Главная » Книги

Мамин-Сибиряк Д. Н. - Хлеб, Страница 17

Мамин-Сибиряк Д. Н. - Хлеб


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

.. На, слушай, Галактион пробовал что-то говорить, но разговор не вязался. И гость и хозяин молчали Луковников поднялся, прошелся по комнате, разгладил седую бороду и проговорил как-то в упор:
   - Что, Галактион Михеич, худо?.. То-то вот и есть. И сказал себе человек: наполню житницы, накоплю сокровища. Пей, душа, веселись!.. Так я говорю? Эх, Галактион Михеич! Ведь вот умные люди, до всего, кажется, дошли, а этого не понимают.
   - А разве виноват человек, если он не понимает, Тарас Семеныч?
   - Кругом виноват... На то ему дан разум, - не ум, а разум. Богатство - это нож... Им можно много хорошего сделать, а делают больше зла... да.
   - Опять-таки, Тарас Семеныч, и злой человек себе худа не желает... Все лучше думает сделать.
   - Да, для себя... По пословице, и вор богу молится, только какая это молитва? Будем говорить пряменько, Галактион Михеич: нехорошо. Ведь я знаю, зачем ты ко мне-то пришел... Сначала я, грешным делом, подумал, что за деньгами, а потом и вижу, что совсем другое.
   - Да, другое, - откликнулся Галактион, точно эхо. - Сегодня вот детей к тетке Агнии свез.
   - И будешь возить по чужим дворам, когда дома угарно. Небойсь стыдно перед детьми свое зверство показывать... Вот так-то, Галактион Михеич! А ведь они, дети-то, и совсем большие вырастут. Вырасти-то вырастут, а к отцу путь-дорога заказана. Ах, нехорошо!.. Жену не жалел, так хоть детей бы пожалел. Я тебе по-стариковски говорю... И обидно мне на тебя и жаль. А как жалеть, когда сам человек себя не жалеет?
   - А как вы думаете, Тарас Семеныч, бывают на свете проклятые люди? Так, от рождения?..
   Луковников хотел что-то ответить, но в этот момент вошла Устенька сказать, что чай готов. Она очень удивилась, когда увидала Галактиона, и раскланялась с ним издали.
   - Чай готов, папа.
   - Что же, дело хорошее. Пойдем, Галактион Михеич.
   Галактион тоже смутился. Он давно не видал Устеньки. Теперь это была совсем взрослая девушка, цветущая и с таким смелым лицом. В столовой несколько времени тянулась самая неловкая пауза.
   - Галактион Михеич, я сегодня видела ваших детей, - заговорила первой Устенька. - Девочка такая милая и мальчик...
   - Да? - спросил Галактион, не понимая. - Ах, да, дети!..
   Наступила опять пауза. Устенька упорно отмалчивалась и старалась не смотреть на гостя, а потом торопливо выпила свою чашку и вышла.
   - Ты вот что, Галактион Михеич, - заговорил Луковников совсем другим тоном, точно старался сгладить молодую суровость дочери. - Я знаю, что дела у тебя не совсем... Да и у кого они сейчас хороши? Все на волоске висим... Знаю, что Мышников тебя давит. А ты вот как сделай... да... Ступай к нему прямо на дом, объясни все начистоту и... одним словом, он тебе все и устроит.
   - Мышников?
   - Да, Мышников. Уж я-то его вот как хорошо знаю.
  
  

VI

  
   Когда Галактион ушел, Устенька напала на отца с необыкновенным азартом.
   - Папа, я решительно не понимаю, как ты можешь принимать таких ужасных людей, как этот Колобов. Он заколотил в гроб жену, бросил собственных детей, потом эта Харитина, которую он бьет... Ужасный, ужасный человек!.. У Стабровских его теперь не принимают... Это какой-то дикарь.
   - И я его тоже не хвалю... да. А мне его жаль. Ведь умница и характер - железо. Только как-то вся жизнь у него вверх дном. Одним словом, несчастный человек.
   - Он? Несчастный?
   - Совсем несчастный! Чуть-чуть бы по-другому судьба сложилась, и он бы другой был. Такие люди не умеют гнуться, а прямо ломаются. Тогда много греха на душу взял старик Михей Зотыч, когда насильно женил его на Серафиме. Прежде-то всегда так делали, а по нынешним временам говорят, что свои глаза есть. Михей-то Зотыч думал лучше сделать, чтобы Галактион не сделал так, как брат Емельян, а оно вон что вышло.
   - И Михей Зотыч тоже дрянной. Ведь это он мельницы свои сжег?
   - Ну, это еще неизвестно, Устенька. Могли и сами сгореть. Мало ли что зря болтают.
   - Ты, папа, всегда и всех защищаешь, а так нельзя.
   - Поживешь с мое, так и сама будешь то же говорить. Мудрено ведь живого человека судить... Взять хоть твоего Стабровского: он ли не умен, он ли не хорош у себя дома, - такого человека и не сыщешь, а вышел на улицу - разбойник... Без ножа зарежет. Вот тут и суди.
   Для такой философии у Луковникова было достаточно материала. Особенно в последнее время пошатнулся народ, и совсем не разберешь, где кончается хороший человек и где начинается дурной. Да и вообще кругом делалось бог знает что. Не заметишь, как и сам попадешь в негодяи. Раздумывая о самом себе, Луковников приходил именно к такому заключению. Его дела с вальцовой мельницей затягивались в какой-то проклятый узел. Все операции давно вышли из всяких предварительных смет и намеченных бюджетов. Сама по себе мельница стоила около трехсот тысяч, затем около семисот тысяч требовалось ежегодно на покупку зерна, а самое скверное было то, что готовый товар приходилось реализовать в рассрочку, что составляло еще около полумиллиона рублей. Около дела таким образом сосредоточивался в общей сложности капитал в полтора миллиона рублей. Таких денег налицо у Луковникова не было, и добрую половину приходилось добывать в кредит. Обороты этих трех капиталов, которые представляла собой мельница, зерно и готовый товар, шли с неравномерной скоростью, и трудно было подводить общий торговый баланс. Иногда каких-нибудь две недели стоили десятков тысяч, потому что все хлебное дело постепенно перешло в какую-то азартную игру. Рвал куши тот, кто умел поймать момент. Кроме того, в верховьях Ключевой выстроены были две новых вальцовых мельницы, представлявших очень опасную конкуренцию как при закупке зерна, так и при сбыте крупчатки. На рынок выдвигались страшные капиталы, которые беспощадно давили хлебную мелюзгу, как крупные хищники давят хлебных мышей. Сплетались тысячи условий, которые трудно было предугадать, и выдвигались с каждым годом всё новые.
   Особенно характерен был для хлебного дела прошлый год, когда в полосе Зауралья, прилегавшей к горам, случился недород благодаря дождливому лету. Произошла крупная игра на хлеб степной полосы. Скупались миллионные партии, и мелкотравчатые мельники, как старик Колобов, остались совсем без зерна. Нечего было молоть. Шла именно игра, спекуляция с миллионным риском, а не обыкновенное промышленное дело. Тут выяснился в первый раз роковой вопрос, что золотое дно, каким до сих пор считалось Зауралье, не может обеспечивать равномерно хлебом работу всех мельниц. До сих пор рынок пополнялся из старых крестьянских запасов, а сейчас их уже не было, и приходилось жить одним годом. Производитель зерна жил от одной осени до другой и весь находился в полной зависимости от одного урожая. Этого раньше не было.
   Окончательно достукала зауральского мужика только что открытая Уральская железная дорога. Это открытие совпало с неурожаем в Поволжье, и зауральский хлеб полился широкою волной в далекую Россию. От этой операции нажились главным образом верховые мельники, стоявшие в самом горле, то есть у железной дороги. Они сбыли миллионные партии и нажили целые состояния. Мельница Луковникова тоже работала отлично, хотя и в менее выгодных условиях, проигрывая на летней перевозке гужом, - верховые мельники подвезли зерно по дешевой зимней дороге. Особенно один случай остался в памяти Луковникова как зловещий признак. Он еще с осени законтрактовал партию в тридцать тысяч мешков дешевого сибирского хлеба, которую Галактион обязался доставить на своих пароходах в Тюмень. Весна вышла неопределенная, и по официальным бюллетеням об урожае трудно было судить, что еще будет. В общем ожидался средний урожай, и цены на муку не поднимались. Луковников задержал партию на всякий случай, выжидая цену. Наступил июнь, а цены не поднимались. Тогда Луковников послал в Рыбинск своего доверенного и запродал всю партию чуть не за свою цену. Но не прошло двух недель, как цена сразу поднялась на два рубля с мешка, - другими словами, подожди он две недели, и это дало бы шестьдесят тысяч чистого барыша. Одним словом, шла самая отчаянная игра, и крупные мельники резались не на живот, а на смерть. Две-три неудачных операции разоряли в лоск, и миллионные состояния лопались, как мыльные пузыри. А тут еще помогал банк, закрывая кредит пошатнувшимся фирмам и увеличивая ссуды тем, которые и без этой помощи шли в гору.
   Естественным результатом такого обострившегося порядка вещей было то, что по Ключевой началось оплошное разорение средней величины мельников, как старик Колобов. Это были жертвы даже не конкуренции, а биржевой игры на хлеб. У них был отнят и зерновой рынок, и кредит, и заперт семью печатями оптовый сбыт. Кое-кто еще держался, торгуя по мелочам, но в общем дело было конченное. Вопрос теперь заключался в том, что будет с полсотней крупчаточных мельниц, построенных на Ключевой. Первую мельницу-крупчатку поставил старик Колобов, и он же показал выход, когда застраховал две новых мельницы и сжег их. Это точно послужило сигналом. Мельничные пожары начали из года в год повторяться с математическою точностью, так что знатоки дела вперед предсказывали, чьи теперь мельницы должны были гореть. И обреченные мельницы в указанный срок загорались.
   Разъезжая по своим делам по Ключевой, Луковников по пути завернул в Прорыв к Михею Зотычу. Но старика не было, а на мельнице оставались только сыновья, Емельян и Симон. По первому взгляду на мельницу Луковников определил, что дела идут плохо, и мельница быстро принимала тот захудалый вид, который говорит красноречивее всяких слов о внутреннем разрушении.
   - Ну, как вы тут поживаете, Емельян Михеич? - спрашивал гость.
   - А ничего... Помаленьку.
   - Чего тут помаленьку! - вступился не утерпевший Симон. - Совсем конец приходит, Тарас Семеныч... Тятенька-то забрал все деньги за сгоревшие мельницы и ушел с ними в скиты, а мы вот тут и выворачивайся, как знаешь.
   - Слышал, слышал, - уклончиво ответил Луковников. - Что же, надо терпеть, пока молоды. Под старость будет зато легче.
   - А я уйду, как сделал Галактион... Вот и весь разговор. Наймусь куда-нибудь в приказчики, Тарас Семеныч, а то буду арендовать самую простую раструсочную мельницу, как у нашего Ермилыча. У него всегда работа... Свое зерно мужички привезут, смелют, а ты только получай денежки. Барыши невелики, а зато и убытков нет. Самое верное дело...
   - Правильно, Симон Михеич. Это точно... да. Вот и нашим вальцовым мельницам туго приходится... А Ермилыча я знаю. Ничего, оборотистый мужичонко и не любит, где плохо лежит. Только все равно он добром не кончит.
   - Все мы плохо кончим... На людях и смерть красна.
   Луковникову нравился этот молодой задор Симона. Вот так же Устенька любит спорить... Да, малому трудненько было жить на разоренной мельнице ни у чего. И жаль, и помочь нечем.
   - И Галактиону не сладко приходится, - сказал Луковников, чтобы утешить чем-нибудь Симона. - Даже и совсем не сладко.
   - Все-таки Галактион у своего дела, Тарас Семеныч. Сам большой, сам маленький... А мы с Емельяном, как говорится, ни к шубе рукав.
   - А тятеньку-то забыл? Он теперь за всех в скитах своих вот как молится... Не ропщи, молодец.
   Проезжая мимо Суслона, Луковников завернул к старому благоприятелю попу Макару. Уже в больших годах был поп Макар, а все оставался такой же. Такой же худенький, и хоть бы один седой волос. Только с каждым годом старик делался все ниже, точно его гнула рука времени. Поп Макар ужасно обрадовался дорогому гостю и под руку повел его в горницы.
   - Вот уж угодил, можно оказать... - бормотал он. - Редкий гость, во-первых, а во-вторых...
   Поповский язык точно замерз. Поп Макар придержал гостя и шепотом сообщил:
   - А ведь там у меня того... значит, в горнице-то, нечестивый Ахав сидит.
   - Какой Ахав?
   - А Полуянов? Вместе с мельником Ермилычем приехал, потребовал сейчас водки и хвалится, что засудит меня, то есть за мое показание тогда на суде. Мне, говорит, нечего терять... Попадья со страхов убежала в суседи, а я вот сижу с ними да слушаю. Конечно, во-первых, я нисколько его не боюсь, нечестивого Ахава, а во-вторых, все-таки страшно...
   "Нечестивый Ахав" действительно сидел в поповской горнице, весь красный от выпитой водки. Дорожная котомка и палка лежали рядом на стуле. Полуянов не расставался с своим ссыльным рубищем, щеголяя своим убожеством. Ермилыч тоже пил водку и тоже краснел. Неожиданное появление Луковникова немного всполошило гостей, а Ермилыч сделал движение спрятать бутылку с водкой.
   - Не тронь... - остановил Полуянов. - Сие посох страннический.
   По Зауралью Луковников слыл за миллионера, а затем он был уже четвертое трехлетие городским головой. Вообще именитый человек, и Ермилыч трепетал.
   - Здравствуйте, господа, - просто поздоровался Луковников. - Как это ты сюда попал, Илья Фирсыч?
   - Я-то? А даже очень просто... Пешком пришел сказать вот попу Макару и Ермилычу, что окручу их в бараний рог... да. Я не люблю исподтишка, а прямо действую.
   - Не прежние времена, Илья Фирсыч, чтобы рога-то показывать, - ответил пап Макар, на всякий случай отступая к стенке. - Во-первых...
   - Что-о? - зарычал Полуянов. - Да я... я... я вот сейчас выпью рюмку водки... а. Всех предупреждаю... Я среди вас, как убогий Лазарь, хуже, - у того хоть свое собственное гноище было, а у меня и этого нет.
   - Богатство тоже к рукам, Илья Фирсыч, - заметил Луковников, подсаживаясь к столу. - И голова к месту, и деньги к рукам... Да и считать в чужих карманах легче, чем в своем.
   - Х-ха! - замялся Полуянов. - А вот я в свое время отлично знал, какие у кого и в каких карманах деньги были. Знал-с... и все меня трепетали. Страх, трепет и землетрясенье...
   - Да будет тебе... - останавливал его Ермилыч.
   - Что-о?
   - В самом деле, довольно, - заговорил Луковников. - В самом деле, никому не страшно. Да как-то оно и нехорошо: вон в борода седая, а говоришь разные пустые слова. Прошлого не воротишь.
   - Нет, постойте... Вот ты, поп Макар, предал меня, и ты, Ермилыч, и ты, Тарас Семеныч, тоже... да. И я свою чашу испил до самого дна и понял, что есть такое суета сует, а вы этого не понимаете. Взгляните на мое рубище и поймете: оно молча вопиет... У вас будет своя чаша... да. Может быть, похуже моей... Я-то уж смирился, перегорел душой, а вы еще преисполнены гордыни... И первого я попа Макара низведу в полное ничтожество. Слышишь, поп?
   - Ох, слышу!.. Пил бы уж ты лучше свою водку, Илья Фирсыч, да прилег отдохнуть.
   - Не понравилось? Х-ха!.. Не любите? Х-ха! Не согласны? Х-ха!..
   Запас энергии Полуянова вдруг исчез, он уже машинально выпил залпом две рюмки и заснул тут же на диване.
  
  

VII

  
   Из своей "поездки по уезду" Полуянов вернулся в Заполье самым эффектным образом. Он подкатил к малыгинскому дому в щегольском дорожном экипаже Ечкина, на самой лихой почтовой тройке. Ечкин отнесся к бывшему исправнику решительно лучше всех и держал себя так, точно вез прежнего Полуянова.
   - Вот не ожидал... да... - откровенно удивлялся Полуянов. - Прежние-то дружки смотреть не хотят, два пальца подают, а то я прямо отвертываются... да. Только в несчастии узнаешь людей.
   - И все по-своему правы, Илья Фирсыч, - объяснял Ечкин. - Ведь все люди, если разобрать, одинаковы, потому что все - мерзавцы.
   - Именно!
   - Поэтому истинный философ никогда не огорчается... Вот посмотрите на меня: чего я не перенес? Каких гадостей про меня не говорили? А я все терплю и переношу.
   - Именно!.. И я тоже много испытал, Борис Яковлич... Царствовал, можно оказать, а сейчас яко Иов многострадальный... Претерпел, можно сказать, до конца. И не ропщу... Только вот проклятого попа извести, и конец всему делу.
   Харитон Артемьич, ждавший возвращения Полуянова с детским нетерпением, так и ахнул, когда увидел, как он приехал в одном экипаже с Ечкиным. Что же это такое? Обещал засудить Ечкина, а сам с ним по уезду катается...
   - Ты это что, Илья Фирсыч? Никак совсем сбесился? - накинулся старик на Полуянова. - Обещал судиться с Ечкиным, а сам...
   - Погоди, старче, гусей по осени считают.
   - Да ты мне не заговаривай зубов! Мне ведь на свои глаза свидетелей не надо... Ежели ты в других зятьев пойдешь, так ведь я и на тебя управу найду. Я, брат, теперь все равно, как медведь, которого из берлоги подняли.
   - А ты не сказывай никому... Сказанное слово серебряное, а не сказанное - золотое. Так я говорю? А потом, как ты полагаешь, ежели, например, этот самый Ечкин мне место предлагает? Да-с.
   - Место? О-хо-хо!.. На подсудимую скамью вместо себя али в острог? О нем давно острог-то плачет.
   - Да ты слушай: настоящее место. Он будет в Заполье железную дорогу строить, а я смотрителем.
   - Друг на дружку будете смотреть да любоваться? Ох, прокураты!
   - Ну, ладно... Смеется последний, как говорят французы. Понимаешь, ведь это настоящий пост: смотритель Запольской железной дороги. Чуть-чуть поменьше министра... Ты вот поедешь по железной дороге, а я тебя за шиворот: стой! куда?
   - Ох, уморил!.. Ох, смертынька!.. Вам надо с Ечкиным тиятр открывать да представление представлять. Ох, животики надорвали!
   Полуянов даже обиделся. Ечкин действительно предложил ему место на будущей железной дороге, и он с удовольствием согласился послужить. Что же, он еще в силах и может быть полезным, особенно где требуется порядок. Его, брат, не проведут... Х-ха! Полуянова проверти, - нет, еще такой шельмы не родилось на белый свет. С другой стороны, Полуянов и не нуждался даже в этом месте, а принимал его просто по дружбе. У него и других мест достаточно. Сделайте милость, дела всякого сколько угодно. Во-первых, Замараев предлагает в своей кассе место бухгалтера потом Харченко предлагает в газете работать.
   Харченко действительно имел виды на Полуянова, - он теперь на всех людей смотрел с точки зрения завзятого газетчика. Мир делился на две половины: людей, нужных для газеты, и - людей бесполезных.
   - Голубчик, ведь вы для нас настоящий клад, - уверял он Полуянова. - Ведь никто не знает так края, как вы.
   - Да, немножко знаю... С завязанными глазами пройду пять уездов.
   - И по истории у вас много есть интересных фактов.
   - Чего лучше: сам история с географией.
   Выбор между этими предложениями было сделать довольно трудно, а тут еще тяжба Харитона Артемьича да свои собственные дела с попом Макаром и женой. Полуянов достал у Замараева "законы" и теперь усердно зубрил разные статьи. Харитон Артемьич ходил за ним по пятам и с напряжением следил за каждым его шагом. Старика охватила сутяжническая горячка, и он наяву бредил будущими подвигами.
   - Мне бы только начать, - мечтал он, - а там уж я и сам как-нибудь изловчился бы.
   - Ну, это, брат, дудки! - огорошивал Полуянов. - Какие тебе законы, когда ты фамилию свою с грехом подписываешь?
   - А я словесно.
   - Нет, твоей словесности не требуется, а надо все по форме.
   - Ох, уж эта мне форма!.. Зарез. Все по форме меня надували, а зятья лучше всех... Где же правда-то? Ведь есть же она, матушка? Меня грабят по форме, а я должен молчать... Нет, шалишь!
   Полуянов мог только улыбаться, слушая этот бред, подводимый им под рубрику "покушений с негодными средствами". Он вообще усвоил себе постепенно покровительственный тон, разговаривая с Харитоном Артемьичем, как говорят с капризничающими детьми. Чтоб утешить старика, Полуянов при самой торжественной обстановке составлял проекты будущих прошений, жалоб и разных докладных записок.
   - Ты у меня, как волчий зуб, - льстил Харитон Артемьич, благоговея перед искусством зятя, - да... Ох, ежели бы да меня учить, - сколько во мне этой самой злости!.. Прямо бери и сади на цепь.
   - Тут злостью ничего не возьмешь. Пусти тебя в суд, ты первым бы делом всех обругал.
   - Ох, обругал бы!.. А там хоть расколи на части... Только бы сердце сорвать.
   - Вот то-то и есть. Какой же ты адвокат? Тебе оглоблю надо дать в руки, а не закон.
   Никогда еще у Полуянова не было столько работы, как теперь. Даже в самое горячее время исправничества он не был так занят. И главное - везде нужен. Хоть на части разрывайся. Это сознание собственной нужности приводило Полуянова в горделивое настроение, и он в откровенную минуту говорил Харитону Артемьичу:
   - Без меня, брат, как без поганого ведра, тоже не обойдешься... И тут нужен, и там нужен, и здесь нужен. Вот тебе и лишенный особенных прав и преимуществ... Х-ха!.. Вот только не знаю, куда окончательно пристроиться.
   - А ты не разбегайся, - советовал Харитон Артемьич. - Ломи в одну точку, и шабаш. Значит, накаливай по одному месту.
   - Не беспокойся, охулки на руку не положим.
   - То-то... Первое дело, будем добывать проклятого писаря, а там закорчим и других.
   Полуянов долго не решался сделать окончательный выбор деятельности, пока дело не решилось само собой. Раз он делал моцион перед обедом, - он приобретал благородные привычки, - и увидел новую вывеску на новом доме: "Главное управление Запольской железной дороги". Полуянов остановился, протер глаза, еще раз перечитал вывеску и сказал всего одно слово:
   - Эге!
   На другой день он, одетый с иголочки во все новое, уже сидел в особой комнате нового управления за громадным письменным столом, заваленным гроссбухами. Ему нравилась и солидность обстановки и какая-то особенная деловая таинственность, а больше всего сам Ечкин, всегда веселый, вечно занятый, энергичный и неутомимый. Одна квартира чего стоила, министерская обстановка, служащие, и все явилось, как в сказке, по щучьему веленью. В первый момент Полуянов даже смутился, отозвал Ечкина в сторону и проговорил:
   - А я думаю, Борис Яковлич, очки себе купить... дымчатые, в золотой оправе... да.
   - Разве у вас глаза слабы?
   - Нет... Но в очках как-то солиднее. Стабровский носит очки, Мышников, - одним словом, все серьезные люди.
   - Отчего ж, можно и очки, - милостиво согласился Ечкин, думавший совсем о другом. - Да, конечно, очки...
   - Купцы, и те нынче в очках ходят. Вон Евграф Огибенин... да.
   На следующий день Полуянов явился в золотых очках и даже подстриг бороду а la граф Шамбор. Нельзя, дело было слишком серьезное, и каждая мелочь имела свое значение.
   Все, знавшие Ечкина, смеялись в глаза и за глаза над его новой затеей, и для всех оставалось загадкой, откуда он мог брать денег на свою контору. Кроме долгов, у него ничего не было, а из векселей можно было составить приличную библиотеку. Вообще Ечкин представлял собой какой-то непостижимый фокус. Его новая контора служила несколько дней темой для самых веселых разговоров в правлении Запольского банка, где собирались Стабровский, Мышников, Штофф и Драке.
   - Это какое-то безумие, - говорил Мышников. - Я на месте Ечкина давно бы повесился, а он железную дорогу строить придумал.
   - Будет стеариновые свечи возить с закрытого завода, - вышучивал Штофф. - Даже можно так и назвать: стеариновая дорога...
   - Что-нибудь тут кроется, господа, - уверял Стабровский. - Я давно знаю Бориса Яковлича. Это то, что называют гением без портфеля. Ему недостает только денег, чтобы быть вполне порядочным человеком. Я часто завидую его уму... Ведь это удивительная голова, в которой фейерверком сыплются самые удивительные комбинации. Ведь нужно было придумать дорогу...
   - Да, гений... - соглашался Мышников. - Совсем нового типа гений: вексельный. Ему все равно - терять нечего... Недостает только, чтоб он объявил какую-нибудь войну.
   - Какую войну? - не понимал, по обыкновению, Драке.
   - Мало ли какую... Была же какая-то война за испанское наследство. Вот бы Ечкину примазаться в самый раз.
   Вообще банковские воротилы имели достаточно времени для подобных разговоров. Дела банка шли отлично, и банковские акции уже поднялись в цене в два с половиной раза.
   Пока банковские заправилы шутили, Ечкин неутомимо хлопотал. Он то пропадал из Заполья, то снова появлялся, точно метеор. И только один Полуянов, сохранивший чутье старого сыщика, понял, наконец, в чем дело. Ечкин, потихоньку от всех, "разрабатывал" неприступного миллионера Нагибина. Какими путями он пробрался к нему, чем заслужил доверие этого никому не верившего скряги, - оставалось неизвестно. Но Полуянов отлично знал, что по вечерам, когда стемнеет, Ечкин ездил к Нагибину, жившему на краю города, и проводил там по нескольку часов. Конечно, даром Ечкин не стал бы терять золотое время. Он, впрочем, не один раз возвращался в изнеможенном отчаянии, брал Полуянова за пуговицу его сюртука и говорил:
   - Ведь я - святой человек, Илья Фирсыч, святой по терпению... Господи, чего только я не терплю? Нет, кажется, такой глупости, которую не приходилось бы проделывать. И, ей-богу, не для себя хлопочу, а для других...
   - Глупый народ, Борис Яковлич... Ничего не понимают. Я тоже натерпелся вполне достаточно...
   - Да, да... Например, деньги - что такое деньги, когда они лежат без всякой пользы? Это все равно - если хорошенькую женщину завязать в мешок... да. Хуже: это разврат.
   - Совершенный разврат, Борис Яковлич.
   - Нужно быть сумасшедшим, чтобы не понимать такой простой вещи. Деньги - то же, что солнечный свет, воздух, вода, первые поцелуи влюбленных, - в них скрыта животворящая сила, и никто не имеет права скрывать эту силу. Деньги должны работать, как всякая сила, и давать жизнь, проливать эту жизнь, испускать ее лучами.
   - Я то же самое всегда думал, Борис Яковлич.
   Таинственные визиты Ечкина к Нагибину закончились совершенно неожиданно. Даже видавший всякие виды на своем веку Полуянов ахнул, когда Ечкин однажды утром заявил ему:
   - Илья Фирсыч, вы мне сегодня нужды... Ведь вы умеете быть шафером?
   - Случалось. Только я-то сейчас не гожусь. Шафером бывают молодые, неженатые люди, а я... гм...
   - Э, пустяки!.. Там где-то нужно что-то такое расписаться, - одним словом, глупая формальность.
   - Свидетелем могу быть.
   - Дело в следующем... да. Ведь вы знаете, что у этого миллионера Нагибина есть девица-дочь. Ей уже за тридцать... да. А ведь женщина - тоже капитал, который необходимо реализировать. Хорошо. Вы помните, что есть молодой человек Колобов, Симон? Он сидит на отцовской мельнице совсем без дела и ловит мух. Я и поехал к нему на мельницу и все объяснил. Если он женится на Нагибиной, у него будет все. Понимаете?.. Ну, конечно, молодой человек сначала ничего не понимал... Мне же пришлось ему объяснять, что ранняя молодость и женская красота в семейной жизни еще не составляют счастья, а нужно искать душу... Понимаете?.. Ломался-ломался, а я все-таки его привез и прямо к Нагибиным. Пришлось быть сватом. Без меня у них ничего бы не вышло. Так вот, будет свадьба, такая - без шуму, и вы будете свидетелем.
   Полуянов смотрел на Ечкина с раскрытым ртом, потом схватил его за руку и восторженно проговорил:
   - Борис Яковлевич... Ведь это что же такое, а? Это... это... Вам бы по-настоящему сибирским исправником быть!
  
  

VIII

  
   Мы уже сказали выше, что за время отсутствия Полуянова в Заполье было открыто земство. В соседних губерниях земские учреждения действовали уже давно и успели пережить первую горячую пору увлечений, так что запольские земцы уже не увлекались ничем. Да и контингент гласных был почти тот же, что и в думе, с прибавкой нескольких мужиков, писарей и деревенских попов, как о.Макар из Суслона. В Запольском уезде не было ни одного помещика, поэтому земство получило отчасти купеческий характер. Из новых людей выдались сразу Замараев, двоюродный брат Прасковьи Ивановны Голяшкин, повторявший, как эхо, чужие слова, Евграф Огибенин и уже известные дельцы, как Мышников, Штофф и компания. К числу новых людей можно было отнести Стабровского. Его даже выбаллотировали в председатели земской управы, но он великодушно отказался в пользу кандидата, которым был Огибенин. И здесь, как в думе, подавлял всех Мышников, но его влияние в земских делах уже не имело той силы, как в купеческой думе. В земстве составился совершенно самостоятельный кружок гласных, не зависевших от Запольского банка, и Мышников получал отпор при каждой попытке проявить свой деспотизм. Он свои неудачи теперь вымещал на Огибенине, которого преследовал по пятам. В земских делах особенную силу получила гласность. Харченко попал в число гласных и работал по земским вопросам с каким-то ожесточением. Его прочили уже в члены управы. Недостаток людей чувствовался в земстве еще больше, чем в думе, и работала небольшая кучка. Вообще деятельность земства проявила себя с очень хорошей стороны, а главное - дело шло совершенно независимо от всяких посторонних влияний.
   Деятельность этого нового земства главным образом выразилась в развитии народного образования. В уезде школы открывались десятками, а в больших селах, как Суслон, были открыты по две школы. Пропагандировал школьное дело Харченко, и ему даже предлагали быть инспектором этих школ, но он отказался. Газета, типография и библиотека отнимали почти все время, а новых помощников было мало, да и те были преимущественно женщины, как Устенька.
   - Было бы дело, а люди будут, - уверенно повторял Харченко.
   По земским делам Харченко особенно близко сошелся со стариком Стабровским. Этому сближению много способствовала Устенька. Она знала, что Стабровский увлекается земством и в качестве влиятельного человека может быть очень полезен. Вышла довольно комичная сцена первого знакомства.
   - Мы с вами враги по части банковских и винокуренных дел, - откровенно объяснил Стабровский, - но думаю, что будем друзьями в земстве.
   - Это будет видно.
   - Я почти уверен... Здесь наши интересы вполне совпадают.
   Стабровский никогда и ничего не делал даром, и Устенька понимала, что, сближаясь с Харченкой, он, с одной стороны, проявлял свою полную независимость по отношению к Мышникову, с другой - удовлетворял собственному тяготению к общественной деятельности, и с третьей - организовал для своей Диди общество содержательных людей. В логике Стабровского все в конце концов сводилось к этой Диде, которая была уже взрослою барышней.
   - Сморчок какой-то, - резюмировала Дидя свое впечатление, познакомившись с Харченкой. - Я удивляюсь пристрастию папы к разным монстрам.
   Устенька бывала у Стабровских довольно часто, хотя и с перерывами. Но стоило ей не быть с неделю, как старик встречал ее ворчаньем и выговорами. Он вообще заметно старился, делался требовательнее и брюзжал, как настоящий старик. Устеньку забавляло, как он ревновал ее ко всем и требовал самого подробного отчета в поведении, точно отец. С другой стороны, это упорное внимание трогало и подкупало ее. Она так любила Стабровского, когда он был у себя дома. В нем было столько какой-то неудовлетворенной жажды деятельности, особенной теплоты и еще более особенной польской культурности. Никто так не умел взвесить и оценить во всех мельчайших подробностях всякое новое явление, как Стабровский. В земской деятельности он хотел точно искупить самого себя и отдавался ей с жаром молодого человека.
   - Ах, как я завидую вам, молодым людям! - повторял он с какою-то тоской. - Ведь перед вами целая жизнь впереди. Жаль подумать, в какое время нам пришлось прожить свою молодость. Я тебе как-нибудь расскажу, Устенька. Да, тяжелое было время. Когда говорят о недостатках и недочетах настоящего, я всегда вспоминаю это далекое прошлое, бесправное, несправедливое и темное. Ведь теперь каждая земская школа является уже светлым лучом, знамением времени, залогом будущего... Впереди - грамотная Россия, свободный труд, нарастающая культура!
   Насколько сам Стабровский всем интересовался и всем увлекался, настолько Дидя оставалась безучастной и равнодушной ко всему. Отец утешал себя тем, что все это результат ее болезненного состояния, и не хотел и не мог видеть действительности. Дидя была представителем вырождавшейся семьи и не понимала отца. Она могла по целым месяцам ничего не делать, и ее интересы не выходили за черту собственного дома.
   Когда приходила Устенька, Стабровский непременно заводил речь о земстве, о школах и разных общественных делах, и Устенька понимала, что он старается втянуть Дидю в круг этих интересов. Дидя слушала из вежливости некоторое время, а потом старалась улизнуть из комнаты под первым предлогом. Старик провожал ее печальными глазами и грустно качал головой.
   Раз, среди самого серьезного разговора, Устенька неожиданно спросила старика:
   - Скажите, Болеслав Брониславич, вы очень не любите Галактиона Михеича?
   - Да, не люблю.
   - Не будет с моей стороны нескромным вопросом, если спрошу: за что?
   - Причин достаточно, а главная - та, что из него вышло совсем не то, что я предполагал. Впрочем, это часто случается, что мы в людях не любим именно свои собственные ошибки. А почему тебя это интересует?
   - Да так... Он нынче бывает у отца, и я возмущалась, что отец его принимает.
   - Ах, это совсем другое дело! Мы, старики, в силу вещей, относимся к людям снисходительнее, хотя и ворчим. Молодость нетерпима, а за старостью стоит громадный опыт, который говорит, что на земле совершенства нет и что все относительно. У стариков, если хочешь, своя логика.
   Устенька не без ловкости перевела разговор на другую тему, потому что Стабровскому, видимо, было неприятно говорить о Галактионе. Ему показалось в свою очередь, что девушка чего-то не договаривает. Это еще был первый случай недомолвки. Стабровский продумал всю сцену и пришел к заключению, что Устенька пришла специально для этого вопроса. Что же, это ее дело. Когда девушка уходила, Стабровский с особенной нежностью простился с ней и два раз поцеловал ее в голову.
   - Умница ты моя... - повторял он взволнованно.
   Раз, когда Устенька была одна, неожиданно заявился Галактион. Она встретила его довольно сурово, но он, кажется, совсем был нерасположен что-нибудь замечать.
   - Папы нет дома.
   - Нет? А я его подожду.
   - Как хотите.
   Он говорил таким тоном, каким говорят с прислугой. Устенька обиделась и вышла из комнаты. Пусть сидит один, невежа! Галактион действительно сидел у стола и ничего не хотел замечать. Устенька два раза посмотрела на него в щель двери и совсем рассердилась. В самом деле, это нахальство - явиться в дом, сесть и не обращать ни на кого внимания. Устенька волновалась. Ее раздражение достигло высшей степени, когда она услышала, что Галактион сидит и смеется. Нет, это уж слишком... Она вышла к Галактиону и увидела, что он сидит с последним номером "Запольского курьера" и хохочет.
   - Может быть, вам что-нибудь нужно передать папе?
   - Ах, это вы, барышня! - удивился Галактион, продолжая смеяться.
   - Чему вы смеетесь?
   - Да очень уж смешно в газете пишут.
   - Ничего смешного нет.
   - Да вы не читали... Вот посмотрите - целая статья: "Наши партии". Начинается так: "В нашем Заполье городское общество делится на две партии: старонавозная и новонавозная". Ведь это смешно? Пишет доктор Кочетов, потому что дума не согласилась с его докладом о необходимых санитарных мерах. Очень смешные слова доктор придумал.
   - А по-моему, так это просто неприличные слова... Вероятно, и доктор придумал их в ненормальном состоянии.
   - Ничего вы не понимаете, барышня, - довольно резко ответил Галактион уже серьезным тоном. - Да, не понимаете... Писал-то доктор действительно пьяный, и барышне такие слова, может быть, совсем не подходят, а только все это правда. Уж вы меня извините, а действительно мы так и живем... по-навозному. Зарылись в своей грязи и знать ничего не хотим... да. И еще нам же смешно, вот как мне сейчас.
   - Кто же вам велит так жить?
   - Кто велит?.. Вот видите, барышня, как я с вами буду разговаривать... Если вам сказать все прямо, так вы, пожалуй, и обидитесь.
   - Можно все говорить, если серьезно.
   - Да? Так... Хорошо. Прежде всего все мы звери. Вы скажете: "Ах, это мужчины звери, а женщины бедные" и прочее. Так? Хорошо? Отчего же теперь постоянно такая вещь выходит: вот я вдовец, у меня дети, я женюсь на хорошей девушке, а эта хорошая девушка и начинает изживать со свету моих детей?.. Одним словом, мачеха. Ведь таких случаев сколько угодно-с... да. Значит, у мужчины одно зверство, а у женщины другое, а вместе нам одно название: звери. Конечно, есть такие особенные хорошие люди, да лиха беда, что их очень уж мало... Вот переберите-ка свои поступки и обдумайте... да. Так-то вот я часто про себя думаю... Думаешь-думаешь - и даже страшно сделается. Да разве это я? да разве я такой?.. Если бы про другого рассказали это, так не поверил бы... да.
   - И я не верю.
   - Кому?
   - Вам... Да, не верю. Вы - нехороший человек... Вам этого никто не смеет сказать, а я скажу, чтобы вы и сами знали. Ведь каждый человек умеет очень хорошо оправдывать только самого себя.
   Девушка раскраснелась и откровенно высказала все, что сама знала про Галактиона, кончая несчастным положением Харитины. Это был целый обвинительный акт, и Галактион совсем смутился. Что другие говорили про него - это он знал давно, а тут говорит девушка, которую он знал ребенком и которая не должна была даже понимать многого.
   - Да, да, да... - азартно повторяла Устенька, точно Галактион с ней спорил. - И я удивляюсь, как вы решаетесь приходить к нам в дом. Папа такой добрый, такой доверчивый... да. Я ему говорила то же самое, что сейчас говорю вам в глаза.
   Галактион поднялся бледный, страшный, что-то хотел ответить, но только махнул рукой и, не простившись, пошел к двери. Устенька стояла посреди комнаты. Она задыхалась от волнения и боялась расплакаться. В этот момент в гостиную вошел Тарас Семеныч. Он посмотрел на сконфуженного гостя и на дочь и не знал, что подумать.
   - Галактион Михеич, куда же ты бежишь?
   Галактион обернулся и, показывая на Устеньку, проговорил всего одно слово:
   - Она права.
   У Луковникова произошло довольно неприятное объяснение с дочерью:
   - Устенька, так нельзя. Наконец, какое ты имела право оскорблять человека в своем доме?
   - А если я не могу, папа?.. Ведь вы все молчите, а я взяла и сказала. Я ему все сказала.
   - И он тоже все сказал... Ведь хороший бы человек из него мог быть, если бы такая голова к месту пришлась.
   По своему характеру Луковников не мог никого обидеть, и поведение Устеньки его серьезно огорчило. В кого она такая уродилась? Права-то она права, да только все-таки не следовало свою правоту показывать этаким манером. И притом девушка - она и понимать-то не должна Харитининых дел. Старик почти не спал всю ночь и за утренним чаем еще раз заметил:
   - А я все-таки не согласен с тобой, Устенька. И правде бывает не место. Какие мы с тобой судьи? Ты думаешь, он сам хуже нашего понимает, где хорошо и где нехорошо?
   Устенька выслушала все и ничего не ответила. Тарас Семеныч только пожал плечами и по пути в свою думу заехал к Стабровскому. Он очень волновался, рассказывая все подробности дела.
   - Ах, милая, милая! - восхищался Стабровский. - Господи, если б у меня была такая дочь! Ведь это молодое, чистое золото, Тарас Семеныч... Да я сейчас же поеду к ней и расцелую ее. Бедняжка, наверное, теперь волнуется.
   - Нет, этого вы, пожалуйста, не делайте, Болеслав Брониславич. Пусть уж лучше она одна про себя раздумается.
  
  

IX

  
   Галактион приходил к Луковникову с специальною целью поблагодарить старика за хороший совет относительно Мышникова. Все устроилось в какой-нибудь один час наилучшим образом, и многолетняя затаенная вражда закончилась дружбой. Галактион шел к Мышникову с тяжелым сердцем и не ожидал от этого похода ничего хорошего, а вышло все наоборот. Сначала Мышников отнесся к нему недоверчив

Другие авторы
  • Амосов Антон Александрович
  • Морозов Иван Игнатьевич
  • Шаликова Наталья Петровна
  • Ватсон Мария Валентиновна
  • Тимковский Николай Иванович
  • Жуковский Василий Андреевич
  • Измайлов Александр Алексеевич
  • Кайсаров Андрей Сергеевич
  • Оболенский Евгений Петрович
  • Трубецкой Сергей Николаевич
  • Другие произведения
  • Федоров Николай Федорович - Ложный демократизм Канта
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Первая русская передвижная художественная выставка
  • Лондон Джек - Враг всего мира
  • Волошин Максимилиан Александрович - Культура, искусство, памятники Крыма
  • Кирпичников Александр Иванович - Лессинг, Готгольд Эфраим
  • Гофман Виктор Викторович - Биография Виктора Гофмана
  • Пушкин Александр Сергеевич - О. Холмская. Пушкин и переводческие дискуссии пушкинской поры
  • Дживелегов Алексей Карпович - Вазари и Италия
  • Чюмина Ольга Николаевна - Сюлли Прюдом. Избранные стихотворения
  • Муравьев Михаил Никитич - Романс, с каледонского языка переложенный
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 196 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа