Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - На ножах, Страница 30

Лесков Николай Семенович - На ножах



минут.
  - Это она! Она, проклятая! Ее даже не удержало то, что здесь моя жена. Глафира тоже понимала, что значит этот звонок.
  - Да ободритесь, - сказала она, не без иронии, мужу. Михаил Андреевич в самом деле почувствовал потребность ободриться и, возвысив голос, сказал оставшемуся слуге:
  - Выйди, братец, узнай, что там такое?
  Слуга приотворил дверь, и в эту минуту до слуха присутствовавших долетели следующие слова, произнесенные молодым и сильным, звучным контральто:
  - Скажи твоему барину, что я здесь и не выйду отсюда без его ответа. Не оставалось никакого сомнения, что это был голос княгини Казимиры: ее польский акцент был слишком знаком присутствующим для того, чтобы еще осталось какое-нибудь сомнение, что это была она. В этом хотел бы усомниться, но тщетно, один Михаил Андреевич, которому вошедший человек подал на подносе большой незапечатанный конверт.
  Михаил Андреевич тревожно глядел на человека, на присутствующих, взял трепетною рукой этот конверт, и, раскрыв его, вынул оттуда листок и, растерявшись, начал читать вслух. Он, вероятно, хотел этим показать, что он не боится этого письма, и несколько затушевать свое неловкое положение; но первые слова, которые он прочел громко, были: "Милостивый государь, вы подлец!"
  - Это, верно, к вам или к тебе, - обратился он к Ропшину и к Горданову, суя им это письмо и надеясь таким образом еще на какую-то хитрость; он думал, что Горданов или Ропшин его поддержат. Но Горданов взял из рук Михаила Андреевича роковое письмо и прочитал дальше: "Вы подлец! Куда вы дели моего ребенка? Если вы сейчас не дадите мне известное удовлетворение, то я сию же минуту еду отсюда к прокурору".
  - Нет, это должно быть не ко мне, а к кому-нибудь другому, - сказал Горданов, передавая с хладнокровным видом этот листок Ропшину, но тот смешался, покраснел и отвечал, что к нему не может быть такого письма.
  - Так к кому же это?
  - Во всяком случае не ко мне, - проговорил Грегуар.
  - И тоже не ко мне-с, не ко мне, - отчурался Висленев.
  - Ну, так отдайте назад и скажите, что это не сюда следует, - молвил Горданов, протягивая письмо к лакею, но Михаил Андреевич перехватил листок, встал с ним и заколебался.
  Остальные сотрапезники сидели за столом в недоумении. Бодро встала одна Глафира. Она показала мужу рукой на дверь кабинета и, взяв письмо из его рук, сказала ему по-французски:
  - Идите туда.
  Затем, бросив на прибор свою салфетку, спокойным шагом вышла в переднюю и пригласила за собою в зал ожидавшую в передней Казимиру.
  - Вот положение, - протянул, по выходе сестры, Грегуар. Ропшин молчал, Горданов тоже, но Висленев весело расхохотался и, вскочив, начал бегать по комнате и, махая руками, восклицал:
  - Нет-с, это женский вопрос! Вот вам что такое женский вопрос!
  - Перестаньте срамиться, - остановил его Грегуар, но Жозеф бойко его отпарировал и отвечал:
  - Никогда не перестану-с, никогда, потому что я много от этого пострадал и своему полу не изменю!

    Глава двадцать пятая. Две кометы

  
  Аудиенция Глафиры с княгиней Казимирой не была полною неожиданностию ни для той, ни для другой из этих почтенных дам. Павел Николаевич Горданов, по указанию Глафиры, еще утром научил Казимиру произвести скандал, пользуясь кратковременным пребыванием здесь Бодростиной. Ему нетрудно было убедить княгиню, что таким образом она поставит старика в крайнее положение, и что, находясь под сугубым давлением страха и скандала, он верно употребит последние усилия удовлетворить ее требования.
  Казимира находила это практичным и потому ни на минуту не поддалась убеждениям Грегуара, а, напротив, была непреклонна и явилась в дом к Бодростину именно в обеденный час, когда вся семья и гости должны были быть в сборе. Разумеется, не было это неожиданностью и для Глафиры, которая ждала княгиню во всеоружии своей силы и ловкости. И вот наконец две кометы встретились.
  Закрыв дверь в столовую и внутренние комнаты, Глафира Васильевна, явясь через зал, открыла дверь в переднюю, где княгиня Казимира ожидала ответа на свое письмо. Одетая в пышное черное платье и в бархатную кофту, опушенную черно-бурой лисицей, она стояла в передней, оборотясь лицом к окнам и спиной к зальной двери, откуда появилась Глафира Васильевна.
  - Княгиня, я вас прошу не отказать мне в минуте свидания, - пригласила ее Глафира Васильевна.
  Казимира, не ожидавшая такого оборота дела, на мгновение смешалась, но тотчас же смело вскинула голову и бойко пошла за Глафирой. Та села у фортепиано и показала гостье на кресло против себя.
  - Вы пришли не ко мне, а к моему мужу?
  - Да, - отвечала Казимира.
  - И по делу, в которое мне, как жене его, может быть, неудобно было бы вмешиваться, но (Глафира едва заметно улыбнулась) с тех пор, как мы с вами расстались, свет пошел наизнанку, и я нахожу себя вынужденной просить вас
  объясниться со мною.
  - Для меня все равно, - отвечала Казимира.
  - Я так и думала, тем более что я все это дело знаю и вам не будет стоить никакого труда повторить мне вашу претензию: вы хотите от моего мужа денег.
  - Да.
  - За вашего пропавшего ребенка?
  - Да.
  - Мой муж так неловко поставил себя в этом деле, что он должен удовлетворить вас; - это бесспорно, но дело может казаться несколько спорным в отношении цены: вы сколько просите?
  - Пятьдесят тысяч.
  - Вы хотите пятьдесят тысяч: это дорого. Казимира бросила гневный взгляд и сказала:
  - Я не знаю, во сколько вы хотите ценить честь женщины моего положения, но я меньше не возьму; притом это уголовное дело.
  - Да, да, я очень хорошо понимаю, это действительно уголовное дело; но, княгиня, тут ведь куда ни глянь, вокруг все уголовные дела. Это модный цвет, который нынче носят, но я все-таки хочу это кончить. Я вам решилась предложить кончить все это несколько меньшею суммой.
  - Например?
  - Например, я вам могу дать пятьсот рублей. Казимира вспыхнула и грозно встала с места.
  - Позвольте, княгиня, я ведь еще не кончила; я согласна, что пятьсот рублей это огромная разница против того, что вы желаете получить с моего мужа, но зато я вам дам в прибавок вот этот вексель.
  Глафира, стоя в эту минуту по другую сторону фортепиано, развернула и показала княгине фальшивый вексель от имени Бодростина, писанный ее рукой.
  Казимира смешалась и, чтобы не выдать своего замешательства, защурив глаза, старалась как бы убедиться в достоинствах предъявленной ей бумаги.
  - Вы, ваше сиятельство, не беспокойтесь, - проговорила, опуская в карман бумажку, Глафира, - вексель этот не подлежит ни малейшему сомнению, он такое же уголовное дело, как то, которым вы угрожаете моему мужу, но с тою разницей, что он составляет дело более доказательное, и чтобы убедить вас в том, что я прочно стою на моей почве, я попрошу вас не выходить отсюда прежде, чем вы получите удостоверение. Вы сию минуту убедитесь, что для нас с вами обоюдно гораздо выгоднее сойтись на миролюбивых соглашениях.
  - Откуда это могло взяться? - прошептала потерявшаяся Казимира. Но в это время Глафира Васильевна, приотворив дверь в столовую, громко крикнула:
  - Горданов, ayez la bonte {Будьте добры (фр.).}, на одну минутку.
  Павел Николаевич, обтирая салфеткой усы, вошел твердой и спокойной поступью и слегка кивнул Казимире, которая стояла теперь в конце фортепиано, опершись рукой о деку.
  - Помогите мне кончить с княгиней, - начала Глафира.
  - С удовольствием-с.
  - Княгиня Казимира Антоновна, угодно вам получить тысячу рублей и этот вексель? С тысячью рублей вы можете спокойно уехать за границу.
  - Но мое будущее, - сказала Казимира.
  - О, княгиня, оно достаточно обеспечено вашим новым положением и во всяком случае о нем не место здесь говорить. Угодно вам или не угодно?
  Казимира взглянула на Горданова и, укусив свою алую губку, отвечала:
  - Хорошо-с.
  - Павел Николаевич, - молвила ласково Глафира, - потрудитесь написать в кабинете маленькую записочку от княгини.
  Княгиня было запротестовала против писания каких бы то ни было записок, но дело было уже так на мази, что Глафире Васильевне не стоило большого труда уговорить ее согласиться и на это. Шансы так переменились, что теперь Глафира угрожала, и княгине не осталось ничего больше, как согласиться.
  Горданов в одну минуту составил маленькую мировую записочку, в которой княгиня в самых ясных и не совсем удобных для нее выражениях отрекалась от начатия когда бы то ни было своей претензии против Бодростина. И записочка эта была подписана трепетною рукою Казимиры, причем Глафира вручила ей честным образом и обещанную тысячу рублей, и вексель. Схватив в свои руки этот листок, Казимира быстро разорвала его на мелкие кусочки и, - вспыхнув до ушей, скомкала эти клочки в руке и со словом "подлец" бросила их в глаза Горданову и, никому не поклонясь, пошла назад в двери.
  Горданов было сделал вслед за нею нетерпеливое движение, но Глафира удержала его за руку и сказала:
  - Останьтесь, она имеет достаточную причину волноваться. Таким образом в этот великий день было совершено два освобождения: получили право новой жизни Висленев и Бодростин, и оба они были обязаны этим Глафире, акции которой, давно возвышенные на светской бирже, стали теперь далеко выше пари и на базаре домашней суеты. Оба они были до умиления тронуты; у старика на глазах даже сверкали слезы, а Висленев почти плакал, а через час, взойдя в кабинет Бодростина, фамильярно хлопнул его по плечу и шепнул:
  - А что, дядя: ведь мы свободны!
  Михаил Андреевич вспомнил, что он сумасшедший, и не рассердился, а Жозеф, еще похлопав ободрительно Бодростина, пошел к Глафире и спросил:
  - Можно ли мне пойти погулять?
  - Куда? - довольно строго спросила его Глафира.
  - Ну... так немножко... проветриться.
  - Можете, только прошу вас никуда не заходить.
  - Нет; куда же заходить?
  - Бог вас знает: может быть, вы вздумаете показаться брюнетом жене.
  - Нет, что вы это! Я скорей бы с удовольствием зашел на минутку к Ванскок, потому что я эту высокую женщину вполне уважаю...
  - Нет, нет; этого нельзя.
  - Отчего же? Она ведь очень, очень честная.
  - Ну, просто нельзя.
  Висленев стоял: ему страсть хотелось побывать у Ванскок, и он ждал разрешения: почему же ему этого не позволяют?
  Глафира это поняла и отвечала ему на его безмолвный вопрос:
  - Да неужто вы даже этого не понимаете, почему женщина может не желать, чтобы человек не был у другой женщины, которую он еще к тому же хвалит?
  - Нет, понимаю, понимаю! - воскликнул в восторге Висленев и убежал, отпросившись в театр, но с намерением забежать по дороге к Ванскок.
  Владея натурой быстрой, поднимавшейся до великого разгара страстей и вслед за тем падавшей до совершенного бесстрастия, Глафира никогда не предполагала такого измельчания характеров, какое увидела при первых же своих столкновениях и победах. Все это делало в ее глазах еще более мелкими тех людей, с которыми она сталкивалась, и она теперь еще больше не жалела о своем утреннем визите к генералу. В ней мелькнула уверенность, что если Горданов ее еще до сих пор и не выдал, то непременно выдаст в минуту опасности, если дело убийства пойдет неладно.
  В Петербурге теперь ничто более ее не задерживало, а Михаил Андреевич, после тех передряг, какие он перенес здесь, сам рад был расстаться с Северною Пальмирой. Бодростина решила, что им нужно уехать в деревню.
  Решение это не встретило ни малейшего противоречия, и день отъезда был назначен вскоре.
  В три-четыре дня, которые Глафира провела в Петербурге, она виделась только с братом и остальное время все почти была дома безвыходно. Один раз лишь, пред самым отъездом, она была опять у генерала, благодарила его за участие, рассказала ему, что все дело кончено миролюбиво, и ни о чем его больше не просила.
  Казимира уехала из Петербурга в тот же день, что и было совершенно уместно, потому что Глафира Васильевна, сообщая генералу о своем успехе в этой сделке, улыбаясь, передала ему клочки разорванного Казимирой векселя.
  "Это большая шельма, это тонкая барыня", - подумал генерал и оставил эти клочки у себя, причем Глафире показалось, и совершенно небезосновательно, что его превосходительство не без цели завладел этими клочками, потому что он обмолвился при ней, сказав про себя:
  - Таковы-то и все у них слуги верные.
  Висленев, прослушав оперу "Руслан", забежал-таки к честнейшей Ванскок и сообщил ей, что он спирит и ведет подкоп против новейших перевертней, но та выгнала его вон. В день отъезда он раньше всех прыгнул в карету, которая должна была отвезть их на железную дорогу, и раньше всех вскочил в отдельное первоклассное купе.
  Михаил Андреевич сидел посреди дивана, обитого белым сукном: он был в легком, светлом пиджаке, в соломенной шляпе, а вокруг него, не сводя с него глаз, как черные вороны, уселись: Глафира, Горданов и Висленев. С ними же до Москвы выехал и наследник Бодростина Кюлевейн.
  В Москве они остановились на три дня, но в эти три дня случилось небольшое происшествие.
  Желая вознаградить себя за сидение в Петербурге, Жозеф, призаняв у Глафиры Васильевны двадцать пять рублей, носился по Москве: сделал визиты нескольким здешним гражданам, обедал в "Эрмитаже", был в театре и наконец в один вечер посетил вместе с Гордановым и Кюлевейном "Грузины", слушал там цыган, пил шампанское, напился допьяна и на возвратном пути был свидетелем одного неприятного события. Кюлевейн, которого вместе с Висленевым едва посадили в карету, вдруг начал икать, как-то особенно корчиться и извиваться червем и на полдороге к гостинице умер.
  Событие было самое неприятное, страшно поразившее Бодростина, тронувшее, впрочем, и Глафиру; однако тронувшее не особенно сильно, потому что Глафира, узнав о том, где были молодые господа прежде трагического конца своей гулянки, отнеслась к этому с крайним осуждением. Висленев же был более смущен, чем поражен: он не мог никак понять, как это все случилось, и, проснувшись на другое утро, прежде всего обратился за разъяснениями к Горданову, но тот ему отвечал только:
  - Ты уж молчи по крайней мере, а не расспрашивай.
  - Нет, да я-то что же такое тут, Паша; я-то что же? отчего же мне не расспрашивать?
  - Отчего тебе не расспрашивать? будто ты не знаешь, что ты сделал?
  - Я сделал, что такое?
  - Ты сделал, что такое? Не ты разве давал ему содовые порошки?
  - Ну я, ну так что ж такое! Но я вообще сам был немножко, знаешь, того.
  - Да, немножко того, но, однако, дело свое сделал. Нет, я, черт тебя возьми, с тобой больше пьяным быть не хочу. С тобой не дай Бог на одной дороге встречаться, ишь ты, каналья, какой стал решительный...
  Висленев испугался; однако не без некоторого удовольствия поверил, что он решительный.
  Между тем Кюлевейна схоронили; поезжане еще пробыли в Москве по этому поводу лишних три дня, употребленные частью на хлопоты о том, чтобы тело умершего кавалериста не было вскрыто, так как смерть его казалась всем очевидною. Врач дал свидетельство, что он умер от удара, и концы были брошены, если не в воду, то в могилу Ваганькова кладбища.
  Михаил Андреевич оставался без наследника и заговорил с Ропшиным о необходимости взять из Опекунского Совета духовное завещание.
  Крылатые слова, сказанные об этом стариком, исполнили глубочайшего страха Глафиру. Она давно не казалась такою смятенною и испуганною, как при этой вести. И в самом деле было чего бояться: если только Бодростин возьмет завещание и увидит, что там написано, то опять все труды и заботы, все хлопоты и злодеяния, все это могло пойти на ветер.
  Горданов по этому поводу заявил мысль, что надо тут же кончить и с Бодростиным, но две смерти разом имели большое неудобство: Глафира признала это невозможным и направила дело иначе: она умолила мужа подождать и не возмущать теперь души ее заботами о состоянии.
  - На что оно мне? на что? - говорила она, вздыхая, - мне ничего не нужно, я все отжила и ко всему равнодушна, - и в этих ее словах была своя доля правды, а так как они высказывались еще с усиленною задушевностью, то имели свое веское впечатление.
  - Не узнаю, не узнаю моей жены, - говорил Бодростин. - А впрочем, - сообщил он по секрету Ропшину, - я ей готовлю сюрприз, и ты смотри не проговорись: восьмого ноября, в день моего ангела, я передам ей все, понимаешь, все как есть. Она этого стоит.
  - О, еще бы! - воскликнул Ропшин и, разумеется, все это сообщил Глафире Васильевне.
  Положение секретаря было ужасное: два завещания могли встретиться, и третий документ, о котором замышлял Бодростин, должен был писаться в отмену того завещания, которое сожжено, но которое подписывал в качестве свидетеля Подозеров... Все это составляло такую кашу, в которой очень не мудрено было затонуть с какою хочешь изворотливостью.
  - Но вы, Генрих, разве непременно будете свидетельствовать, что вы подписывали не то завещание, которое лежит в конверте?
  - Я не знаю; я падаю духом при одной мысли, что все откроется.
  - Мы поддержим ваш дух, - прошептала, сжав его руку, Глафира. - За вашу преданность мне, Генрих, я заплачу всею моею жизнью. Только подождите, - дайте мне освободиться от всех этих уз.
  - Да; пора, - отвечал смелее, чем всегда, Ропшин.
  Глафире это показалось очень неприятно и она прекратила разговор, сказав, что против свидетельства Подозерова она примет верные меры, и долго совещалась об этом с Гордановым.
  Висленев же, чем ближе подъезжал к родным местам, тем становился бойче и живее: пестрое помешательство у него переходило в розовое: он обещал Горданову устроить рандевушку с сестрой, пробрав ее предварительно за то, что она вышла за тряпку, а сам постоянно пел схваченную со слуха в "Руслане" песню Фарлафа:
  Близок уж час торжества моего, Могучий соперник теперь мне не страшен.
  - Да; только гляди, Фарлаф, не сфарлафь в решительную минуту, - говорил ему Горданов, понимая его песню.
  - О, не сфарлафлю, не сфарлафлю, брат, - мне уж надоело. Пора, пора: мне Глафира и ее состояние, а тебе моя сестра, и я дам вам десять тысяч. Помогай только ты мне, а уж я тебе помогу.

    Глава двадцать шестая. Маланьина свадьба

  
  Один известный французский рецензент, делая обзор русского романа, дал самый восторженный отзыв о дарованиях русских беллетристов, но при том ужаснулся "бедности содержания" русского романа. Он полагал, что усмотренная им "бедность содержания" зависит от сухости фантазии русских романистов, а не от бедности самой жизни, которую должен воспроизводить в своем труде художник. Между тем, справедливо замеченная "бедность содержания" русских повестей и романов находится в прямом соотношении к характеру русской жизни. Романы, сюжеты которых заимствованы из времен Петра Великого, Бирона, Анны Ивановны, Елисаветы и даже императора Александра Первого, далеко не безупречные в отношении мастерства рассказа, отнюдь не страдают "бедностью содержания", которая становится уделом русского повествования в то время, когда, по чьему-то характерному выражению, в романе и повести у нас варьировались только два положения: "влюбился да женился, или влюбился да застрелился". Эта пора сугубо бедных содержанием беллетристических произведений в то же самое время была порой замечательного процветания русского искусства и передала нам несколько имен, славных в летописях литературы по искусству живописания. Воспроизводя жизнь общества, отстраненного порядком вещей от всякого участия в вопросах, выходящих из рам домашнего строя и совершения карьер, романисты указанной поры, действуя под тяжким цензурным давлением, вынуждены были избрать одно из оставшихся для них направлений: или достижение занимательности произведений посредством фальшивых эффектов в сочинении, или же замену эффектов фабулы высокими достоинствами выполнения, экспрессией лиц, тончайшею разработкой самых мелких душевных движений и микроскопическою наблюдательностью в области физиологии чувства. К счастию для русского искусства и к чести для наших писателей, художественное чутье их не позволило им увлечься на вредный путь фальшивого эффектничанья, а обратило их на второй из указанных путей, и при "бедности содержания" у нас появились произведения, достойные глубокого внимания по высокой прелести своей жизненной правды, поэтичности выведенных типов, колориту внутреннего освещения и выразительности обликов. У нас между художниками-повествователями явились такие мастера по отделке, как в живописи Клод Лоррен - по солнечному освещению, Яков Рюисдаль - по безотчетной грусти тихих сцен, Поль Поттер - по умению соединять в поэтические группы самых непоэтических домашних животных и т. п. Если история живописи указывает на беспримерную законченность произведений Жерарда Дова, который выделывал чешуйки на селедке и, написав лицо человека, изобразил в зрачках его отражение окна, а в нем прохожего, то и русская словесность имела представителей в работах, которых законченность подробностей поразительна не менее, чем в картинах Жерарда Дова. Большая законченность рисунка стала у нас необходимым условием его достоинств. Картины с композицией, более обширною, при которой уже невозможна такая отделка подробностей, к какой мы привыкли, многим стали казаться оскорблением искусства, а между тем развивающаяся общественная жизнь новейшей поры, со всею ее правдой и ложью, мимо воли романиста, начала ставить его в необходимость отказаться от выделки чешуек селедки и отражения окна в глазу человека. В обществе проявилось желание иметь новые картины, захватывающие большие кругозоры и представляющие на них разом многообразные сцены современной действительности с ее разнообразными элементами, взбаламученными недавним целебным возмущением воды и ныне оседающими и кристаллизующимися в ту или другую сторону. Новейшая литература сделала несколько опытов представить такие картины, и они приняты обществом с удовольствием и вместе с недоумением. Публика всматривалась в них и видела на полотне общий знакомый вид, но ей не нравилась неровность отделки. Ей хотелось соединения широких комбинаций с мелочами выполнения на всех планах. Явились и в этом роде опыты, которые и были встречены неравнодушно, но мелкость отделки наводила скуку; и вместо жизни и колорита являлась одна пестрота, уничтожавшая картину.
  Когда в русской печати, после прекрасных произведений, "бедных содержанием", появилась повесть с общественными вопросами ("Накануне"), читатели находили, что это интересная повесть, но только "нет таких людей, какие описаны". С тех пор почти каждое беллетристическое произведение, намекающее на новые кристаллизации элементов, встречалось с большим или меньшим вниманием, но с постоянным недоверием к изображению нового кристалла. В нем узнавали только нечто похожее на действительность, но гневались на недостатки, неполноту и недоконченность изображения и потом через несколько времени начинали узнавать в нем родовые и видовые черты.
  Это же самое происходит отчасти с изображаемыми в этом романе двумя лицами: Подозеровым и его женой Ларисой, и особенно с последней. По отношению к первому, снисходительнейшие читатели еще милостиво извиняют автора приведением в его оправдание слов Гоголя, что "хорошего русского человека будто бы рельефно нельзя изображать", но зато по отношению к Ларе суд этот гораздо строже: автор слышит укоризны за неясность нравственного образа этой женщины, напоминающей, по словам некоторых судей, таких известных им лиц, которые, "не называясь умопомешанными, поступают как сумасшедшие".
  В этом сходстве, которое находят между Ларой и знакомыми читателям с известной стороны лицами, автор видит для себя достаточное успокоение.
  Действуя под неотступным давлением сомнений, без сильных влечений и антипатий, при безмерности довольно мелкого самолюбия и крайнем беспокойстве воображения, Лариса в течение года своего замужества с Подозеровым успела пройти большую драму без действия, с одним лишь глухим, безмолвным протестом против всего и с оскорбляющим жизнь бесстрастием. Между тем утром, перед наступлением которого Катерина Астафьевна Форова, отпировав "Маланьину свадьбу", уснула с намерением идти на другой день на смертный бой с Ларой, и между нынешним днем, когда мы готовы снова встретить Ларису, лежит целая бездна, в которой нет ничего ужасающего, а только одна тягость и томление, уничтожающие всякую цену жизни.
  Пробежим вскользь это грустное существование, приостанавливаясь лишь на минуты на главных его эпизодах.
  Первое утро медового месяца Лары было началом новых несогласий между ею и людьми, принимавшими в ней живое участие. Катерина Астафьевна, проспав в это утро несколько долее обыкновенного, очень удивилась, когда, придя к новобрачным, застала все в полном порядке, но в таком порядке, который был бы уместен в обыкновенной поре жизни, а не на второй день супружества. Подозеров занимался в кабинете, а Лара, совсем одетая, сидела на своем обычном месте, в гостиной, и читала книгу. Катерине Астафьевне не с чего было начать войны, в целях которой она сюда прибыла. Это еще более рассердило майоршу, и, походив из угла в угол пред сидящею Ларисой, она, наконец, остановилась и спросила:
  - Ну, что же, ты счастлива?
  - Очень, - отвечала с тихим наклонением головы Лара.
  - Что же ты так отвечаешь?
  - Как же вам отвечать, ma tante {Тетушка (фр.).}?
  - Как?.. Тетка ее спрашивает: счастлива ли она?.. а она жантильничает. - Катерина Астафьевна вздохнула, встала и добавила: - Пойду к твоему мужу: так ли он счастлив, как ты?
  Придя к Подозерову, она, к удивлению своему, увидала, что и он ничем не смущен, а, напротив, как будто только еще более сосредоточен и занят делом, за которым она его застала.
  - Что это такое, что и в такой день вас занимает? - спросила она.
  - А это женины дела по залогу ее дома, - отвечал Подозеров, подавая стул тетке.
  - Что же в них, в этих делах?
  - Гм... ну, я надеюсь, что можно будет кое-как вывернуться.
  - Можно?
  - Да; по крайней мере я так думаю.
  - Что же, это хорошо, - ответила, не думая что говорит, Форова и, худо скрывая свое неудовольствие, очень скоро ушла к Синтяниной, к которой явилась оживленная искусственною веселостью, и, комически шаркая и приседая, принесла генеральше поздравления.
  - С чем? - спросила та.
  - Ни с чем, - отвечала ей майорша и рассказала, что она застала у новобрачных, скрыв, впрочем, то, что муж ее видел ночную прогулку Подозерова под дождем и снегом. Это было так неприятно Катерине Астафьевне, что она даже, злясь, не хотела упоминать об этом событии и, возвратясь домой, просила майора точно так же ничего никогда не говорить об этом, на что Филетер Иванович, разумеется, и изъявил полное согласие, добавив, что ему "это наплевать".
  Но чем кротче это всеми принималось, тем более Форова обнаруживала беспокойства и желания проникнуть в тайну семейного быта новобрачной племянницы и изобретала в своей голове планы, как бы за это взяться, и сердилась, когда Синтянина, кротко выслушивая эти планы, или разбивала их, или шутила и говорила, что майорше просто нечего делать.
  - Люди поженились и живут, и пусть их живут, - говорила Синтянина, но Форова думала не так: "Маланьина свадьба" казалась ей не браком, а какою-то глупостью, которая непременно должна иметь быстрый, внезапный и грустный конец, но самим новобрачным майорша этого, разумеется, не высказывала, да вскоре перестала говорить об этом и Синтяниной и своему мужу, так как первая в ответ на ее пророчества называла ее "сорокой", а второй, не дослушивая речей жены, отвечал:
  - Оставь, пожалуйста, матушка: мне это наплевать.
  - Это вы на брак-то, господин Форов, плюете?
  - Да.
  - Ну, так вы дурак?
  - Ну, так что же такое, что дурак?
  - То, что брак это наша святыня жизни.
  - Ну, так что же такое, и наплевать.
  Форова нетерпеливо сердилась на эти отзывы, но потом перестала обращать на них внимание и зато еще более усердно занималась шпионством за племянницей и заботой, дабы вместо форменного союза ее с мужем между ними возник крепкий союз сердечный.
  К осуществлению таких хлопот Катерине Астафьевне не замедлил представиться случай: финансовые дела Ларисы, да и собственная хлопотливость Подозерова не давали ему пребывать в покое. Оставив службу по неудовольствию с Бодростиным, он теперь, женившись, не мог ехать и в Петербург, тем паче, что брат Глафиры Грегуар, значительно переменившийся с тех пор, как знал его Подозеров, не отозвался на его письмо, да Подозерову, в его новом положении, уже невозможно было ограничиваться теми бессребренническими желаниями, какие он высказывал в своем письме к Грегуару, когда просил взять его хоть в писаря. Надо было думать о хлебе более питательном, и в этом случае Подозерову оказал непрошеную, но очень важную услугу генерал Синтянин.
  Муж Александры Ивановны в эту пору сделался особенно приязнен с
  Катериной Астафьевной, охотнее всех выслушивал ее неудовольствия на "глупый характер" Ларисы и действительно сочувствовал положению Подозерова.
  - Да-с, - говорил он, - мне Андрея Ивановича жаль-с: я всегда говорил, что Лариса Платоновна - особа очень поэтическая-с, а все эти поэтические особы очень прозаичны-с. Да-с, им надо угождать да угождать.
  - Да ведь неизвестно, Иван Демьяныч, в чем им и угождать-то-с.
  - Все знаю-с: таким поэтическим барышням надо за старичков выходить, те угодливее: она будет капризничать, а он пред ней на коленочках стоять.
  - Или, еще лучше, за казачьих офицеров, - вмешался майор Форов, - потому что казак как раз за нагайку возьмется и поэтическое недовольство получит исход.
  Оригинальное мнение майора заставило генерала рассмеяться, а Катерина Астафьевна вспыхнула и, сказав мужу, что нагайка была бы уместнее на тех, кто рассуждает так, как он, выжила его из комнаты, где шла эта беседа.
  Предпочтение, которое Катерина Астафьевна оказывала в эту пору разговорам с генералом, подвигнуло и его принять участие в заботах о судьбе новобрачных, и Иван Демьянович, вытребовав к себе в одно прекрасное утро майоршу, сообщил ей, что один петербургский генерал, именно тот самый, у которого Глафира искала защиты от Горданова, Кишенского и компании, купил в их губернии прекрасное имение и по знакомству с Иваном Демьяновичем просил его рекомендовать из местных людей основательного и честного человека и поставить его немедленно в том имении управителем.
  - Так что же, батюшка Иван Демьяныч, Андрюшу туда поставьте, - воскликнула Форова.
  - Да я так-с было и думал ему предложить.
  - Ему, ему, непременно ему, потому что, во-первых, честней его человека нет, а потом он и основательный, да ему это теперь и нужно.
  - Что ж: я очень рад служить, если это ему будет по вкусу.
  - Помилуйте, отчего же не по вкусу; он любит уединение и пусть живет в деревне, да и она там скорее одумается.
  Катерина Астафьевна побежала послом к Подозерову и через несколько минут возвратилась с его согласием и благодарностию, а через два дня Андрей Иванович уже уехал на свой новый пост принимать имение и устраивать себе там жилье.
  Этим временем Катерина Астафьевна, без всякого приглашения со стороны Ларисы, явилась к ней погостить и слегка бунтовала, нарушая учрежденный Ларисой порядок жизни. Майорша, под предлогом рассеянности, беспрестанно перетаскивала из кабинета Подозерова в комнату Лары разные мелкие вещи, но Лара тихо, но тщательно возвращала их опять в кабинет; Катерина Астафьевна постоянно заговаривала с Ларой о ее муже и о ее делах, но та уклонялась от этих разговоров и старалась читать. Кончалось это тем, что тетка с племянницей ссорились, выражая, впрочем, свой гнев разными способами: майорша - язвительными словами, а Лариса - упорным молчанием и кажущеюся нечувствительностью.
  Наконец Катерина Астафьевна не выдержала и спросила:
  - Ты, кажется мне, вовсе не любишь своего мужа? Лара промолчала.
  - Слышишь, о чем я с тобой говорю? - загорячилась, толкая свой чепец, Форова.
  - Слышу; но не знаю, почему это вам так кажется?
  - А отчего же ты про него ничего не говоришь?
  - Какая странная претензия!
  - Нисколько не странная: я сама женщина и сама любила и знаю, что про любимого человека говорить хочется. А тебе верно нет?
  - Нет; я не люблю слов.
  - Не любишь слов, да и живешь скверно.
  - Как же я живу?
  - "Как живу!" Скверно, сударыня, живешь! У вас скука, у вас тоска,
  у вас дутье да молчанка: эта игра не ведет к добру. Лариса! Ларочка! я тебе, от сердца добра желая, это говорю!
  И Форова закрыла ладонями рук страницы книги, которую читала Лариса.
  - Ах, как это несносно! - воскликнула Лара и встала с места. Майорша вспыхнула.
  - Лариса! - сказала она строго, отбросив книжку, - ты мне не чужая, а своя, я сестра твоей матери.
  Но Лара перебила ее нетерпеливым вопросом:
  - Чего вы от меня, тетушка, хотите? Муж мой, что ли, прислал вас ко мне с этими переговорами?
  - Нет; твой муж ничего не говорил мне; а я сама... ты знаешь, какая история предшествовала твоей свадьбе... Лара покраснела и отвечала:
  - Никакой я не знаю истории и никакой истории не было.
  - Лара, ты должна постараться, чтобы твоего мужа ничто не смущало, чтоб он, закрыв венцом твой неосторожный шаг, был уверен, что ты этого стоишь.
  - Надеюсь, что стою.
  - Да что же ему-то из этого проку, что ты стоишь, да только молчишь, супишься да губы дуешь: велика ли в этом радость, особенно в самом начале.
  - Ну, что же делать, когда я такая: пусть любят такую, какая я есть.
  - Капризов нельзя любить.
  - Отчего же: кто любит, тот все любит.
  - Ну, извини меня, а уж скажу тебе, что если бы такие комедии на первых порах, да на другой нрав...
  - Ничего бы не было точно так же.
  - Ни до чего нельзя договориться! - вскричала, схватясь с места, Катерина Астафьевна и начала собираться домой, что было привычным ее приемом при всяком гневе.
  Лариса молчала и не останавливала тетку, что ту еще более бесило.
  - Тупица, капризница и бесчувственная! - произнесла на прощанье Форова и, хлопнув дверью, вышла, слегла дома и занемогла от крайней досады, что не только не может ничего уладить, но даже не в состоянии сама себе уяснить, почему это так скверно началось житье у племянницы с мужем.
  Бестолковая "Маланьина свадьба" сокрушала Катерину Астафьевну, да и недаром.

    Глава двадцать седьмая. Куда кривая выносит

  
  Подозеров был весь поглощен занятиями по своим новым обязанностям. Вступив в управление и упорядочив кое-как на скорую руку давно заброшенный флигелек, он приехал в город на короткое время и тут же, уладив отсрочку по закладу Ларисиного дома, успокоил жену, что дом ее будет цел и что она может жить, не изменяя никаким своим привычкам, и сам снова уехал в деревню. Дело поглощало все его время, так что он, возвращаясь к ночи домой, падал и засыпал как убитый и, приехав к жене после двух недель такой жизни, был неузнаваем: лицо его обветрело, поступь стала тверже, голос решительнее и спокойнее, что, очевидно, было в прямом соотношении с состоянием нервов.
  Он опять пробыл в городе сутки, справился о состоянии и нуждах жены, все что нужно устроил и уехал. Ларису это смутило.
  - Что же это: неужто он хочет постоянно вести такую жизнь? Неужто он мною пренебрегает?.. О, нет! Разве это возможно!
  Лариса вскочила, схватила зеркало и, разглядывая себя, повторила:
  - Нет, нет, это невозможно!
  - Да и за что же? - раздумывала она, ходя по своей одинокой зале. - За то, что я немножко капризна, но это мое воспитание виновато, но я не зла, я ничего дурного не сделала... и, Господи, какая скука!
  Она провела ночь без сна и несколько раз принималась плакать, а утром написала Форовой, прося ее прийти, с тем чтобы взять лошадей и прокатиться к Подозерову, навестить его сюрпризом.
  Вместо ответа на это приглашение к Ларисе явились майор и Евангел, и первый из них сейчас же, полушутя, полусерьезно, сделал ей выговор, зачем она писала.
  - Во-первых, - говорил он, - разве вы не знаете, что моя жена нездорова, а во-вторых, у нас нет людей для разноски корреспонденции.
  - Тетя больна! - воскликнула Лариса.
  - А вы этого и не знали.
  - Нет, не знала.
  - Удивительно! А вы разве у генеральши не бываете?
  - Да; я... как-то давно... сижу дома.
  - Ага! Впрочем, это до меня не касается, а по предмету вашего посольства скажу вам свой совет, что никакие провожатые вам не нужны, а возьмите-ка хорошую троечку, да и катните к мужу.
  - Да, конечно, но... одной скучно, дядя.
  - Одной... к мужу... скучно!..
  Майор шаркнул ногой, поклонился и проговорил:
  - Благодарю-с, не ожидал.
  Он приставил ко лбу палец и начал вырубать:
  - Молоденькой, хорошенькой дамочке одной к мужу ехать скучно... Прекрасно-с! А при третьем лице, при провожатом вроде старухи-тетки, вам будет веселей... Нет, нет, именно: благодарю, не ожидал. Мне это напоминает польдекоковскую няньку, охранительницу невинности, или мадемуазель Жиро...
  - Дядя! - воскликнула Лариса с желанием остановить майора от дальнейших сравнений.
  - Чего-с?
  - Как вы говорите?
  - А как еще с вами надо говорить? Вы чудиха и больше ничего; вас надо бы как непоседливую курицу взбрызнуть водой, да жигучею крапивкой пострекать.
  - Вы циник.
  - И что же такое? Я этим горжусь. Зато у меня нет никаких потаенных безнравственных мыслей и поступков: я не растлеваю ничем моей головы и знаете, что я вам скажу, мое милое дитя: я против вас гораздо целомудреннее, даже я пред вами сама скромность и добродетель.
  - Дядя! Вы, кажется, не думаете, что вы говорите.
  - Нет, я думаю-с, и по самому зрелому размышлению не верю в вашу добродетель. Тсс... тсс... тсс!.. позвольте мне договорить. Я всегда имел большое доверие к женщинам простого, естественного взгляда на жизнь и никогда в этом не каялся. Брехливая собачка чаще всего только полает, а молчаливая тяпнет там, где и сама не думает; а вы ведь весь свой век все отмалчиваетесь и до сих пор вот тупите глазки, точно находитесь в том возрасте, когда верят, что детей нянька в фартучке приносит.
  Лара молчала.
  - Это прескверно-с, - продолжал майор, - и если бы вы, выходя замуж, спросили старика-дядю, как вам счастливее жить с мужем, то я, по моей цинической философии, научил бы вас этому вернее всякой мадам Жанлис. Я бы вам сказал: не надейтесь, дитя мое, на свой ум, потому что, хоть это для вас, может быть, покажется и обидным, но я, оставаясь верным самому себе, имею очень невысокое мнение о женском уме вообще и о вашем в особенности.
  - Дядя! Да что же это наконец такое?
  - Не сердитесь-с, не сердитесь.
  - Но вы уже говорите мне невыносимые дерзости.
  - Я говорю вам только правду, сущую правду, которую подлец не скажет. Подлец будет вам напевать, что вы красавица и умница, что у вас во лбу звезда, а под косой месяц, а я вам говорю: вы не умны, да-с; и вы сделали одну ошибку, став не из-за чего в холодные и натянутые отношения к вашему мужу, которого я признаю большим чудаком, но прекрасным человеком, а теперь делаете другую, когда продолжаете эту бескровную войну не тем оружием, которым способны наилучше владеть ваши войска. Извините меня, что я вам скажу: вы не должны ни о чем думать. Да-с, положительно так! Ум... ум не всем дается-с, и это штука, сударыня моя, довольно серьезная; это орудие, которым нужно владеть с тонким расчетом, тут нужны хорошо обученные артиллеристы, но вам это и не нужно, и именно потому, что у вас пейзаж очень хорош: вы рисунком берите. Да-с; пусть ум остается на долю дурнушек, которым, ч

Другие авторы
  • Кичуйский Вал.
  • Ярков Илья Петрович
  • Рукавишников Иван Сергеевич
  • Арапов Пимен Николаевич
  • Ильин Сергей Андреевич
  • Ферри Габриель
  • Клейст Генрих Фон
  • Бутягина Варвара Александровна
  • Званцов Константин Иванович
  • Флобер Гюстав
  • Другие произведения
  • Пржевальский Николай Михайлович - Пржевальский Н. М.: Биографическая справка
  • Эрн Владимир Францевич - На пути к логизму
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Бабушка Маргарита
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Чудеса в решете
  • Филиппов Михаил Михайлович - Михаил Скобелев. Его жизнь, военная, административная и общественная деятельность
  • Еврипид - Медея
  • Добролюбов Николай Александрович - Об истинности понятий или достоверности человеческих знаний
  • Пруст Марсель - В сторону Свана
  • Добролюбов Николай Александрович - Н. А. Добролюбов: биографическая справка
  • Волкова Анна Алексеевна - Волкова А. А.: Биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 397 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа