Главная » Книги

Мамин-Сибиряк Д. Н. - Хлеб, Страница 4

Мамин-Сибиряк Д. Н. - Хлеб


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

анк?
   Галактион объяснил, и писарь только развел руками. Да, хитрая штучка, и без денег и с деньгами. Видно, не старые времена, когда деньги в землю закапывали да по подпольям прятали. Вообще умственно. Писарь начинал смотреть теперь на Галактиона с особенным уважением, как на человека, который из ничего сделает, что захочет. Ловкий мужик, нечего оказать.
   - А мы-то тут живем дураки дураками, - со вздохом говорил писарь. - У нас все по старинке... На гроши считаем.
   - Ничего, выучитесь.
   Утром Галактион вставал в четыре часа, уезжал на работу и возвращался домой только вечером, когда стемнеет. Эта энергия приводила всех в невольное смущение. В Суслоне не привыкли к такой работе.
   - А что будет, если я буду чаи распивать да выеду на работу в восемь часов? - объяснял Галактион. - Я раньше всех должен быть на месте и уйти последним. Рабочие-то по хозяину бывают.
   - Уж это что говорить... Правильно. Какая это работа, ежели с чаями проклажаться?
   Писарь давно обленился, отстал от всякой работы и теперь казнился, поглядывая на молодого зятя, как тот поворачивал всякое дело. Заразившись его энергией, писарь начал заводить строгие порядки у себя в доме, а потом в волости. Эта домашняя революция закончилась ссорой с женой, а в волости взбунтовался сторож Вахрушка.
   - Что я тебе каторжный дался? - заявил сторож. - Нет, брат, будет мудрить! Шабаш!
   - Што-о?!. Да как ты смеешь, кислая шерсть?
   - А вот и смею... Не те времена. Подавайте жалованье, и конец тому делу. Будет мне терпеть.
   Писарь выгнал Вахрушку с позором, а когда вернулся домой, узнал, что и стряпка Матрена отошла. Вот тебе и новые порядки! Писарь уехал на мельницу к Ермилычу и с горя кутил там целых три дня.
   Сестры в течение двух месяцев совместной жизни успели перессориться и помириться несколько раз, стараясь не доводить своих размолвок до Галактиона. Обе побаивались его, хотя он никогда не сказал ни одного грубого слова.
   - Высидела ты себе мужа, Сима, - корила Анна сестру. - Пожалуй, и не по чину тебе достался. Вон какой орел!
   - А тебе завидно? Не чета твоему писарю.
   - Смотри, матушка, не прохвались. Боек уж очень.
   Счастье влюбленной в мужа Серафимы кололо глаза засидевшейся в деревне Анне. Вместе росли, а судьба разная. Анна начинала теперь придираться к мужу и на каждом шагу ставила ему в пример Галактиона.
   - Ты посмотри на себя-то, - поговаривала Анна, - тебе водку пить с Ермилычем да с попом Макаром, а настоящего-то ничего и нет. Ну, каков ты есть человек, ежели тебя разобрать? Вон глаза-то заплыли как от пьянства... Небойсь Галактион компании не ломает, а всегда в своем виде.
   - Отстань, смола! Галактион, Галактион, - дался вам этот Галактион! Еще посмотрим: летать летает, да где сядет.
   - У вас с Ермилычем не спросит.
   - Молчать! Ты вот лучше училась бы у сестры Серафимы, как следует уважать мужа... да! И по домашности тоже все запустила... Вон стряпка Матрена ушла.
   - Все из-за тебя же, изверг. Ты прогнал Вахрушку, а он сманил Матрену. У них уж давно промежду себя узоры разные идут. Все ты же виноват.
   Писарь Замараев про себя отлично сознавал недосягаемые совершенства нового родственника, но удивлялся ему про себя, не желая покориться жене. Ну что же, хорош - и пусть будет хорош, а мы и в шубе навыворот проживем.
   Слухи о новой мельнице в Прорыве разошлись по всей Ключевой и подняли на ноги всех старых мельников, работавших на своих раструсочных мельницах. Положим, новая мельница будет молоть крупчатку, а все-таки страшно. Это была еще первая крупчатка на Ключевой, и все инстинктивно чего-то боялись.
   - О девяти поставах будет мельница-то, - жаловался Ермилыч. - Ежели она, напримерно, ахнет в сутки пятьсот мешков? Съест она нас всех и с потрохами. Где хлеба набраться на такую прорву?
   - Были бы деньги, а хлеба навезут.
   Чтобы отвести душу, Ермилыч и писарь сходились у попа Макара и тут судачили вволю, благо никто не мог подслушать. Писарь отстаивал новую мельницу, как хорошее дело, а отец Макар задумчиво качал головой и повторял:
   - Увидим, увидим, братие... Все увидим.
   - Нечего и смотреть: дело ясное, - сказал писарь.
   - Первое, не есть удобно то, что Колобовы староверы... да. А второе, жили мы без них, благодаря бога и не мудрствуя лукаво. У всех был свой кусок хлеба, а впредь неведомо, что и как.
   - И ведать нечего, отец, - уныло повторял Ермилыч. - Раздавят нас, как лягушек. Разговор короткий. Одним словом - силища.
   - А вы того не соображаете, что крупчатка хлеб даст народам? - спросил писарь. - Теперь на одной постройке сколько народу орудует, а дальше - больше. У которых мужичков хлеб-то по три года лежит, мышь его ест и прочее, а тут на, получай наличные денежки. Мужичок-то и оборотится с деньгами и опять хлебца подвезет.
   - Деньги - весьма сомнительный и даже опасный предмет, - мягко не уступал поп Макар. - Во-первых, деньги тоже к рукам идут, а во-вторых, в них сокрыт великий соблазн. На что мужику деньги, когда у него все свое есть: и домишко, и землица, и скотинка, и всякое хозяйственное обзаведение? Только и надо деньги, что на подати.
   - А ежели у нас темнота? Будут деньги, будет и торговля. Надо же и купцу чем-нибудь жить. Вот и тебе, отец Макар, за требы прибавка выйдет, и мне, писарю. У хлеба не без крох.
   - Вот главное, чтобы хлеб-то был, во-первых, а во-вторых, будущее неизвестно. С деньгами-то надобно тоже умеючи, а зря ничего не поделаешь. Нет, я сомневаюсь, поколику дело не выяснится.
   А Галактион точно не хотел ничего замечать и продолжал свою работу. Если бы все те, которые теперь судили и пересуживали его крупчатку, могли видеть, что он думал! Начать с того, что мельницу он считал делом так себе, пока, а настоящее было не здесь. Сколько хлопот с мельницей, а дело все-таки мертвое. Пришит к своему месту, как пуговица, и никуда не сдвинешься. Его тянуло дальше, на широкий простор. Наблюдая работы, он часто вспоминал свой разговор с немцем Штоффом и крепко задумывался. Умен и оборотист немец, вообще - ловкач. Выжидает, выжидает, да к настоящему делу и приспособится. Немало огорчало Галактиона и то, что не с кем ему было в Суслоне даже поговорить по душе. Всем им и мельница-крупчатка в диковину.
   "Эх, если бы не отец! - с какою-то злобой иногда думал Галактион. - А то сиди в Суслоне".
   К жене Галактион относился попрежнему с сдержанною ласковостью. Он даже начинал ее любить за ее безответность и за страстную любовь. Правда, иногда ему делалось совестно, что он по-настоящему не может ответить на ее робкие ласки, но в нем накипало и крепло хорошее чувство к ней. Молодость брала свое, а потом сознание, что сделанного не переделаешь. Не раз глядя на нее, он вспоминал красавицу Харитину, - у той все бы вышло не так. Странно, что безответная Серафима каким-то чутьем слышала эти его тайные мысли, стихала и точно делалась меньше. Такая несчастная вся, и ему вдруг станет ее жаль. Чем же она виновата, что так судьба вышла? А вот с Харитиной он мог бы и поговорить по душе, и посоветоваться, и все пополам разделить. Разве она стала бы скучать, как Серафима? Небойсь нашла бы дело и всех бы постановила.
   Впрочем, Галактион упорно отгонял от себя все эти мысли. Так, глупость молодая, и больше ничего. Стерпится - слюбится. Иногда Серафима пробовала с ним заговаривать о серьезных делах, и он видел только одно, что она ровно ничего не понимает. Старается подладиться к нему и не умеет.
   - Ты уж лучше молчи, Сима, - ласково шутил он.
   - Может, привыкну и буду понимать, Глаша. Все девицы сначала ничего не понимают, а потом замужем и выучатся.
   Ему не нравилось, что она зовет его Глашей, - какое-то бабье имя.
   Но все эти сомнения и недосказанные мысли разрешились сами собой, когда Серафима, краснея и заикаясь, призналась, что она беременна. Муж посмотрел на нее непонимающими глазами, а потом так хорошо и любовно обнял и горячо поцеловал... еще в первый раз поцеловал.
   - Милая... Милая!..
   - Ты меня любишь, да? Немножечко? - шептала она, сгорая от нахлынувшего на нее счастия.
   Потом она расплакалась, как плачут дети, а он взял ее на руки и носил по комнате, как ребенка.
   - Милая... Милая!..
  
  

XI

  
   Пропавший на время из Суслона Михей Зотыч был совсем близко, о чем никто не подозревал. Он успел устроить кое-какие дела у себя на заводе и вернулся на Ключевую, по обыкновению, в своем бродяжническом костюме. Он переходил из деревни в деревню, из села в село, все высматривал, обо всем разузнавал и везде сохранял самое строгое incognito. Это уже была такая крепостная привычка делать все исподтишка, украдом. Никто не знал, что старик Колобов был в Суслоне и виделся со старым благоприятелем Вахрушкой, которого и сманил к себе на службу.
   - За битого семь небитых дают, - шутил он, по обыкновению. - Тебя в солдатчине били, а меня на заводской работе. И вышло - два сапога пара. Поступай ко мне на службу: будешь доволен.
   - А какое твое жалованье, Михей Зотыч?
   - Вот и вышел дурачок, а еще солдат: жалованье по жалованью. Что заслужишь, то и получишь.
   - А ежели ты меня омманешь?
   - А ты старайся.
   Вахрушка почесал в затылке от таких выгодных условий, но, сообразив, согласился. Богатый человек Михей Зотыч, и не стать ему обижать старого солдата.
   - Поглянулся ты мне, вот главная причина, - шутил Михей Зотыч. - А есть одна у тебя провинка.
   - Ну, говори, какая?
   - А такая, дурачок. Били тебя на службе, били, а ты все-таки не знаешь, в какой день пятница бывает.
   - Ну, пошел огород городить... Так не омманешь?
   - Сказано: будешь доволен. Главное, скула мне у тебя нравится: на ржаной хлеб скула.
   Сказано - сделано, и старики ударили по рукам. Согласно уговору Михей Зотыч должен был ожидать верного слугу в Баклановой, где уже вперед купил себе лошадь и телегу. Вахрушка скоро разделался с писарем и на другой день ехал уже в одной телеге с Михеем Зотычем.
   - Ах, служба, служба: бит небитого везет! - смеялся мудреный хозяин, похлопывая Вахрушку по плечу. - Будем жить, как передняя нога с задней, как грива с хвостом.
   - Страсть это я люблю, как ты зачнешь свои загадки загадывать, Михей Зотыч. Даже мутит... ей-богу... Ну, и скажи прямо, а то прямо ударь.
   - А ты головой, дурашка, головой добивайся, умишком раскинь, обмозгуй... хе-хе!..
   Эти хозяйские шуточки нагоняли на Вахрушку настоящую тоску, и он начинал угрюмо молчать. В корень изводил его хитрый старичонко, точно песку в башку насыпет.
   - Ты вот что, хозяин, - заявил Вахрушка на другой день своей службы, - ты не мудри, а то...
   - Ну, ну, испугай!
   - Уйду!.. Вот тебе и весь сказ!
   - Это ты загадку загадываешь, мил человек? Ах, дурашка, дурашка! Никуда ты не уйдешь, потому как я на тебя зарок положил великий, и при этом задаток четыре недели на месяц ты уж получил вперед сполна...
   Цель старика Колобова была объехать тот хлебный район, который должен был поставлять пшеницу на будущую мельницу. Ему хотелось на месте познакомиться с будущими производителями и поставщиками сырья. Пусть мельницу строит Галактион - ему и книги в руки, а Михей Зотыч объезжал теперь свое будущее царство. Нужно было создать целый рынок и вперед сообразить все условия. Это было поважнее постройки мельницы, и он не мог доверить такого ответственного труда даже Галактиону. Молод еще и ничего не понимает, да и яйца курицу не учат.
   В лице Вахрушки хитрый старик приобрел очень хорошего сотрудника. Вахрушка был человек бывалый, насмотрелся всячины, да и свою округу знал как пять пальцев. Потом он был с бедной приуральской стороны и знал цену окружавшему хлебному богатству, как никто другой.
   - Вахрушка, ты у меня в том роде, как главнокомандующий!
   - Похоже, Михей Зотыч, ежели считать по заплаткам.
   - Ну, вот, вот... Выговорил-таки хоть одно умное слово.
   Приезжая куда-нибудь в село, Михей Зотыч сказывался работником, а Вахрушку навеличивал хозяином. Эта комедия была только продолжением предыдущего шутовства, и Вахрушка скоро привык. "Что ж, хозяин так хозяин!" По пути они скупали у баб коноплю, лен и дешевые деревенские харчи, а эта купля служила только предлогом для подробных расспросов - что и как. Чем дальше они таким образом ехали, тем ярче выступала картина зауральского крестьянского богатства. Хорошо здесь жил народ, запасливо, и не боялся черного дня.
   Всего больше приводил в восторг Михея Зотыча аршинный зауральский чернозем.
   - Вот так земля! - восхищался старик. - Овчина овчиной!
   - Уж я тебе говорил, што удобрять здесь землю и не слыхивали, - объяснил Вахрушка. - Сама земля родит.
   А какие попадались деревни и села - одно загляденье. Хоть картину пиши. Справно жил народ, с тугим крестьянским достатком. Всего было вволю - и земли, и хлеба, и скотины. Правда, мужик-пшеничник сильно поленивался, но от достатка и вор не ворует. У большинства крестьян были запасы на год, на два вперед. Сбывали только столько, сколько было нужно на подати, а остальное все шло впрок. Так хозяйство ставилось еще отцами и дедами, отнимавшими благодатный край у неумытой орды. Башкирские волости раздвинулись как-то по краям и не имели никакого экономического значения в общем хозяйстве богатейшего края.
   В Вахрушке, по мере того как они удалялись вглубь бассейна Ключевой, все сильнее сказывался похороненный солдатчиной коренной русский пахарь. Он то и дело соскакивал с телеги, тыкал кнутовищем в распаханную землю и начинал ругаться.
   - Разе это работа, Михей Зотыч? На два вершка в глубину пашут... Тьфу! Помажут кое-как сверху - вот и вся работа. У нас в Чердынском уезде земелька-то по четыре рублика ренды за десятину ходит, - ну, ее и холят. Да и какая земля - глина да песок. А здесь одна божецкая благодать... Ох, бить их некому, пшеничников!
   Путешественники несколько раз ночевали в поле, чтобы не тратиться на постой. Михей Зотыч был скуп, как кощей, и держал солдата впроголодь. Зачем напрасно деньги травить? Все равно - такого старого черта не откормишь. Сначала солдат роптал и даже ругался.
   - Ах ты, дурашка, брюхо-то не зеркало, да и мы с тобой на ржаной муке замешаны. Есть корочка черного хлебца, и слава богу... Как тебя будет разжигать аппетит, ты богу молись, чревоугодник!
   Солдат никак не мог примириться с этой теорией спасения души, но покорялся по солдатской привычке, - все равно нужно же кому-нибудь служить. Он очень скоро подпал под влияние своего нового хозяина, который расшевелил его крестьянские мысли. И как ловко старичонко умел наговаривать, так одно слово к другому и лепит, да так складно.
   Хорошо было со стариком ночевать у огонька. Осенние ночи такие темные, огонек горит так весело.
   - Земля - все, понимаешь? - говорил Михей Зотыч. - А остальное пустяки... И заводы, и фабрики, и машины.
   - Это ты правильно.
   - А почему земля все? Потому, что она дает хлеб насущный... Поднялся хлебец в цене на пятачок - красный товар у купцов встал, еще на пятачок - бакалея разная остановилась, а еще на пятачок - и все остальное село. Никому не нужно ни твоей фабрики, ни твоего завода, ни твоей машины... Все от хлебца-батюшки. Урожай - девки, как блохи, замуж поскакали, неурожай - посиживай у окошечка да поглядывай на голодных женихов. Так я говорю, дурашка?
   - Тоже вот и насчет водки, Михей Зотыч... Солдату плепорция казенная, а отставному где взять в голодный-то год?
   Иногда на Михея Зотыча находило какое-то детское умиление, и он готов был целовать благодатную землю, точно еврей после переселения в обетованную землю. Уж очень хорошо было кругом. Народ жил полною чашей, - любо посмотреть. Этакого-то угодного места по всей Расее не сыщешь с огнем. Народ еще не "испотачился" и жил по-божески. Все свое, домашнее, - вот и достаток, потому что как все от матушки-земли жили и не гнались на городскую руку моды заводить. Прикидывая в уме хлебный район по одной Ключевой, Михей Зотыч видел, что сырья здесь хватит на двадцать таких крупчаток, какую он строил в Прорыве.
   - Всем хватит, Вахрушка, и еще от нас останется, да.
   - Как не хватить, Михей Зотыч?
   Другой вопрос, который интересовал старого мельника, был тот, где устроить рынок. Не покупать же хлеб в Заполье, где сейчас сосредоточивались все хлебные операции. Один провоз съест. Мелкие торжки, положим, кое-где были, но нужно было выбрать из них новин пункт. Вот в Баклановой по воскресеньям бывал подвоз хлеба, и в других деревнях.
   - Эх, повернуть бы торжок в Суслон! - мечтал старик.
   Он прикинул еще раньше центральное положение, какое занимал Суслон в бассейне Ключевой, - со всех сторон близко, и хлеб сам придет. Было бы кому покупать. Этак, пожалуй, и Заполью плохо придется. Мысль о повороте торжка сильно волновала Михея Зотыча, потому что в этом заключалась смерть запольским толстосумам: копеечка с пуда подешевле от провоза - и конец. Вот этого-то он и не сказал тогда старику Луковникову.
   Это путешествие чуть не закончилось катастрофой. Старики уже возвращались домой. Дело происходило ночью, недалеко от мельницы Ермилыча. Лошадь шла шагом, нога за ногу. Старики дремали, прикорнув в телеге. Вдруг Вахрушка вздрогнул, как строевая лошадь, заслышавшая трубу.
   - Михей Зотыч, родимый, не ладно!
   - А! Что? - бормотал спросонья хозяин.
   - Слышишь?
   Где-то вдали тонко прозвонили дорожные колокольчики и замерли, точно порвалась струна.
   - Исправник навстречу гонит! - в ужасе прошептал Вахрушка, проникнутый смертным страхом ко всякому начальству.
   - Ну, и пусть гонит. Мы ему не мешаем.
   - Ах, ты какой, право!.. Лучше бы своротить с дороги. Неровен час... Ежели пьяный, так оно лучше не попадаться ему на глаза.
   - Давай сюда вожжи, дурашка.
   Вахрушка так и замер от страха. А колокольчики так и заливаются. Ближе, ближе, - вот уж совсем близко.
   - Михей Зотыч, своротим от греха, - молил Вахрушка.
   - Молчи, дурашка.
   Ночь была темная, и съехались носом к носу.
   - Эй, кто там дорогу загородил? - рявкнул голос из исправничьего экипажа.
   - Черт с репой! - спокойно ответил Михей Зотыч.
   - Сворачивай с дороги, каналья!
   - Ты сворачивай, порожнем на тройке едешь, а я с возом на одной!
   Кто-то соскочил с козел исправничьего экипажа и накинулся с неистовым ревом на непокорную телегу. В воздухе свистнула нагайка.
   - Бей каналью! - кричал сам Полуянов, сидя в экипаже.
   - Илья Фирсыч, да ты никак с ума спятил! - крикнул Колобов, ловко защищаясь кнутиком от казачьей нагайки. - Креста на тебе нет... Аль не узнал?
   - Да кто там? - сердился исправник.
   - Сказано: черт с репой! Бит небитого везет.
   - Тьфу! Дурак какой-то... Ну, подойди сюда.
   - Ох, не подходи! - в ужасе шептал Вахрушка, ухватывая хозяина за рукав.
   Но Колобов смело подошел к экипажу. Полуянов чиркнул спичку и с удивлением смотрел на бродягу.
   - Не признаешь? Хе-хе. А еще на свадьбе вместе пировали в Заполье.
   - Да это ты, Михей Зотыч? Тьфу, окаянный человек! - засмеялся грозный исправник. - Эк тебя носит нелегкая! Хочешь коньяку? Нет? Ну, я скоро в гости к тебе на мельницу приеду.
   - Милости просим.
   Когда исправничий экипаж покатил дальше, Вахрушка снял шапку и перекрестился. Он еще долго потом оглядывался и встряхивал головой. С этого момента он проникся безграничным удивлением к смелости Михея Зотыча: уж если исправника Полуянова не испугался, так чего же ему бояться больше?
  
  

XII

  
   Как Галактион сказал, так и вышло: жилой дом на Прорыве был кончен к первопутку, то есть кончен настолько, что можно было переехать в него молодым. Серафима торжествовала. Ей так надоело жить в чужих людях, у всех на виду, а тут был свой угол, свое гнездо. Она больше не робела перед мужем и с затаенною радостью чувствовала, что он начинает ее любить. Это высказывалось в тысяче тех обыденных мелочей, которые в отдельности даже назвать трудно. Муж теперь предупреждал ее малейшие желания и следил за каждым шагом. Но ей решительно ничего было не нужно. Боже мой, как она была счастлива, а новый дом на Прорыве казался ей раем.
   - У нас теперь свое гнездо, - повторяла она, ласкаясь к мужу. - И никто, никто не смеет его тронуть. Да, Глаша?
   - Кому же это нужно, Сима?
   - Нет, я так, к примеру. Мне иногда делается страшно. Сама не знаю отчего, а только страшно, страшно, точно вот я падаю куда-то в пропасть. И плакать хочется, и точно обидно за что-то. Ведь ты сначала меня не любил. Ну, признайся.
   - Перестань болтать глупости!
   - Как же ты мог любить, когда совсем не знал меня? Да я тебе и не нравилась. Тебе больше нравилась Харитина. Не отпирайся, пожалуйста, я все видела, а только мне было тогда почти все равно. Очень уж надоело в девицах сидеть. Тоска какая-то, все не мило. Я даже злая сделалась, и мамаша плакала от меня. А теперь я всех люблю.
   Это счастливое настроение заражало и Галактиона, и он находил жену такою хорошей и даже красивой. От девичьей угловатости не осталось и следа, а ее сменила чарующая женская мягкость. Галактиону доставляло удовольствие ухаживать за женой.
   Серафиме нравилось и самое место, выбранное Галактионом под мельницу. Ключевая была здесь такая быстрая да глубокая, а напротив каменным гребнем поднималась большая гора. Из-за горы, вниз по Ключевой, виднелась Шеинская курья, а за ней белою свечой поднималась церковь в Суслоне. Место под мельницу было выбрано на левом берегу, на каменном мысу, вдававшемся в Ключевую. Правда, уже теперь чувствовалась некоторая теснота, но когда будут кончены постройки, сделается совсем свободно. Серафима по-своему мечтала о будущем этого клочка земли: у них будет свой маленький садик, где она будет гулять с ребенком, потом она заведет полное хозяйство, чтобы дома все было свое, на мельничном пруду будет плавать пара лебедей и т.д. Эти лебеди снились Серафиме даже во сне, как символ семейного счастия. Да, она была счастлива и чувствовала, что все ее любят, даже старик Михей Зотыч. Она понимала, что он любит собственно не ее, а тех будущих внучат, которых она подарит ему.
   - Так, невестушка, так, милая... - повторял старик, глядя на нее любящими глазами. - Внучка мне нужно.
   - Будет внучек, папаша.
   - То-то, смотри, Серафима Харитоновна, не осрамись, да и меня не подведи.
   Такие откровенные разговоры заставляли Серафиму вспыхивать ярким румянцем, хотя она и сама была уверена, что родится именно мальчик. Даже молчаливый Емельян теперь как-то особенно подолгу заглядывался на невестку и начинал ухмыляться. Ему тоже нравилась ласковая и старавшаяся всем угодить сноха. Приехал и третий брат, Симон, совсем еще молодой человек, состоявший в семье на положении мальчика. Он был самый красивый и походил на мать, но отец как-то недолюбливал его за недостаток характера. Мальчик был такой ласковый, и Серафима полюбила его с первого раза, как родного брата.
   - У нас вся семья сердитая, - потихоньку рассказывал мальчик. - И я всех боюсь.
   Это была первая женщина, которую Симон видел совсем близко, и эта близость поднимала в нем всю кровь, так что ему делалось даже совестно, особенно когда Серафима целовала его по-родственному. Он потихоньку обожал ее и боялся выдать свое чувство. Эта тайная любовь тоже волновала Серафиму, и она напрасно старалась держаться с мальчиком строго, - у ней строгость как-то не выходила, а потом ей делалось жаль славного мальчугана.
   - Симон, не смотри на меня так! - строго говорила она.
   - Я... я ничего.
   - Если Галактион увидит, он тебе задаст.
   Вообще в новом доме всем жилось хорошо, хотя и было тесновато. Две комнаты занимали молодые, в одной жили Емельян и Симон, в четвертой - Михей Зотыч, а пятая носила громкое название конторы, и пока в ней поселился Вахрушка. Стряпка Матрена поступила к молодым, что послужило предметом серьезной ссоры между сестрами.
   - Жили-жили, да в благодарность и стряпку сманили, - корила жена писаря.
   - Никто и не думал сманивать, - оправдывалась Серафима. - Сама пришла и живет. Мы тут ни при чем. Скажешь, что и солдата тоже мы сманили?
   - И солдата... Умны уж очень.
   Между зятьями временно пробежала черная кошка, и недоразумения возникали из-за всяких пустяков. Впрочем, они скоро помирились благодаря политике Галактиона. По первопутку приехал в гости дорогой тестюшка Харитон Артемьевич вместе с любимой дочерью Харитиной, - вернее сказать, не приехал, а его привезла Харитина. Старик с самой свадьбы не переставал кутить и начал заговариваться. Анфуса Гавриловна решительно ничего не могла с ним поделать и отправила на поправку к новому зятю, на которого надеялась теперь, как на каменную стену. Очень уж умный и почтительный зять и все устроит. Из писем Серафимы Анфуса Гавриловна знала их жизнь и заочно восторгалась новым зятем. Галактион воспользовался появлением гостей, чтоб устроить новоселье, как того требовали деревенские порядки. Был приглашен в первую голову писарь Замараев.
   - Да ты с ума сошел, Галактион? - удивилась даже смелая на все Харитина.
   - Нисколько. Он такой же зять, как и я. Родне не приходится считаться. Нечего нам делить.
   - А тятенька?
   - Ничего и тятенька. В гостях воля хозяйская.
   Поведение Галактиона навсегда примирило Анну с добрым и умным новым зятем. Писарь тоже не мог не согласиться, что Галактион все по-умному делает.
   Были приглашены также мельник Ермилыч и поп Макар. Последний долго не соглашался ехать к староверам, пока писарь не уговорил его. К самому новоселью подоспел и исправник Полуянов, который обладал каким-то чутьем попадать на такие праздники. Одним словом, собралась большая и веселая компания. Как-то все выходило весело, начиная с того, что Харитон Артемьевич никак не мог узнать зятя-писаря и все спрашивал:
   - Да ты кто таков, человек, будешь?
   - Не чужой человек, тятенька. Прежде зятем считали.
   - Зятем? Тьфу!.. Тоже и скажет человек. Разе у меня такие зятья? Ах ты, капустный зверь!
   Молодая хозяйка была счастлива, как никогда, и сияла своим молодым счастьем. Она походя обнимала Харитину и целовала ее от избытка радости. Бойкая и взбалмошная Харитина против обыкновения держала себя как-то особенно солидно и казалась даже грустной. Ее только забавляли преследовавшие ее глаза Симона. Мальчик совсем увлекся, увлекся сразу и ничего больше не видел, кроме запольской красавицы с ее поджигающим смехом, вызывающею улыбкою и бойкою речью. Он так ел ее глазами, что даже заметил Галактион и сказал жене:
   - Ты скажи Симону, что так нельзя... Мне самому неловко сказать. Совсем дурак мальчишка.
   - Что же тут мудреного? Харитину как увидят, так и влюбятся. Уж такая уродилась... Она у меня сколько женихов отбила. И ты тоже женился бы на ней, если бы не отец.
   - Перестань болтать глупости! Как тебе не стыдно?
   - Я ведь не ревную, а так, к слову сказала.
   Веселье продолжалось целых три дня, так что Полуянов тоже перестал узнавать гостей и всех спрашивал, по какому делу вызваны. Он очувствовался только тогда, когда его свозили в Суслон и выпарили в бане. Михей Зотыч, по обыкновению, незаметно исчез из дому и скрывался неизвестно где.
   Больше всего доставлял хлопот дорогой тестюшка, с которым никто не мог управиться, кроме Галактиона. Старших дочерей он совсем не признавал, да и любимицу Харитину тоже. Раз ночью с ним сделалось совсем дурно. Стерегший гостя Вахрушка только махал руками.
   - Я боюсь, - заявила Серафима разбуженному мужу. - Иди ты... Ах, господи, вот согрешенье-то!.. Мамаша тоже послала гостя.
   Галактион накинул халат и отправился в контору, где временно помещен был Харитон Артемьич. Он сидел на кровати с посиневшим лицом и страшно выкаченными глазами. Около него была одна Харитина. Она тоже только что успела соскочить с постели и была в одной юбке. Плечи были прикрыты шалью, из-под которой выбивалась шелковая волна чудных волос. Она была бледна и в упор посмотрела на Галактиона.
   - Пошли скорее Вахрушку за нашатырным спиртом, - тихо и повелительно приказала она. - Да чтобы живо. Потом принеси снегу и воды.
   Девушка знала, как нужно отваживаться с пьяницей-отцом, и распоряжалась, как у себя дома. Старик сидел попрежнему на кровати и тяжело хрипел. Временами из его груди вырывалось неопределенное мычание, которое понимала только одна Харитина.
   - Ммм... моч... рю... ку... ррюмочку.
   - Подожди, будет и рюмочка, - сурово говорила Харитина, щупая голову ошалевшего родителя. - Вот до чего себя довел.
   - Мм... не ббуду... не ббуду...
   Лицо его искривилось, глаза страшно выкатились, и он повалился на постель. В этот момент вбежал Галактион со снегом и водой. Холодные компрессы сделали свое дело, а поданная рюмка водки на время успокоила пьяницу. Он теперь лежал на постели с закрытыми глазами, опухший, налитый пьяным жиром, а над ним наклонилась Харитина, такая цветущая, молодая, строгая. Днем у нее глаза были серые, а ночью темнели, как у кошки; золотистые волосы обрамляли бледное лицо точно сиянием. Галактион стаял в изголовье кровати и невольно любовался ею, любовался не так, как прежде, а как мужчина, полный сил, который видит красивую женщину. Все эти дни он почти совсем не обращал на нее внимания и даже не замечал, хотя они и были по-родственному на "ты" и даже целовались, тоже по-родственному. В комнате горела одна сальная свечка, и при ее красноватом свете Харитина походила на русалку. Она не смотрела на Галактиона, но чувствовала на себе его пристальный взгляд и машинально поправила под шалью спустившийся рукав рубашки. Потом она смело посмотрела прямо в лицо Галактиону, посмотрела почти с ненавистью, плотно сжав губы. Потом он видел, как она медленно и спокойно подошла к нему, обняла его своими голыми руками и безмолвно прильнула к его лицу горевшими губами.
   - Харитина, опомнись!.. Харитина, что ты делаешь? - шептал он, напрасно стараясь освободиться из ее объятий. - Харитина!..
   Белые руки распались сами собой, и она засмеялась нехорошим смехом.
   - Не любишь? забыл? - шептала она, отступая. - Другую полюбил? А эта другая рохля и плакса. Разве тебе такую было нужно жену? Ах, Галактион Михеич! А вот я так не забыла, как ты на своей свадьбе смотрел на меня... ничего не забыла. Сокол посмотрел, и нет девушки... и не стыдно мне нисколько.
   Она опять обняла его и целовала, вернее - душила своими поцелуями, лицо, шею, даже руки целовала. Галактион чувствовал только, как у него вся комната завертелась перед глазами, а эти золотые волосы щекотали ему лицо и шею.
   - Милый, милый! - шептала она в исступлении, закрывая глаза. - Только один раз. Разве та, другая, умеет любить? А я-то тосковала по нем, я-то убивалась!
   - Харитина!..
   - Нет здесь никакой Харитины. Харитина там, где ее любят.
   Эта дикая сцена была прекращена появлением Вахрушки, который успел вернуться из Суслона со спиртом.
   - Ты меня будешь помнить, - повторила несколько раз Харитина, давая отцу нюхать спирт. - Я не шутки с тобой шутила. О, как я тебя люблю, несчастный!
   Когда Галактион проснулся на другой день, все случившееся ночью ему показалось тяжелым кошмаром. Он даже посомневался, было ли все это на самом деле. Харитина вышла к чаю, как всегда. На ней была та же шаль, что и ночью, и это кольнуло Галактиона. Она ему хотела показать, что ставит его ни во что. Припоминая подробности вчерашней сцены, Галактион отчетливо знал только одно, именно, что он растерялся, как мальчишка, и все время держал себя дураком. Нужно было сделать решительный шаг в ту или другую сторону, а теперь оставалось делать такой вид, что он все принял за глупую выходку и не придает ничему серьезного значения.
   - Мы с папашей сегодня едем домой, - заявила Харитина усталым голосом. - Видно, чем ушибся, тем и лечись. Кстати, нас проводит Илья Фирсыч. Ему тоже пора домой.
   Полуянов даже стал на колени и принялся целовать руки капризной красавицы.
   - О, богиня, я могу только повиноваться, как слабый смертный!
   Симон, бывший свидетелем этой глупой сцены, бледнел и краснел, до крови кусая губы. Бедный мальчуган страстно ревновал запольскую красавицу даже, кажется, к ее шали, а когда на прощанье Харитина по-родственному поцеловала его, он не вытерпел и убежал.
   - Что ты делаешь с мальчиком? - упрекнула ее Серафима, находившаяся в лениво-спокойном настроении беременной женщины.
   - Я? Ничего, - резко ответила Харитина. - Кто меня полюбит, тот несчастный человек навек.
   Галактион все время молчал и старался не смотреть на нее. Она поцеловалась с ним, опустив глаза.
   - Желаю тебе быть паинькой, - пошутила над ним Харитина, усаживаясь в экипаж. - Пряничка дадут.
   В этот момент Галактион ненавидел ее и был счастлив, что ночью был дураком.
  
  

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

  
  

I

  
   Прошло пять лет.
   Все Заполье переживало тревожное время. Кажется, в самом воздухе висела мысль, что жить по-старинному, как жили отцы и деды, нельзя. Доказательств этому было достаточно, и самых убедительных, потому что все они били запольских купцов прямо по карману. Достаточно было уже одного того, что благодаря новой мельнице старика Колобова в Суслоне открылся новый хлебный рынок, обещавший в недалеком будущем сделаться серьезным конкурентом Заполью. Это была первая повестка.
   - Нет, брат, шабаш, - повторяли запольские купцы. - По-старому, брат, не проживешь. Сегодня у тебя пшеницу отнимут, завтра куделю и льняное семя, а там и до степного сала доберутся. Что же у нас-то останется? Да, конечно. Надо все по-полированному делать, чтобы как в других прочих местах.
   Запас сведений об этих других прочих местах оказался самым ограниченным, вернее сказать - запольские купцы ничего не знали, кроме своего родного Заполья. Молодые купцы были бы и рады устраиваться по-новому, да не умели, а старики артачились и не хотели ничего знать. Вообще разговоров и пересудов было достаточно, а какая-то невидимая беда надвигалась все ближе и ближе.
   В собственном смысле событий за эти пять лет не случилось. Было три пожара, потом открыли новую городскую думу, причем старик Луковников был избран первым городским головой, потом Малыгины выдали младшую дочь Харитину раньше старшей и т.д. Харитина вышла замуж чуть не убегом, против воли родителей, и теперь была исправницей Полуяновой. Жена у Полуянова умерла через год после свадьбы Серафимы, а через год он с пьяных глаз женился на красавице Харитине, вернее сказать - она сама высватала его. Свадьба была сыграна еще скорее, чем у Серафимы, потому что жених вдовец. Анфуса Гавриловна на коленях умоляла дочь не делать этого, но Харитина твердила одно:
   - Мамаша, я хочу быть благородной. Очень мне интересно выходить замуж за какого-нибудь сиволапого купца! Насмотрелась я на своих сестриц, как они в темноте живут.
   - Поглядим мы на твое пьяное да старое благородство!
   - Исправницей буду, мамаша. Чаем губернатора буду угощать, а он у меня руку будет целовать. В благородных домах везде такой порядок. В карете буду ездить.
   - Дура ты, Харитинка, и больше ничего.
   - Не виновата, что такая родилась, мамаша.
   В сущности Харитина вышла очертя голову за Полуянова только потому, что желала хотя этим путем досадить Галактиону. На, полюбуйся, как мне ничего не жаль! Из-за тебя гибну. Но Галактион, кажется, не почувствовал этой мести и даже не приехал на свадьбу, а послал вместо себя жену с братом Симоном. Харитина удовольствовалась тем, что заставила мужа выписать карету, и разъезжала в ней по магазинам целые дни. Пусть все смотрят и завидуют, как молодая исправница катается.
   Если запольские купцы не знали, что им нужно, то отлично это знали люди посторонние, которые всё набивались в город. Кто они такие, откуда, чего домогаются - никто не знал. У Штоффа уже давно жил безыменный немец Драке, потом приехал и поселился Май-Стабровский. Он занял лучшую квартиру в городе, завел выездных лошадей, целый штат прислуги и зажил на широкую ногу. В Заполье и во сне не видали такой роскоши, и молодая исправница сгорала от зависти. Впрочем, она была принята у Стабровских, и сам старик ухаживал за ней с чисто польским джентльменством. Потом поселился подозрительный евреи Ечкин. Впрочем, он сам мало жил в Заполье, а все где-то разъезжал. Около этих новых людей жалась целая кучка безыменных и прожорливых панов, немцев и евреев. Они все чего-то искали, куда-то ездили по каким-то никому не известным делам и вообще ужасно торопились. Не было, кажется, такого угла, которого они не обнюхали бы и не обыскали. Одним словом, что-то готовилось, и запольские купцы вперед чувствовали, как их забирает страх.
   - А все это проклятый Полуштоф, - ругались они за спиной. - Все от него пошло. Дай лисе хвост просунуть, она и вся залезет. А у немцев так уж заведено: у одного крючок, у другого петля - друг за дружкой и волокутся.
   Доставалось на орехи и "полуштофову тестю", то есть Харитону Артемьичу. Он первый призрел голого немца, да еще дочь за него замуж выдал. Вот теперь все и расхлебывай. Да и другой зять, Галактион, тоже хорош: всем мельникам запер ход, да еще рынок увел к себе в Суслон.
   Сами по себе новые люди были все очень милые, вежливые и веселые. Везде сами бывали, всех принимали у себя и умели товар лицом показать. На другой же год в Заполье открылся клуб, учреждение невиданное. Старики не пошли, а молодежь была рада. В Заполье до сих пор не было ни одного веселого приюта. По зимам проворные немцы начали устраивать в клубе семейные вечера с танцами, благотворительные "лотереи-аллегри", а главное, напропалую дулись в карты. Это выходило гораздо удобнее, чем у себя дома. И хлопот никаких, и удовольствие получай, какое хочешь. Май-Стабровский и Ечкин повели настоящую большую игру, особенно когда приехал Шахма, этот степной крез, о котором составлялись настоящие легенды. Играл в большую Еграшка Огибенин, исправник Полуянов и даже аккуратный немец Штофф. Одним словом, зажили по-настоящему, как в других прочих местах, особенно когда появились два адвоката, Мышников и Черевинский, забившие сразу местных доморощенных ходатаев и дельцов. Впрочем, Мышников был свой запольский. Он происходил из разорившейся купеческой семьи и кончил курс в университете.
   Этот прилив новых людей закончился нотариусом Меридиановым, тоже своим человеком, - он был сын запольского соборного протопопа, - и двумя следователями. Говорили уже о земстве, которое не сегодня-завтра должно было открыться. Все эти новые люди устраивались по-своему и не хотели знать старых порядков, когда всем заправлял один исправник Полуянов да два ветхозаветных заседателя.
   Больше всех суетился и хлопотал немец Штофф, как человек, достаточно освоившийся с положением местных дел. Он брал какие-то подряды, хлопотал об открытии местной женской прогимназии и реального училища, открыл какое-то таинственное "депо земледельческих усовершенствованных машин", и так далее, без конца. Время от времени он тоже исчезал из города и шнырял по уезду, выискивая какие-то новые дела. Впрочем, его деятельность скоро обнаружилась, когда Май-Стабровский купил в уезде упраздненный винокуренный казенный завод и назначил его своим главным управляющим. Были и свои винокуры, но э

Другие авторы
  • Анучин Дмитрий Николаевич
  • Зубова Мария Воиновна
  • Кузьмина-Караваева Елизавета Юрьевна
  • Чужак Николай Федорович
  • Суворин Алексей Сергеевич
  • Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович
  • Коллоди Карло
  • Челищев Петр Иванович
  • Аксаков Иван Сергеевич
  • Беллинсгаузен Фаддей Фаддеевич
  • Другие произведения
  • Стасов Владимир Васильевич - Друг русского искусства
  • Лесков Николай Семенович - Ракушанский меламед
  • Вересаев Викентий Викентьевич - Пушкин в жизни
  • Сниткин Алексей Павлович - Стихотворения
  • Морозов Николай Александрович - Стихотворения
  • Петров Василий Петрович - Стихотворения
  • Огарев Николай Платонович - Я. Черняк. Огарев, Некрасов, Герцен, Чернышевский в споре об огаревском наследстве
  • Дорошевич Влас Михайлович - Случай
  • Страхов Николай Николаевич - Письмо в редакцию "Эпохи"
  • Шекспир Вильям - Е. Парамонов-Эфрус. Комментарии к поэтическому переводу "Ричарда Iii"
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 144 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа