Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - На ножах, Страница 33

Лесков Николай Семенович - На ножах



ого слова, произносимого Подозеровым. Если муж говорил, что сегодня жарко, Лариса отвечала, что вовсе не жарко; если он говорил, что прохладно, у нее, наоборот, выходило жарко. О близких лицах Подозеров уже вовсе не заговаривал.
  Так кончилось лето. В последней половине августа Глафира Васильевна тихо праздновала день своего рождения и прислала за Ларисой экипаж. Лара подумала и поехала, а приехав, осталась и загостилась долго.
  В бодростинском доме пользовались последними погожими днями. Устраивались беспрерывные прогулки на лошадях и катанья по воде. Горданов был в качестве главноуправителя безотлучно здесь, потому что теперь они с Михаилом Андреевичем усиленно хлопотали о скорейшей отстройке и открытии завода мясных консервов, который строился в пяти верстах, в том селе, к которому примыкал собственный хутор Горданова. Дело о дуэли было кончено ничтожным взысканием в виде короткого ареста, и в бодростинском доме все этому очень радовались и занимались по утрам своими делами, а вечерами катались, играли и пели. Одним словом, здесь шла жизнь, без всякого сравнения более заманчивая, чем та, какую Лариса создала себе в своем доме, и Ларе не мудрено было загоститься долее, чем хотела. Обитатели дома сходились только к обеду, а утром, все работали, даже не исключая Висленева, который, не имея занятий, купил себе трех орлят, запер их в холодный подвал и хотел приучить садиться к его ногам или летать над его головой.
  Такую задачу Жозеф поставил себе с особенною целью, к которой подвел его Горданов, вперив ему мысль, что он может "устранить" Бодростина очень хитро, не сам, а чужими руками: попросту сказать, Горданов учил его возбудить беспорядки между крестьянами и, доведя дело до сумятицы, чиркнуть Михаила Андреевича под бок.
  - Это превосходная мысль, - отвечал Висленев, - но только как же... на чем это замутить?
  - Надо ждать случая и пользоваться всяким пустяком, самое главное - суеверием. Вот ты теперь известный спирит; с тобою сносятся духи, у тебя были необыкновенные пестрые волосы, ты себе и укрепляй пока этакую необычайную репутацию.
  Висленев решился ее укреплять, но не знал, что бы такое придумать, а тут ему попался мальчишка, продававший орлиный выводок. Жозеф купил за полтинник орлят и начал их школить: это ему доставляло большое удовольствие. Посадив птиц в темный прохладный подвал, он аккуратно всякое утро спускался туда с мальчиком, который нес на доске кусочки сырого мяса. Жозеф, вооруженный двумя палками, сначала задавал на орлят сердитый окрик, а потом одною палкой дразнил их, а другою - бил, и таким образом не без удовольствия проводил в прохладе целые часы, то дразня бедных своих заключенных, то валяясь на холодном каменном выступе стены и распевая арию Фарлафа:
  
  
   "Близок уж час торжества моего".
  Он здесь так обжился, что сюда приходили звать его к столу, здесь навещали его и Бодростин, и Глафира, и Горданов, и Жозеф задавал пред ними свои представления с орлами, из которых один, потеряв в сражениях глаз, все косился и, действуя на отчаянность, рисковал иногда налетать на Висленева, несмотря на жестокие удары палкой.
  - Черт знает, чем ты, любезный друг, занимаешься! - говорил ему Бодростин.
  Но Висленев только кивал головой: дескать, "ничего, ничего, посмотрим": и опять, накидываясь на орла, повторял: "Близок уж час торжества моего".
  - Да, я не сомневаюсь более, что он, бедный, навсегда останется сумасшедшим, - решил Бодростин, и это решение стало всеобщим.
  А между тем ушли и последние летние дни; на деревьях замелькали желтые листья; подул ветерок, и Лариса вдруг явилась назад в город.
  Подозерова не было; Жозеф посещал сестру немножко воровски и не часто. С Подозеровым они встретились только однажды, и Жозеф было вначале сконфузился, но потом, видя, что зять с ним вежлив, приободрился и потом говорил сестре:
  - Благоверный-то твой гриб съел!
  - А что такое?
  - Так, ничего, очень уж вежлив со мною.
  Прошло еще две недели: ветер стал еще резче, листьев половина опала и в огородах застучал заступ.
  Александра Ивановна давно решила оставить свою городскую квартиру в доме Висленева, как потому, что натянутые отношения с Ларисой делали жизнь на одном с нею дворе крайне неприятною, так и потому, что, за получением генералом отставки, квартира в городе, при их ограниченном состоянии, делалась совершенным излишеством. Они решили совсем поселиться у себя на хуторе, где к двум небольшим знакомым нам комнаткам была пригорожена третья, имевшая назначение быть кабинетом генерала.
  Мебель и вещи Синтяниных почти уже все были перевезены, и генерал с женой оставались на биваках. В дом уже готовились перебраться новые жильцы, которым Подозеров сдал синтянинскую квартиру на условии - заплатить за шесть лет вперед, чтобы таким оборотом сделаться с залогодателем.
  Был шестой час серого сентябрьского дня: генеральша и майор Форов стояли в огороде, где глухонемая Вера и две женщины срезали ножницами головки семенных овощей и цветов. И Синтянина, и майор оба были не в духе: Александре Ивановне нелегко было покидать этот дом, где прошла вся ее жизнь, а Форову было досадно, что они теперь будут далее друг от друга и, стало быть, станут реже видеться.
  - Спасибо вам за это, - говорила ему генеральша.
  - Совершенно не за что: я не о вас хлопочу, а о себе. Я тоже хочу продать домишко и поеду куда-нибудь, куплю себе хуторишко над Днепром.
  - Зачем же так далеко?
  - Там небо синее и водка дешевле.
  - Не водка манит вас, Филетер Иванович. Что вам за охота всегда представлять себя таким циником?
  - А чем же мне себя представлять? Не начать же мне на шестом десятке лет врать или сплетничать? Вы разве не видите, что мою старуху это извело совсем?
  - Какой ангел эта Катя!
  - Заказная, готовых таких не получите; одно слово: мать Софья обо всех сохнет.
  - А вы нет?
  - Я?.. А мне что такое? По мне наплевать, но я не хочу, чтоб она все это видела и мучилась, и потому мы с нею махнем туда к Киеву: она там будет по монастырям ходить, а я... к студентам имею слабость... заведу знакомства.
  - И мы к вам приедем.
  - Пожалуй, приезжайте, только я вам не обещаю, что вы меня не возненавидите.
  - Это отчего?
  - Так; я связи со всем прошедшим разрываю. Надоело мне здесь все и "все; я хочу нового места и новых людей, которые не смеялись бы надо мной, когда я стану переменяться. А здесь я жить не могу, потому что беспрестанно впадаю в противоречия. И это на каждом шагу; вот даже и сейчас: иду к вам, а по улице Горданов едет да Ларисе Платоновне кланяется. Какое мне до этого дело? А я сержусь. Иосаф Платоныч в бодростинском доме дурака представляет: что мне до этого? Наплевать бы, хоть бы он и на голове ходил, а я сержусь. Увидал его сейчас на дворе - орет, что не позволит зятю так распоряжаться сестриным домом, потому что сам нашел жильца, который предлагает на двести рублей в год более. Он дело говорит, а я сержусь, зачем он говорит против Подозерова. Висленев хочет сдать дом под контору для бодростинских фабрик, и это очень умно, потому что и берет дорого, и сдает исправным плательщикам, а, главное, мне ни до чего этого дела нет, а я сержусь. И спросите меня из-за чего? Из-за того, что здесь Горданов будет вертеться. А что мне до всего этого за дело! Да хоть он внедрись тут...
  - Т-с! - остановила его, потянув его за руку, Александра Ивановна и, указав глазами на дорожку, по которой шибко шла к беседке Лариса, сама начала стричь головки семенников.
  Лара не шла, а почти бежала прямо к уединенной старой беседке с перебитыми окнами.
  - Что это с нею? - пробурчал Форов, но сейчас же добавил, - матушки мои, какой срам!
  За Ларисой смело выступал Горданов, которого сопровождал Жозеф, остановившийся на половине дороги и быстро повернувший назад.
  - Послушайте, что же это такое? - прошептал Форов и проворно запрыгал через гряды к беседке, сокрывшей Горданова и Ларису, но вдруг повернул и пошел, смущенно улыбаясь, назад.
  - Ничего, - сказал он, - не беспокойтесь: надо же нам быть умнее всего этого.
  Но в эту же минуту послышался шелест платья, и Лара, с расширенными зрачками глаз, прямо неслась по направлению к майору и генеральше, и бросилась последней на шею.
  - Бога ради! - процедила она. - Я этого, не хотела, я отказалась принять этого человека, и когда брат привел его, я бросилась черным ходом, но Жозеф... Ах! ах!
  Она закрыла руками глаза и спрятала лицо на плече Синтяниной: на пороге садовой калитки стоял в дорожном тулупчике Подозеров, а возле него, размахивая руками, горячился Жозеф и юля все хотел заслонять собою мало потерявшегося Горданова.
  - Я не позволю, - кричал Жозеф, - сестра женщина, она не понимает, но я понимаю, какая разница между семьюстами рублей в год, за которые отдаете вы, или девятьюстами, как я отдал.
  Подозеров не отвечал ему ни слова. Он глядел то на жену, то на Горданова, как будто не верил своим глазам, и, наконец, оборотясь к Форову, спросил:
  - Как это могло случиться?
  - Они, кажется, осматривают дом.
  - Да, именно дом, - подхватил Висленев и хотел опять сказать что-то обстоятельное о цене найма, но Форов так стиснул его за руки, что он только взвизгнул и, отлетев назад, проговорил: - А я все-таки сестры обижать не позволю...

    Глава тридцать четвертая. Начало конца

  
  Форов мог сделать Висленеву что-нибудь худшее, но Подозеров отвлек его за руку и, шепнув: "не марайте руки, Филетер Иваныч", добавил, что он едет сию же минуту назад в деревню и просит с собой Форова. Майор согласился. Он целые два дня и две ночи провел с Подозеровым, приводя в порядок хозяйственные бумаги по имению, и не спросил: зачем это делается? На третий день они оба вместе поехали на хутор к Синтяниным, которые только что окончательно туда переехали. Подозеров казался совершенно спокойным и самообладающим: он, извиняясь пред Синтяниным, объявил ему, что по своим обстоятельствам должен непременно немедленно же оставить место и ехать в Петербург, и потому представляет все счеты и просит его уволить, а вместо себя рекомендовал Форова, но Филетер Иваныч поблагодарил за честь и объявил, что он ни за что на себя никакого управительства не примет, потому что он слаб и непременно всех перебалует.
  Синтянин не возражал ни слова: он деликатно предложил только Подозерову рекомендовать его тому генералу, к которому недавно притекали Глафира и княгиня Казимира и еще прежде их и, может быть, прямее их ничтожный камень, которым небрегут зиждущие описываемые события, но который тихо, тихо поднимается, чтобы стать во главу угла.
  Подозеров поблагодарил и принял от Синтянина карточку, а вслед за тем Иван Демьянович обещал написать и особое письмо и пожелал знать, о чем собственно ему просить? в чем более всего Подозеров может нуждаться?
  - Я считал бы излишним указывать это в письме, - отвечал Подозеров, - но если уж это надо, то он мне в самом деле может оказать огромное одолжение: я хочу, чтобы моя жена получила право на развод со мною, и вину готов принять на себя.
  - Но вас тогда обрекут на безбрачие.
  - Что же такое? тем лучше: я убедился, что я вовсе неспособен к семейной жизни.
  - Вы благороднейший человек, - ответил ему, пожимая руку, Синтянин, и осведомясь, что Подозеров намерен ехать завтра же, обещал приехать с женой проводить его.
  - Пожалуйста, - попросил его Подозеров.
  - Непременно-с, достойнейший Андрей Иванович, непременно приедем-с, - говорил генерал, провожая и желая тем ему заявить свою особенную аттенцию.
  На другой день, часа за полтора до отхода поезда железной дороги, дом Ларисы наполнился старыми, давно не бывавшими здесь друзьями: сюда пришли и Синтянины, и Катерина Астафьевна, и отец Евангел, а Филетер Иванович не разлучался с Подозеровым со вчерашнего вечера и ночевал с ним в его кабинете, где Андрей Иванович передал ему все домашние бумаги Ларисы и сообщил планы, как он что думал повесть и как, по его мнению, надо бы вести для спасения заложенного дома.
  - Впрочем, - добавил он, - все это я говорю вам, Филетер Иваныч, только про всякий случай, а я думаю, что ничего так не будет, как я предполагал.
  Майор ответил, что он в этом даже уверен, но продолжал все выслушивать и замечать у себя в книжечке, находившейся при просаленном и пустом бумажнике.
  О Ларе они друг с другом не проронили ни одного слова; Подозеров и сам с женой не виделся с той самой поры, когда он ее будто не заметил на огороде.
  Лара сидела одна в своей комнате: она провела ночь без сна и утром не выходила. Муж постучал к ней пред обедом: она отперла дверь и снова села на место.
  - Лара, я уезжаю, - начал Подозеров.
  - Куда и зачем? - уронила она едва слышно, и в голосе у нее зазвучали слезы.
  - Я не совсем точно выразился, Лариса: я должен вам сказать, что мы расстаемся.
  - Какая к этому причина? - и она докончила едва слышно, - вы меня можете обвинять во всем, но я ничего дурного до сих пор против вас не сделала. У меня, может быть, дурной характер, но неужели этого нельзя простить?
  Подозеров заколебался: слезы жены и слово "простить" ослабляли его решимость.
  - Лара, дело не в прощении: я вам простил и отпустил все, но дело и не в характере вашем, а в том, что у нас с вами нет того, что может сделать жизнь приятною и плодотворною: мы можем только портить ее один другому и действовать друг на друга огрубляющим образом, а не совершенствующим.
  - Ах, уж мне это совершенствование! Берите, Андрей Иваныч, жизнь проще, не ищите идеалов.
  - Извините, Лара, я так жить не могу.
  - Ну, так вы никогда не будете счастливы.
  - Это всего вероятнее, но дело решенное, и вы, я думаю, с тем согласитесь, что у нас единства вкусов нет.
  - Нет.
  - Единомыслия и единства убеждений тоже нет?
  - Да, их нет.
  - Взгляды на жизнь и правила у нас разные.
  - Да, и мои верно хуже?
  - Я этого не говорю.
  - Но друзья ваши, конечно, так вам это разъясняли.
  - Оставимте моих друзей, но ваши и мои правила не сходятся, - значит нам единомыслить не о чем, укреплять друг друга не в чем, стремиться к одному и тому же по одной дороге некуда; словом, жить вместе, уважая друг друга нельзя, а жить, не уважая один другого, это... это ни к чему хорошему не ведет, и мы расстаемся.
  - Только уж, пожалуйста, совсем.
  - О, непременно! К сожалению, разводы у нас трудны и стоят денег, но тем не менее я употреблю все усилия дать вам средства вести против меня процесс.
  - Хорошо.
  И супруги разошлись и более не виделись до самой той поры, когда друзья приехали проводить отъезжающего.
  При этом случае опять не было никаких ни разговоров, ни урезониваний: все знали, в чем дело, и скорбели, но хранили молчание.
  Вещи отъезжающего были уложены, и до отъезда оставалось уже несколько минут, а Лара не выходила.
  Отец Евангел бродил по комнате и, заходя в углы, кусал свою бороду и чмокал сожалительно губами; Катерина Астафьевна ломала руки; генеральша была бледна как плат; а майор, по общему замечанию, вдруг похудел.
  Настало время отъезда. Подозеров подошел к двери жениной спальни и сказал, что он желает проститься. Дверь отворилась, и он вошел к Ларисе.
  - Ах, змея! - прошептала Катерина Астафьевна, - да неужто же она даже не выйдет его проводить?
  - И не должна, - отвечал стоявший возле жены лицом к окну Форов.
  - Это почему?
  - Потому что он этого не стоит. Если бы у нее муж был какой ей нужен, так она бы его и встречала, и провожала.
  - То есть это вроде тебя бы что-нибудь.
  - Нет, что-нибудь вроде меня ее давно бы бросил...
  - И вам их не жаль? - проронила Синтянина.
  - Ни малешенько.
  - А отчего же это вы похудели?
  - Овса мало получаю, - ответил майор, но слыша, что Подозеров один выходит в залу из комнаты жены, нетерпеливо дернул носом и заплакал.
  Все встали и начали прощаться, а Синтянина этим временем обтерла молча своим платком лицо майора, чему тот нимало не препятствовал, но когда генеральша прошептала: "Вы, Филетер Иванович, святой", - он резко ответил:
  - Чего же вы ко мне не прикладываетесь! - и с этим юркнул и убежал из дома и уже объявился у вагона, где поджидал свою компанию с сильно наплаканными глазами.
  Лары так и не было: в то время, как мужа ее уносил быстрый поезд, она в сильнейшем расстройстве скакала в деревню к Бодростиной, которой стремилась излить свою душу и получить от нее укрепление.
  Но тут произошла вещь самая неожиданная, поразившая Лару жестоко и разразившаяся целою цепью самых непредвиденных событий: столь милостивая к Ларисе Глафира встретила ее сухо, выслушала с изумлением и, сильно соболезнуя об исходе, какой приняло дело, советовала Ларе немедленно же послать вдогонку за мужем депешу или даже ехать вслед за ним в Петербург и стараться все поправить.
  - Судите сами, chere Lara, - говорила она, - какое же будет ваше положение: вы так молоды, так хороши и... припомните стих Пушкина: "свет не карает преступлений, но тайны требует у них", меж тем как вы все начали оглаской и... я боюсь, как бы вы себе не заперли повсюду двери.
  Гордость Лары страшно возмутилась этим наставлением, и она, посидев очень короткое время у Бодростиной, уехала, захватив с собой в качестве утешителя Жозефа, а на другой день прибыл к ним и другой утешитель - сам Павел Николаевич Горданов, которого потерявшаяся Лариса приняла и выслушивала его суждения с братом о лицемерии провинциальном и о толерантности столиц.
  - А всего лучше, - говорил ей Жозеф, - валяй-ка, сестренка, за границу.
  - Да, проехаться в подобных обстоятельствах дело великое, - поддержал Горданов и описал прелести заграничного вояжа, пока Подозеров настроит в Петербурге дело о разводе.
  - Прекрасно, Лара: ей-Богу, ступай ты от этих дураков за границу, - уговаривал Лару брат по отъезде Горданова, - а там освободишься от своего Фалалея Трифоновича и выходи замуж за Горданова, а я тоже женюсь и заживем.
  Лариса возразила брату только против того, что он уже женат и что ему жениться не совсем удобно; но когда об этом зашел разговор другой раз, то Горданов поддержал Жозефа, сказав, что развестись у нас трудно, но жениться два раза гораздо легче, как и два раза замуж выйти - тоже.
  Лару это заняло, и она с любопытством слушала, как Горданов доказывал ей, что если никто из родных не вмешается в брак, то кому же какое дело протестовать. Он привел ей в пример несколько дам, благополучно вышедших замуж от живых мужей, и Лара согласилась, что это хорошее средство для поправления фальшивых положений в глазах света, "не карающего преступлений, но требующего для них тайны". А через неделю Лара взяла деньги, назначавшиеся на выкуп ее дома, и в один день собралась за границу.
  Об этом случайно узнал Форов, а жена его даже не хотела этому и верить, но, гуляя вечером и придя на станцию железной дороги, она, к крайнему своему удивлению, увидела Ларисину девочку с багажом.
  - Послушай, матушка Зинка, или, как тебя... Малаша: куда едет твоя барыня?
  - Неизвестно-с, Катерина Астафьевна.
  - Полно врать!
  - Ей-Богу, неизвестно.
  - К барину небось спешит?
  - Ничего не знаю-с.
  - Врешь; знаешь, да не хочешь сказать, - кинула ей Форова, отходя в сторону и тщетно отыскивая в толпе Ларису. Ее, однако, нигде не было видно, и чем майорша больше суетилась и толкалась, тем только чаще попадались ей в глаза одни и те же лица, с неудовольствием отворачивавшиеся от ее засмотров и отвечавшие ей энергическими толчками на ее плавательные движения, с помощию которых она подвигалась наугад в этой сутолоке.
  Но вот прозвонил звонок, все хлынуло к дверям, ринулось за решетку, а ее не пускают.
  - Нельзя, нельзя, не велено без билета! - внушает ей, отводя ее рукой, жандарм.
  - Позволь, любезнейший, хоть на минутку, - упрашивает Катерина Астафьевна, распаляемая самой ей непонятным жаром томительного предчувствия. - Позволь, голубчик, позволь, батюшка.
  Но жандарм был непреклонен.
  - Возьмите билет, тогда, - говорит, - пущу.
  Вот прозвучал и второй звонок: все уселись по местам; платформа пустеет, только изредка пробегают поездные, поправляя сигнальный шнур; вот и все двери вагонов заперты, и Катерина Астафьевна бежит вдоль решетки, проницая взором каждое окно, как вдруг ее кто-то толкнул и, перескочив за решетку, стремглав вскочил в вагон.
  - Великий Боже, это Горданов!
  Катерина Астафьевна невзвидела света и, оком прозрения заметив за опущенною шторой одного вагонного окна черный глаз Ларисы, бросилась к кассе.
  - Билет мне, билет! - шипела она, колотя рукой в закрытую форточку кассирской будки, но форточка не отпиралась, а между тем на платформе прозвенел третий звонок.
  Отчаянная Форова с воплем бросилась назад к поезду, но пред нею уже только мелькнул красный флаг заднего вагона, и в воздухе звучало баф-тум, баф-тум...
  Но наконец затихло и это.
  Катерина Астафьевна швырнула на пол чепец и зарыдала, вопя:
  - Лара! дитя мое! моя девочка! что ты наделала? Куда тебя повез этот злодей?
  Но прошли первые истерические порывы, и Катерина Астафьевна, встав на ноги, подошла, шатаясь, к кассе, с вопросом: когда она может ехать? Ей отвечали: что следующий поезд пойдет завтра.
  - Завтра!.. Это ужасно. А как же, я видела, там сейчас собирают опять какие-то вагоны... Я видела.
  - Да; это через час пойдет товарный поезд, - отвечал ей кассир, - но, - добавил он, - на этих поездах пассажиров не возят.
  - Батюшка, как-нибудь! - умоляла майорша, но требование ее не могло быть удовлетворено: ей рассказали, что при товарных поездах люди только принимаются со скотом.
  - Как со скотом? Расскажите же мне толком: как это со скотом? Я поеду со скотом.
  - Если у вас будет лошадь или корова, или другая скотина, вы можете ее провожать.
  Катерина Астафьевна подхватила чепец, исчезла, и менее чем через час снова явилась на станцию с узелочком в сопровождении майора, который держал под рукой визжавшего поросенка,
  - Стой здесь, - сказал Форов жене, - а я пойду сдам этого путешественника и запишу при нем тебя.
  И через десять минут Катерина Астафьевна уже мчалась по тому самому направлению, по которому час тому назад унеслась Лариса. На дворе уже была ночь, звезды сияли во все небо, ветер несся быстрою струей вокруг открытой платформы и прохлаждал горячечный жар майорши, которая сидела на полу между ящиками и бочками, в коленях у нее помещался поросенок и она кормила его булочкой, доставая ее из своего узелочка одною рукой, меж тем как другою ударяла себя в грудь и то порицала себя за гордыню, что сердилась на "Пару и не видалась с нею последнее время и тем дала усилиться Жозефу и проклятому Гордашке, то, подняв глаза к звездному небу, шептала вслух восторженные молитвы. Она не замечала, как мимо мелькали полустанции и станции и как луч восходящего солнца осветил ее бегущей платформе коленопреклоненную с развевающимися по ветру добела поседевшими косами и устами, шепчущими крылатые мольбы Богу милосердия.

    Глава тридцать пятая. Близок уж час торжества

  
  Ненавистный соперник Ропшина умчался далеко. Все это сделалось чрезвычайно быстро и неожиданно и совершенно против всякого желания и всех расчетов Глафиры. Она никак не ожидала от Горданова такой глупой безрасчетливости в такое кипучее время. Кроме того, она была оскорблена этим побегом не только как заговорщица, но и как женщина. Она поняла, что чары ее уже уходят и даже совсем отошли; что она только действует на юность, да на глупость, - на Ропшина, да на Висленева, а разборчивый Горданов уже нагло и дерзко манкирует ее тридцатилетнею красой, открыто предпочитая ей юную прелесть молодой Лары, за которою он бросился, покинув все дела и все замыслы, и умчался очертя голову.
  Ропшин довольно близко отгадывал то, что должна была чувствовать Бодростина, получив доставленное им известие о побеге Горданова с Ларисой.
  Сообщив это Глафире, секретарь доложил ей почтительно, что Горданов пропасть не может, что он дал слово вернуться из отлучки через месяц, чему
  Ропшин и советовал верить.
  - Но, - прибавил он со вздохом, - нам это все мало поможет. Глафира поглядела ему в глаза и спросила: что он хочет этим сказать?
  - В течение месяца, Глафира Васильевна, много может случиться: я не отвечаю, что в это время все не откроется Михаилу Андреичу про завещание.
  - Но кто же ему может это открыть?
  Ропшин поднял голову так, как он ее никогда еще не поднимал пред Глафирой, и смело произнес:
  - Я сам.
  - Ага! Вот в чем дело! - подумала та и, покачав головой, добавила, что она этому не верит.
  - Нет-с, я уверяю вас, что долее ждать нельзя.
  Глафира закусила губу и после минутной паузы ответила, что он и не будет ожидать долее, и с этим она сделала шаг в глубину комнаты и спросила с легкой улыбкой:
  - Говорите прямо: чего вы хотите? Что вам нужно за ваше молчание?
  Ропшин оробел и пролепетал, что его смущает страх, что он не может быть покоен и даже не спит, потому что ему по целым ночам чудится, что его запирают в его комнате и хотят взять.
  - Приходите сюда, ко мне, когда вам сделается очень страшно.
  - Я не шучу-с; мне страшно... и я не сплю; как ночь, я в страхе.
  - Ну, приходите сюда: у меня здесь горит лампада.
  Ропшин кинулся пред ней на колена и, схватив ее руку, прильнул к ней устами.
  - Через час, когда разойдемся, моя дверь будет отперта, - проговорила, отстраняя его от себя, Бодростина и, возвратясь в свою половину, после того как семейство разошлось по своим спальням, она отпустила свою горничную, стала против окна и, глядя на те самые звезды, которые светили теперь едущей майорше Форовой, задумалась и потом рассмеялась и сказала себе:
  - Я все, все предвидела, но никогда не думала, чтобы мне пришлось играть такую роль. Но неужто же на этом остановиться и потерять все, все, что уже сделано? Нет, нет, вперед!
  В это время дверь тихо отворилась и на пороге появился Ропшин.
  - Вы аккуратны, как часовая стрелка, - встретила его улыбкой Глафира.
  - Как немец-с, - отвечал ей Ропшин, пожирая ее глазами, и, осторожно положив на стул ключ от своей комнаты, подошел к столу и завернул кран лампы.
  - Так, - сказал он, - будет гораздо безопаснее, потому что хотя к вам и никто не смеет взойти, но все-таки свет.
  Впрочем, опасения Ропшина были не совсем излишни, потому что Жозеф, обрадованный отъездом Горданова, не спал и, видя из своего окна свет в окне Глафиры, сошел заглянуть под штору, но труд его был напрасен, тяжелые шторы не позволили ему ничего видеть, да и огонь стух при самом его приближении.
  Слегка подвыпивший за ужином Жозеф должен был ограничиться только тем, что посидел под окном своего кумира, и, распевая: "Близок уж час торжества моего", напугал суеверных сторожей, которые рассказывали потом, что слышали, как завывает коровья смерть, о которой тогда толковали, будто она ходит по селам.
  Висленев, узнав об этом чрез слуг, был чрезвычайно рад, что его принимают за коровью смерть: это, с одной стороны, возвышало в его глазах его мистическое значение, а с другой - он набрел на мысль: нельзя ли взбудоражить мужиков, что скотский падеж пошел по селам от скота, нагнанного Бодростиным на его невиданную и неслыханную консервную фабрику? Жозеф положил агитировать в этом смысле и, припоминая поучение Горданова не пренебрегать ничем, начал свою агитацию, внушая встречному и поперечному из крестьян злые намеки, с надеждой, что авось что-нибудь из этого да разыграется.
  Александра Ивановна Синтянина едва только через несколько дней после происшествия узнала об исчезновении Ларисы и Форовой, и то весть об этом Пришла на хутор чрез отца Евангела, который, долго не видя майора, ходил осведомляться о нем, но его не видал, а только узнал о том, что все разъехались, и что сам майор как ушел провожать жену, с той поры еще не бывал назад.
  Где он мог быть? Куда он делся в то время, когда он один мог сообщить интереснейшие сведения?
  Это чрезвычайно занимало и священника, и генеральшу, но ответа на это ниоткуда не слышалось.
  Наконец, в один прекрасный день майор явился, как с неба, к Синтяниной и прямо начал со слов:
  - Жена вам кланяется!
  - Боже, что это такое: где Катя? Что с нею?
  - Я получил от нее письмо, - отвечал майор, вручая ей листочек, на котором Катерина Астафьевна извещала, что она, доехав до Москвы, искала здесь Ларису совершенно понапрасну и потом отправилась в Петербург, где надеялась отыскать племянницу, но тоже опять ошиблась. Ни ее, ни Горданова нет и следа. - Я же, - добавляла майорша, - вчера вспомнила, что я уже неделю не обедала, и присела в Гостином дворе у саечника поесть теплого супцу и горько заплакала, вспомнив, что все деньги протратила даром и мне не на что вернуться, а между тем ты, мой бедный Форушка, сидишь без гроша и без хлеба.
  - Как же это, Филетер Иванович, почему не обратились вы к нам? - Остановилась генеральша.
  - Читайте, читайте далее.
  Синтянина далее вычитала, что здесь под навесами Гостиного двора плачущая Катерина Астафьевна неожиданно увидала Подозерова и была им утешена, как будто ангелом, и поселилась у него вместе с ним на одной квартире, открыла ему все и старается его утешить и разыскать Ларису.
  - Аминь, - решил Форов, и на вопрос генеральши: что будет дальше? отвечал, что он ничего не знает.
  Генерал слегка осудил майоршу за привязанность к Ларе, но Форов заступился за жену и сказал:
  - Что ж вас тут удивляет? она ее любит, а коли любит, и толковать нечего.
  - Это вы-с виноваты, - шутил генерал, - вы должны были внушать, что недостойное уважение любить не следует.
  - Ну да, как раз! Тогда я прежде всего должен бы внушать ей, чтоб она первого меня не любила.
  - Разве вы себя не уважаете?
  - А вы себя уважаете!
  - Конечно, уважаю.
  - Ну, а я себя нисколько.
  - Вот как!
  - Да разумеется-с! Да и за что же мне себя уважать, когда я дожил до старости и не сделал ничего достойного моих знаний, побуждений и способностей, а только слонялся, да разговоры разговаривал? Прощайте-с.
  - Куда же вы? оставайтесь, поговорим, - упрашивали его Синтянины, но Филетер Иванович наотрез отказался и отвечал, что он столько в свою жизнь наговорил, что как вспомнит все выговоренное и что из этого всего могло лечь на юные души, то ему противно всякое место, где нужно говорить.
  - Прощайте, - добавил он, - я люблю осенние дни и мне теперь приятно и хочется поговеть и поисповедоваться государыне широкой пустыне.

    Глава тридцать шестая. Где Лара

  
  Неподалеку от Ясс, в Молдавии, на невысоком, но крутом глинистом берегу стоит безобразный, но довольно большой дом, частию сложенный из местного широкого кирпича, частию сбитый из глины и покрытый местами черепицей, местами соломой. В нем два этажа и еще небольшая, совершенно раскрытая вышка. Общий характер постройки самый странный: дом смахивает немножко на корчму, немножко на развалившийся замок, его точно застраивал рыцарь и докончил жид, тем не менее он ни замок и ни корчма, а боярский дом, принадлежащий довольно богатой усадьбе. Он почти пуст и не меблирован, и в его окнах много выбитых стекол, особенно на втором этаже. Внизу несколько крепче, но и то не совсем крепко, ветер ходит по всем покоям, гудит в трубах и хлопает дверями.
  Был шестой час вечера; на дворе совсем смерклось, когда у развалившихся ворот этого дворца остановилась пара лошадей, и из забрызганной грязью каруцы выскочил человек в шубе и меховой шапочке и, пролезши под своды низкой калитки, постучался в крошечное окошечко, где едва мерцал свет плошки.
  Ему отперла дверь старая, черная молдаванка, с заросшею седыми волосами бородавкой, и снова юркнула в свою яму.
  Путник, ощупью держась стены, а потом веревки, протянутой вдоль высокой покривившейся лестницы, стал подниматься наверх.
  В это самое время в большой, круглой, темной и сырой казарме второго этажа, из угла, встала легкая фигура и, сделав шаг вперед, остановилась и начала прислушиваться.
  Все, казалось, было тихо.
  Робкая фигура, дрожа, нащупала стену, пошла вдоль нее и, ощупав под ногами какую-то упругую, колючую мякоть, забрала ее дрожащими от холода руками и сунула в большое черное отверстие.
  Через минуту она нашла спичку и, черкнув ею по стене, начала зажигать вереск.
  Бледная искра спички коснулась смолистых игол, и красный огонь прыгнул по куче вереска, но тотчас же захлебнулся густым, желтым дымом, который было пополз сначала в трубу, но потом внезапно метнулся назад и заслонил всю комнату; послышался раздирающий писк, множество мелких существ зареяли, описывая в воздухе косые линии.
  Это были летучие мыши, расположившиеся зимовать в трубе нежилого .дома и обеспокоенные так неожиданно несносным им куревом. Целое гнездо их, снявшись с своих крючьев, упали вниз и, вырываясь из огня, носились, цепляясь за что попало.
  Особа, которая зажигала камин, бросилась в угол и, облепленная потерявшими сознание животными, вскрикнула и закрыла руками глаза.
  В эту самую минуту нижний гость отворил дверь и, недоумевая, крикнул:
  - Лара!
  - Боже! Кто здесь? Спасите меня! - отвечала, бросаясь к нему в совершенном отчаянии, Лариса.
  - Ты видишь: я тебя нашел, - проговорил знакомый голос Горданова. Лариса дрожала и молча искала рукой, не держится ли где-нибудь за ее волосы мышь.
  Горданов вынул из кармана свечу и зажег ее.
  - Едем, - сказал он. - Я совсем на пути; ты мне наделала хлопот: я потерял ноги, искавши тебя целые двое суток, но, наконец, едем.
  - В Россию?
  - Да; но на самое короткое время.
  - Ни за что, ни на один час!
  - Лариса, оставь этот тон! Разве ты не знаешь, что я этого не люблю? Или ты забыла, что я могу с тобою сделать? Лара молчала.
  - Едем, едем сейчас, без всяких разговоров, или я не пожалею себя и накажу твое упрямство!
  - О, делайте что хотите! Я знаю все, на что вы способны; я знаю, кто вы и что вы хотите делать. Я от вас не скрою: я вас любила, и вас одних, одних на целом свете; вам я была бы преданною, покорною женой, и я преступница,
  я вышла за вас здесь замуж от живого мужа; я надеялась, что вы сдержите ваши обещания, что вы будете здесь работать и... я перенесла бы от вас все. Но когда вы снова поворачиваете меня туда, где совершился мой позор, где я не могу ни в чьих глазах иметь другого имени, как вашей любовницы, и должна буду оставаться в этом звании, когда вы вздумаете жениться...
  - Это возможно; но вы знаете, что этого никогда не будет?
  - О, теперь я понимаю, зачем вы были страстны и не хотели дожидаться моего развода с мужем, а обвенчали меня с собою.
  - Я всегда тебе говорил, что у нас развестись нельзя, а жениться на двух можно: я так сделал, и если мне еще раз вздумается жениться, то мы будем только квиты: у тебя два мужа, а у меня будет две жены, и ты должна знать и молчать об этом или идти в Сибирь. Вот тебе все начистоту: едешь ты теперь или не едешь?
  - Я лучше умру здесь.
  - Пожалуй, я упрашивать не люблю, да мне и некогда: ты и сама приедешь.
  И он спокойно поворотился, кивнул ей и уехал.
  Ему действительно было некогда: одна часть его программы была исполнена удачно: он владел прелестнейшею женщиной и уверен был в нерасторжимости своего права над нею. Оставалась другая часть, самая важная: сочинить бунт среди невозмутимой тишины святого своим терпением края; сбыть в этот бунт Бодростина, завладеть его состоянием и потом одним смелым секретом взять такой куш, пред которым должны разинуть от удивления рты великие прожектеры.
  Селадонничать было некогда, и чуть только восторги насыщенной страсти немножко охладели, в Горданове закипела жажда довершить свои предприятия, распустив все препятствия как плетенку, вытягиваемую в одну нитку. Овладев Ларой, он не мог упустить из виду и Глафиру, так как она была альфа и омега, начало и конец всего дела.
  Горданов несся в Россию, как дерзкий коршун на недоеденную падаль, и немножко боялся только одного: не подсел ли там кто-нибудь еще похищнее.

    * ЧАСТЬ ШЕСТАЯ *

    ЧЕРЕЗ КРАЙ

  

    Глава первая. Вести о Горданове

  
  Была вторая половина октября. Поля, запорошенные пушистым снежком, скрипели после долгой растопки и глядели весело.
  Из окон маленького домика синтянинского хутора было видно все пространство, отделяющее хутор от бодростинской усадьбы. Вечером, в один из сухих и погожих дней, обитатели хуторка были осчастливлены посещением, которое их очень удивило: к ним приехал старик Бодростин.
  Михаил Андреевич вздумал навестить старого генерала в его несчастии, каковым имел основание считать его внезапную и непрошеную отставку, но Бодростин сам показался и хозяевам, и бывшему у них на этот раз Форову гораздо несчастнее генерала. Бедным, запоздавшим на свете русским вольтерьянцем, очевидно, совсем овладела шарлатанская клика его жены, и Бодростин плясал под ее дудку: он более получаса читал пред Синтяниной похвальное слово Глафире Васильевне, расточал всякие похвалы ее уму и сердцу; укорял себя за несправедливости к ней в прошедшем и благоговейно изумлялся могучим силам спиритского учения, сделавшего Глафиру столь образцовонравственною, что равной ей теперь как бы и не было на свете. Правда, он, по старой привычке, позволял себе слегка подтрунивать над ее "общениями" с духами, которые после ее знакомства с Алланом Кардеком избрали ее своим органом для передачи смертным их бессмертных откровений, но при всем том видел несомненное чудо в происшедшем в Глафире нравственном перевороте и слегка кичился ее новыми знакомствами в светском круге, которого он прежде убегал, но который все-таки был ему более по кости и по нраву, чем тот, откуда он восхитил себе жену, пленясь ее красотой и особенным, в то время довольно любопытным, жанром.
  Киченье Бодростина слегка задело плебейские черты характера Синтянина, и он ядовито заметил, что ни в чем произошедшем с Глафирой чуда не видит и ничему не удивляется, ибо Глафире Васильевне прошли годы искать в жизни только одних удовольствий, а названным Бодростиным почтенным дамам-аристократкам вообще нечего делать и они от скуки рады пристать ко всему, что с виду нравственно и дает какую-нибудь возможность докукой морали заглушить голос совести, тревожимый старыми грехами.
  Старики поспорили, и генерал, задетый за живое значением, какое Бодростин придавал дамам светского круга, а может быть, и еще чем-нибудь иным, так расходился, что удивил свою жену, объявясь вдруг таким яростным врагом завезенного Бодростиной спиритизма, каким он не был даже по отношению к нигилизму, привезенному некогда Висленевым. Синтянин удивил жену еще и тем, что он в споре с Бодростиным обнаружил начитанность, которую приобрел, проведя год своей болезни за чтением духовных книг, и помощию которой забил вольтерьянца в угол, откуда тот освободился лишь, представив самое веское, по его мнению, доказательство благого влияния своей жены на "растленные души погибающих людей".
  - Вы ведь, например, конечно, знаете Горданова, - сказал Бодростин, - и знаете его ум и находчивость?
  - Да-с, и

Другие авторы
  • Решетников Федор Михайлович
  • Пинегин Николай Васильевич
  • Михайловский Николай Константинович
  • Курочкин Василий Степанович
  • Бахтиаров Анатолий Александрович
  • Козин Владимир Романович
  • Байрон Джордж Гордон
  • Потемкин Григорий Александрович
  • Мочалов Павел Степанович
  • Кальдерон Педро
  • Другие произведения
  • Горький Максим - О воспитании правдой
  • Розанов Василий Васильевич - Общество содействия дошкольному воспитанию детей
  • Мольер Жан-Батист - Версальский экспромт
  • Ильф Илья, Петров Евгений - В фашистской Германии
  • Козлов Петр Кузьмич - Северная Монголия.- Ноин-улинские памятники
  • Ларенко П. Н. - Страдные дни Порт-Артура. (Часть I)
  • Григорьев Аполлон Александрович - Западничество в русской литературе
  • Морозов Михаил Михайлович - О динамике созданных Шекспиром образов
  • Елпатьевский Сергей Яковлевич - Дедушка Дормидон и майор Матвей Панфилыч
  • Герцык Аделаида Казимировна - Стихотворения 1918-1925 годов
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 282 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа