтобы вместе ехать к Половодову.
   - Так... Когда вот я про этих Веревкиных вспомню, чудно мне делается: в кого у них детки уродились. Мать - немка, хоть и говорит с Хиной по-французскому; отец на дьячка походит, а вот - взять хоть ту же Антониду Ивановну, - какую красоту вырастили!.. Или тоже взять Николая Иваныча: издалека на него поглядеть - так чисто из нашего купеческого звания паренек, ей-богу!.. Только я его боюсь, твоего поверенного: как вытаращит глаза на тебя, запыхтит... Больно уж, говорят, дерзко он суд ведет, ну, и тоже такая гуляка, что не приведи истинный Христос. Ты, смотри, не больно с ним путайся.
   За чайным столом скоро собралась вся семья. Надежда Васильевна показалась сегодня Привалову особенно веселой. Она рассказывала о своей поездке в Шатровский завод, о том, как Костя ждет Привалова, и т.д. Виктор Васильич и Верочка по обыкновению дурачились, несмотря на самые строгие взгляды Марьи Степановны.
   - Мы вместе с Сергеем Александрычем поедем в Шатрово, - заявлял Виктор Васильич.
   - Левизором, что ли? - насмешливо спрашивала Марья Степановна. - То-то, поди, Костя соскучился по тебе, ждет не дождется...
   - Нужно еще сначала спросить Сергея Александрыча, возьмет ли он тебя с собой, - добавила Верочка, гремя чайной ложкой.
   - Ну, ты, радуга, разве можешь что-нибудь понимать? - огрызался Виктор Васильич.
   Чтобы окончательно развеселить собравшееся за чаем общество, Виктор Васильич принялся рассказывать какой-то необыкновенный анекдот про Ивана Яковлича и кончил тем, что Марья Степановна не позволила ему досказать все до конца, потому что весь анекдот сводился на очень пикантные подробности, о которых было неудобно говорить в присутствии девиц.
   - Ну, не буду, не буду... - согласился Виктор Васильич. - Я как-нибудь после Сергею Александрычу доскажу одному. Где эти кислые барышни заведутся, и поговорить ни о чем нельзя. Вон Зося, так ей все равно: рассказывай, что душе угодно.
   - Да не ври ты, ради истинного Христа, - упрашивала Марья Степановна. - Так она тебя и стала слушать! Не из таких девка-то, с ней говори, да откусывай...
   - Мама, да Зося никогда и не говорит с Витей, - вмешалась в разговор Верочка. - Ведь он ей только подает калоши да иногда сбегает куда-нибудь по ее поручению...
   - А ты когда же это к Ляховскому-то поедешь? - обратилась Марья Степановна к Привалову. - Долго уж больно что-то собираешься... Тоже вот на заводы не едешь.
   - Тихий воз будет на горе, - с улыбкой отвечал Привалов.
  
  

IX

  
   - Ужо заходи как-нибудь вечерком, - говорила Привалову Марья Степановна, когда он уходил.

Другие авторы
  • Дорошевич Влас Михайлович
  • Никитин Иван Саввич
  • Голиков Владимир Георгиевич
  • Зотов Владимир Рафаилович
  • Тургенев Иван Сергеевич
  • Франко Иван Яковлевич
  • Мещевский Александр Иванович
  • Щеголев Павел Елисеевич
  • Мандельштам Исай Бенедиктович
  • Гельрот Михаил Владимирович
  • Другие произведения
  • Тредиаковский Василий Кириллович - Статьи
  • Горький Максим - Предисловие к книге "Первая боевая организация большевиков 1905-1907 гг."
  • Бем Альфред Людвигович - Правда прошлого
  • Вейнберг Петр Исаевич - Виланд Христофор-Мартин
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Пушкин
  • Энгельгардт Михаил Александрович - Николай Пржевальский. Его жизнь и путешествия
  • Куприн Александр Иванович - Наталья Давыдовна
  • Андерсен Ганс Христиан - Дикие лебеди
  • Решетников Федор Михайлович - С. Залыгин. О Федоре Михайловиче Решетникове
  • Жуковский Василий Андреевич - Н. Литвинова. Любовь моя безгрешна
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 164 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа