Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - На ножах, Страница 14

Лесков Николай Семенович - На ножах



  - Нет, - отвечала грустно девочка, глядя на него глазами, полными мучительной тоски.
  - Отчего?
  - Меня оставила память.
  Подозеров крепко сжал бледную ручку ребенка и, поцеловав ее, остался наклоненным к нежной головке Веры.
  - Как он постарел, - шепнула Форова.
  - Ужасно, просто ужасно, - отвечала Синтянина и громко позвала гостя по имени.
  Подозеров поднял голову и улыбнулся. На бледно-желтом лице его лежала печать тяжелого страдания, только что осиленного мучительной борьбой.
  - Приоденься немножко здесь, а я выйду к нему туда, и мы пройдем в осинник, - проговорила Синтянина, выходя и пряча в карман ненужное теперь письмо.
  Форова быстрым движением остановила ее у двери и с глазами, полными слез, заботливо ее перекрестила.
  - Хорошо, хорошо, - отвечала Синтянина, - я обо всем переговорю. Форова прижалась горячими губами к ее щеке и прошептала:
  - Он мне ужасно жалок, Саша.
  - Все жалки, друг мой, все, кто живет живою душой: так суждено, - и с этими словами Синтянина вышла на крыльцо и приветливо протянула обе руки Подозерову.

    Глава вторая. Женский ум после многих дум

  
  Прошло более часа. Александра Ивановна, сидя с Подозеровым вдвоем в своем осиновом лесочке, вела большие дружеские переговоры. Она начала с гостем без больших прелюдий и тоном дружбы и участия, довольно прямо спросила его, что за слухи носятся, будто он оставляет город.
  - Это совершенная правда, - отвечал Подозеров.
  - Можно спросить, что же этому за причина?
  - Причин, Александра Ивановна, целая область и, пожалуй, нет ни одной:
  это зависит от того, как кто захочет смотреть на дело.
  - А вы как на него смотрите?
  - Я? я просто устал.
  - От борьбы?
  - Нет, скорее, от муки. Мучился, мучился и устал.
  - Это, значит, что называется, не справился?
  - Как хотите называйте: нельзя против рожна прать.
  - Вы в самом деле имеете очень измученный вид.
  - Да; я не особенно хорошо себя чувствую.
  Синтянина вздохнула.
  - Я знаю только ваши служебные столкновения с губернатором, с Бодростиным, - начала она после паузы, - и более не вижу пред вами никаких рожнов, от которых бы надо бежать. Служба без неприятностей никому не обходится, на это уж надо быть готовым, и честный человек, если он будет себя выдерживать, в конце концов, всегда выиграет; а в вас, я вижу, нет совсем выдержки, цепкости нет!
  - Как во всех русских людях.
  - Не во всех, люди дурных намерений в наше время очень цепки и выдержанны, а вот добрые люди, как вы, у нас на наше горе кипятятся и дают всякой дряни перевес над собою.
  - Это правда.
  - Так надо исправиться, а не сдаваться без боя. Я женщина, но я, признаюсь вам, такой уступчивости не понимаю. Вы человек умный, честный, сердечный, чуткий, но вы фантазер. Не нужно забывать, что свет не нами начался, не нами и кончится: il faut prendre le monde comme il est {Нужно принимать свет таким, как он есть (фр.).}.
  - Поверьте, я, может быть, меньше всех на свете думаю о переделке мира. Скажу вам более: мне так опостылели все эти направления и настроения, что я не вспоминаю о них иначе как с омерзением.
  - Верю.
  - У меня нет никаких пристрастий и я не раб никаких партий: я уважаю
  и люблю всех искренних и честных людей на свете, лишь бы они желали счастия ближним и верили в то, о чем говорят.
  - Знаю; но вы виноваты не пред миром, а прежде всех пред самим собою и пред близкими вам людьми. Вы сами с собою очень перемудрили.
  Подозеров наморщил брови.
  - Позвольте, - сказал он, - "сам пред собою" - это ничего, но "пред близкими вам людьми..." Перед кем же я виноват? Это меня очень интересует.
  - Я удовлетворяю ваше любопытство: например, здесь, у меня, мой друг, Катерина Астафьевна, вы пред ней виноваты.
  - Я, пред Катериной Астафьевной?
  - Да; она на вас рвет и мечет.
  - Я это знаю.
  - Знаете?
  - Да; мы с ней недавно встретились, она мне не хотела поклониться и отвернулась.
  - Да; она уже такая неуемная; а между тем она вас очень любит.
  - Она очень добра ко всем.
  - Нет; она вас любит больше, чем других, и знаете, за что и почему.
  - Не знаю.
  - Ну, так я вам скажу: потому что она любит Ларису.
  Произнеся эту фразу, Синтянина потупилась и покраснела.
  Подозеров молчал.
  Прошла минутная пауза, и Синтянина, разбиравшая в это время рукой оборки своего платья, вскинула наконец свои большие глаза и проговорила ровным, спокойным тоном:
  - Андрей Иваныч, что вы любите Ларису, это для нас с Катей, разумеется, давно не тайна, на то мы женщины, чтобы разуметь эти вещи; что ваши намерения и желания честны, и в этом тоже, зная вас, усомниться невозможно.
  - Не сомневайтесь, пожалуйста, - уронил Подозеров, сбивая щелчками пыль с своей фуражки.
  - Но вы вели себя по отношению к любимой вами девушке очень нехорошо.
  - Чем, например, Александра Ивановна?
  - А хоть бы тем, Андрей Иваныч, что вы очень долго медлили.
  - Я медлил потому, что хотел удостовериться: разделяют ли хоть мало мою склонность.
  - Да; извините меня, я вас буду допрашивать немножко как следователь.
  - Сделайте милость.
  - Но не скрою от вас, что делаю это для того, чтобы потом, убедясь в правоте вашей, стать горячим вашим адвокатом. Дело зашло так далеко, что близким людям молчать долее нельзя: всем тем, кто имеет какое-нибудь право вмешиваться, пора вмешаться.
  - Нет, Бога ради, не надо! - вскрикнул, вскочив на ноги, Подозеров. - Это все уже ушло, и не надо этого трогать.
  - Вы ошибаетесь, - ответила, сажая его рукой на прежнее место, Синтянина, - вы говорите "не надо", думая только о себе, но мы имеем в виду и другую мучающуюся душу, с которою и я, и Катя связаны большою и долгою привязанностию. Не будьте же эгоистом и дозвольте нам наши заботы.
  Подозеров молчал.
  - Лариса ведь не счастливее вас; если вы хотите бежать куда глаза глядят, то она тоже бежит невесть куда, и вы за это отвечаете.
  - Я! я за это отвечаю?
  - А непременно! Конечно, отвечаете не суду человеческому, но суду Божию и суду своей совести. Вы делали ей не так давно предложение?
  - Да, делал.
  - Значит, вы убедились, что она разделяет вашу склонность?
  - М... м... не знаю, что вам ответить... мне так казалось.
  - Да, и вы не ошиблись: Лариса, конечно, отличала и отличает вас как прекрасного человека, внимание которого делает женщине и честь, и удовольствие; но что же она вам ответила на ваши слова?
  - Она сначала хотела подумать, - проговорил, подавляя вздох, Подозеров.
  - Не припомните ли, когда именно это было?
  - Очень помню: это было за день до внезапного приезда ее брата и Горданова.
  - И Горданова, - это так; но что же она вам сказала, подумав?
  - Потом, подумав, она сказала мне... что она готова отдать мне свою руку, но...
  - Но что такое ко?
  - Но что она чувствует, или, как это вам выразить?.. что она не чувствует в себе того, что она хотела бы или, лучше сказать, что она считала бы нужным чувствовать, давая человеку такое согласие.
  Генеральша подумала, сдвинув брови, и проговорила:
  - Что же это такое ей надо было чувствовать?
  - Дело очень просто: она меня не любит.
  - Вы можете и ошибаться.
  - Только не на этом случае.
  - Ну так я повторяю вам и даже ручаюсь, что здесь возможна большая ошибка, и во всем том, что случилось, виноваты вы, и вы же виноваты будете, если вперед случится что-нибудь нежеланное. Вы что ей ответили при этом разговоре?
  - Я тоже просил времени подумать.
  Синтянина рассмеялась.
  - Да нельзя же было, Александра Ивановна, ничего иного сказать на такой ответ, какой она дала мне.
  - Конечно, конечно! Он "сказал", "она сказала", и все на разговорах и кончили. Что такое в этих случаях значат слова? Слова, остроумно кем-то сказано, даны затем, чтобы скрывать за ними то, что мы думаем, и женские слова таковы бывают по преимуществу. Добейтесь чувства женщины, а не ее слов.
  - Добиться?.. Мне, признаюсь, это слово и не нравится.
  - Да, да; добиться, настойчиво добиться. Добиваетесь же вы почестей, влияния, а женщина одна всего этого стоит. Так добивайтесь ее.
  - Я верю в одни свободные, а не внушенные чувства.
  - А я вам по секрету сообщу, что это никуда не годится. Если каждый случай требует своей логики от человека, то тем более каждый живой человек требует, чтоб относились к нему, как именно к нему следует относиться, а не как ко всем на свете. Простите, пожалуйста, что я, женщина, позволяю себе читать такие наставления. Вы умнее меня, образованнее меня, конечно, уж без сравнения меня ученее и вы, наконец, мужчина, а я попечительница умственных преимуществ вашего пола, но есть дела, которые мы, женщины, разбираем гораздо вас терпеливее и тоньше; дела сердца по нашему департаменту.
  - Пожалуйста, говорите не стесняясь, я вас внимательно слушаю.
  - Очень вам благодарна за терпение; я вам, кроме добра, ничего не желаю. Подозеров протянул свою руку и пожал руку генеральши.
  - Позвольте сказать вам, что вы много виноваты пред Ларой своими необыкновенными к ней отношениями: я разумею: необыкновенно благоразумными, такими благоразумными, что бедная девушка, по милости их, свертелась и не знает, что ей делать. Вы задались необыкновенно высокою задачей довести себя до неслыханного благородства.
  - То есть до возможного.
  - Да; вся ваша жизнь, проходившая здесь, на наших глазах, была какое-то штудированье себя. Скажите, что до всего этого молодой девушке? Что же вы делали для того, чтоб обратить к себе ее сердце? Ничего!
  - Вы правы... Я, кажется, ничего не делал.
  - Кажется! Нет, Андрей Иваныч, это не кажется, а вы, действительно,
  ничего не делали того, что должны бы были делать. Вы были всегда безукоризненно честны, но за это только почитают; всегда были очень умны, но... женщины учителей не любят, и... кто развивает женщину, тот работает на других, тот готовит ее другому; вы наконец не скрывали, или плохо скрывали, что вы живете и дышите одним созерцанием ее действительно очаровательной красоты, ее загадочной, как Катя Форова говорит, роковой натуры; вы, кажется, восторгались ее беспрерывными порываниями и тревогами, но...
  
  
   Тот сердце женщин знает плохо,
  
  
   Тот вовсе их не мог понять,
  
  
   Кто лишь мольбой и силой вздоха
  
  
   Старался чувства им внушать.
  До побежденных женщинам нет дела! Видите, какая я предательница для женщин; я вам напоминаю то, о чем должна бы стараться заставить вас позабыть, потому что Байрон этими словами, действительно, говорит ужасную правду, и дает советы против женщин:
  
  
   Не рабствуй женщине!
  
  
   Умей сдержать порывы ласки,
  
  
   Под внешним льдом наружной маски,
  
  
   Умей в ней чувства разбудить,
  
  
   Тогда она начнет любить.
  - Это все учит хитрости, а я ее ненавижу и не хочу.
  - Это учит житейскому такту, Андрей Иваныч. Вы так мило боитесь хитрости и рветесь к прямоте... Да кто, какая честная душа не хотела бы лететь к своим целям прямо как стрела? Но на каждом шагу есть свое но, и стреле приходится делать зигзаги, чтобы не воткнуться в дерево. Кто говорит против того, что с полною искренностию жить лучше, но надо знать, с кем можно так жить и с кем нет? Скажу примером: если бы дело шло между мною и вами, я бы вам смело сказал, о моих чувствах, как бы они ни были глубоки, но я сказала бы это вам потому, что в вас есть великодушие и прямая честь, потому что вы не употребили бы потом мою искренность в орудие против меня, чтобы щеголять властью, которую дало вам мое сердце; но с другим человеком, например с Иосафом Платоновичем, я никогда бы не была так прямодушна, как бы я его ни любила.
  - Вы бы даже кокетничали?
  - Если бы любила его и хотела удержать? Непременно! Я бы ему дала столько, сколько он может взять для своего счастия, и не ввела бы его в искушение промотать остальное.
  - Так и я должен был поступать?
  - Так и вы должны были поступать; и это было бы полезно не для одного вашего, но и для ее счастия.
  - Но это мне не было бы легко.
  - И очень, на том и ловятся мужчины - хорошие: негодяи гораздо умней, те владеют собой гораздо лучше. Вы позвольте мне вас дружески спросить в заключение нашей долгой беседы: вы знаете ли Ларису?
  - Мне кажется.
  - Вы ошибаетесь: вы ее любите, но не знаете, и не смущайтесь этим: вы в этом случае далеко не исключение, большая часть людей любит, не зная, за что любит, и это, слава Богу, потому, что если начать разбирать, то поистине некого было бы и любить.
  - Сделайте исключение хоть для героя или для поэта.
  - Бог с ними - ни для кого; к тому же, я терпеть не могу поэтов и героев: первые очень прозаичны, докучают самолюбием и во всем помнят одних себя, а вторые... они совсем не для женщин.
  - Вы, однако же, не самолюбивы.
  - Напротив: я безмерно самолюбива, но я прозаична; я люблю тишь и согласие, и в них моя поэзия. Что мне в поэте, который приходит домой брюзжать да дуться, или на что мне годен герой, которому я нужна как забава, который черпает силу в своих, мне чуждых, борениях? Нет, - добавила она, - нет; я простая, мирная женщина; дома немножко деспотка: я не хочу удивлять, но только уж если ты, милый друг мой, если ты выбрал меня, потому что я тебе нужна, потому что тебе не благо одному без меня, так (Александра Ивановна, улыбаясь, показала к своим ногам), так ты вот пожалуй сюда; вот здесь ищи поэзию и силы, у меня, а не где-нибудь и не в чем-нибудь другом, и тогда у нас будет поэзия без поэта и героизм без Александра Македонского.
  Подозеров молча смотрел во все глаза на свою собеседницу и лицо его выражало: "Так вот ты какая!"
  - Вы меня такой никогда себе не представляли? - спросила Синтянина.
  - Да; но ведь слова, по-вашему, даны затем, чтобы скрывать за ними чувства.
  - Нет; я серьезно, серьезно, Андрей Иваныч, такова.
  - Вы утверждаете, что за достоинства нельзя любить?
  - Нет, можно, но это рискованно и непрочно.
  - Pour rien {Ни за что (фp.).} верней?
  - О, несравненно! В достоинствах можно ошибиться; притом, - добавила она, вздохнув, - один всегда достойнее другого, пойдут сравнения и выводы, а это смерть любви; тогда как тот иль та, которые любимы просто потому, что их любят, они ничего уж не потеряют ни от каких сравнений.
  - Итак...
  - Итак, - перебила его, весело глядя, генеральша, - мы любим pour rien, и должны добиваться того, что нам мило.
  - А если оно перестанет быть мило?
  Синтянина зорко посмотрела ему в глаза и отвечала:
  - Тогда не добиваться; но чем же будет жизнь полна? Нет, милое, уж как хотите, будет мило.
  - Тогда любить... что совершеннее, что выше, и любить, как любят совершенство.
  - Только?
  - Да.
  - Так дайте мне такого героя, который бы умел любить такою любовью.
  - Не верите?
  - Нет, верю, но такой герой, быть может, только... тот... кто лучше всех мужчин.
  - Да, то есть женщина?
  Александра Ивановна кивнула молча головой.
  - Итак, программа в том: любить pour rien и попросту, что называется, держать человека в руках?
  - Непременно! Да ведь вы и сами не знаете, к чему вам всем ваша "постылая свобода", как называл ее Онегин? Взять в руки это вовсе не значит убить свободу действий в мужчине или подавить ее капризами. Взять в руки просто значит приручить человека, значит дать ему у себя дома силу, какой он не может найти нигде за домом: это иго, которое благо, и бремя, которое легко. На это есть тысячи приемов, тысячи способов, и их на словах не перечтешь и не передашь, - это дело практики, - докончила она и, засмеявшись, сжала свои руки на коленях и заключила, - вот если бы вы попали в эти сжатые руки, так бы давно заставила вас позабыть все ваши муки и сомнения, с которыми с одними очень легко с ума сойти.
  Подозеров встал и, бросив на землю свою фуражку, воскликнул:
  - О, умоляю вас, позвольте же мне за одно это доброе желание ваше поцеловать ваши руки, которые хотели бы снять с меня муки.
  Подозеров нагнулся и с чувством поцеловал обе руки Александры Ивановны. Она сделала было движение, чтобы поцеловать его в голову, но тотчас отпрянула и выпрямилась. Пред нею стояла бледная Вера и положила обе свои руки на голову Подозерова, крепко прижала его лицо к коленам мачехи и вдруг тихо перекрестила, закрыла ладонью глаза и засмеялась.
  Александра Ивановна нежно прижала падчерицу к плечу и жарко поцеловала ее в обе щеки. Она была немножко смущена этою шалостью Веры, и яркий румянец играл на ее свежих щеках. Подозеров в первый раз видел ее такою оживленною и молодою, какой она была теперь, словно в свои восемнадцать лет.
  - Так как же? - спросила она, не глядя на него, расправляя кудри Веры. - Так вы побеждены?
  - Да, я немножко разбит.
  - Вы согласны, что вы действовали до сих пор непрактично?
  - Согласен; но иначе действовать не буду.
  - Так вы наказаны за это: вы непременно женитесь на Ларе.
  - Я!
  - Да; вы обвенчаетесь с Ларисой.
  - Помилуйте! какими же судьбами?
  - Женскими! Вы будете ее мужем по ее желанию, если только вы этого хотите.
  Подозеров промолчал.
  - Держите же себя, как я говорила, и я вас поздравлю с самою хорошенькою женой.
  С этим Александра Ивановна встала, оправила платье и воскликнула:
  - А вот и Катя идет сюда! Послушай, бранчивое созданье, - отнеслась она к подходившей Форовой. - Я беру Андрея Иваныча в наш заговор против Ларисы. Ты разрешаешь?
  - Разумеется.
  - Но я беру с условием, чтоб он спрятал на время свои чувства в карман.
  - Ну да, ну да! - утвердила Форова. - Ни слова ей... А я пришла вам сказать, что мне из окна показалось, будто рубежом едут два тюльбюри: это, конечно, Бодростина с компанией и наша Лариса Платоновна с ними.
  - Не может быть!
  Но в это время послышался треск колес, и два легких экипажа промелькнули за канавой и частоколом.
  - Они! - воскликнула Форова.
  - Какова наглость! - тихо, закусив губу, проронила Синтянина и сейчас же добавила: - а впрочем, это прекрасно, - и пошла навстречу гостям.
  Форова тотчас же быстро повернулась к Подозерову и, взяв его за обе руки, торопливо проговорила:
  - А ты, Андрей Иванович, на меня, сделай милость, не сердись.
  - Нет, я не сержусь, - отвечал, не глядя на нее, Подозеров.
  - Скажи мне: дом Ларисин уже заложен?
  - И деньги даже взяты нынче.
  - Ах, Боже мой! И кто же их получил?
  - Конечно, брат владелицы.
  - Разбойник!
  - Уж это как хотите!
  - На что же, на что все это сделано? зачем заложен дом?
  - Да, думаю, что просто Иосафу деньги нужны.
  - На что ж, голубчик, нужны?
  - Ну, я в эти соображения не входил.
  - Не входил! Гм! очень глупо делал. А сколько выдано?
  - Немного менее пяти тысяч.
  - Господи! и если дом за это пропадет? Ведь это последнее, Андрюша, последнее, что у нее есть.
  - Что же делать? Да что вы все о деньгах: оставьте это. Уж не поправишь ничего. Это все ужасно опротивело.
  - Ах, опротивело! Не рада, кажется, и жизни, все это видя.
  - Ну так скажите мне о чем-нибудь другом.
  - О чем?
  - О чем хотите, - хоть об Александре Ивановне.
  - О Саше? да что о ней... Она святая! - отвечала, махнув рукой, Форова.
  - Как она могла выйти так странно замуж?
  - Мой милый Друг, не надобно про это говорить, - это большая тайна...
  - Однако вы ее знаете?
  - Догадываюсь, но не знаю.
  - Она несчастлива?
  - Была несчастлива превыше всяких слов... А вон и гости жалуют. Пойду навстречу. Прошу же тебя, пожалуйста, веселое лицо и чтобы не очень с нею... Не стоит она ничьей жалости!..
  Подозеров не тронулся с места и, стоя у дерева со сложенными руками, думал: "Какое ненавистное, тупое состояние! Я ничего, ровно ничего не чувствую, хотя не хотел бы быть в таком состоянии за десять часов до смерти. Между тем в этой глупости чувствую в себе... какой-то перелом... словом, какое-то иго отпадает пред готовой могилой... Какая разница в ощущениях, вносимых в душу этими двумя женщинами? Какой сладкий покой льет в душу ее трезвое, от сердца сказанное слово. Да! я рад, что я приехал к ней проститься пред смертью, потому... что иначе... не знаю, о ком бы вздохнул я завтра, умирая".

    Глава третья.

   Положение дел, объясняющее, почему Подозеров
заговорил о близкой
   смерти
  
  Крепкая броня Горданова оказалась недостаточно прочною: ее пробила красота Ларисы. Эта девушка, с ее чарующею и характерною красотой, обещавшею чрезвычайно много и, может быть, не властною дать ничего, понравилась Горданову до того, что он не мог скрыть этого от зорких глаз и тонкого женского чутья. Бодростина видела это яснее всех; она видела, как действует на Горданова красота Лары. Это было немножко больше того, чем хотела Глафира Васильевна. Читатели благоволят вспомнить, что Бодростина не только разрешила Горданову волочиться за Ларисой, но что это входило в данную ему программу, даже более - ему прямо вменялось в обязанность соблазнить эту девушку, или Синтянину, или, еще лучше, обеих вместе. Последнее, впрочем, было сказано Бодростиной, вероятно, лишь для красоты слога, потому что она сама не верила ни в какие силы соблазна по отношению к молодой генеральше. О каком-нибудь не только серьезном успехе, но о самом легоньком волокитстве за Синтяниной не могло быть и речи. Горданов видел это и решил в первый же день приезда, в доме Висленевых, тогда же сказав себе: "ну, об этой нечего и думать!"
  Иосафа он шутя подтравливал, говоря: прозевал любчик, просвистал жену редкую, уж эта бы рогов не прилепила.
  - А Бог еще знает, - отвечал Висленев.
  - Не велика штука это знать, когда это всякому видно, у кого чердак не совсем пуст.
  - Она, однако, бойкая...
  - Ну, это, милый, ничего не значит, бойкие-то у нас часто бывают крепче тихонь. А только, впрочем, она тебе бы не годилась, она тебя непременно в руках бы держала, и даже по оброку бы не пустила, а заставила бы тебя вместо революций-то юбки кроить.
  - Ну, ты наскажешь: уж и юбки кроить.
  - Да, а что же ты думаешь, да, ей-Богу, заставит. Но я, знаешь, все-таки теперь на твоем месте маленечко бы пошатался: как она отзовется? Право, с этого Гибралтара хоть один камушек оторвать, и то, черт возьми, лестно.
  - Нимало мне это не лестно, - отвечал Висленев.
  - Ну, как же, - рассказывай ты: "нимало". Врешь, друг мой, лестно и очень лестно, а ты трусишь на Гибралтары-то ходить, тебе бы что полегче, вот в чем дело! Приступить к ней не умеешь и боишься, а не то что нимало не лестно. Вот она на бале-то скоро будет у губернатора: ты у нее хоть цветочек, хоть бантик, хоть какой-нибудь трофейчик выпроси, да покажи мне, и я тогда поверю, что ты не трус, и даже скажу, что ты мальчик не без опасности для нежного пола.
  - И что же: ты думаешь, не выпрошу?
  - Ну, да выпроси!
  - И выпрошу!
  Взявшись за это дело, Висленев сильно был им озабочен: он не хотел ударить себя лицом в грязь, а между тем, по мере того как день губернаторского бала приближался, Иосафа Платоновича все более и более покидала решимость.
  - Черт знает, что она ответит? - думал. - А ну, как расхохочется?.. Вишь она стала какая находчивая и острая! Да и не вижу я ее почти совсем, а если говорить когда приходится; так все о пустяках... Точно чужие совсем...
  А бал все приближался и наконец наступил. Вот освещенный зал, толпа гостей, и генеральша входит под руку с мужем. Ее платье убрано букетами из васильков.
  - Василек, - шепчет Горданов на ухо Висленеву, - и за мной пара шампанского.
  - Непременно, - отвечает Висленев и, выпросив у Александры Ивановны третью кадриль, тихонько, робко и неловко спустил руку к юбке ее платья и начал отщипывать цветок. Александра Ивановна, слава Богу, не слышит, она даже подозвала к себе мужа и шепчет ему что-то на ухо. Тот уходит. Но проклятая проволока искусственного цветка крепка неимоверно. Висленев уже без церемонии теребит его наудалую, но нет... Между тем генерал возвращается к жене, и скоро надо опять начинать фигуру, а цветок все не поддается.
  - Позвольте я вам помогу, - говорит ему в эту роковую минуту Александра Ивановна и, взяв из рук мужа тайком принесенные им ножницы, отрезала с боку своей юбки большой букет и ловко приколола его к фраку смущенного Висленева, меж тем как генерал под самый нос ему говорил:
  - Не забудь этого, мой свет!
  Висленев не знал, как он дотанцевал кадриль с мотавшимся у него на груди букетом, и даже не поехал домой, а ночевал у Горданова, который напоил его, по обещанию, шампанским и, помирая со смеху, говорил:
  - А все-таки ты молодец! Сказал: "выпрошу" и выпросил. Это несчастье Висленева чуть с ума не свело, но уже зато с тех пор о победах над Александрой Ивановной они даже и в шутку не шутили, а Висленев никогда не произносил ее имени, а называл свою прежнюю любовь просто: "эта проклятая баба".
  Лариса же была иная статья: ее неровный, неясный и неопределившийся характер, ее недовольство всем и верно определенная Форовым детская порывчивость то в пустынники, то в гусары, давали Бодростиной основание допускать, что ловкий, умный, расчетливый и бессердечный Горданов мог тут недаром поработать. Притом же Бодростина, если не знала сердца Ларисы больше, чем знаем мы до сего времени, то отлично знала ее голову и характер, и называла ее "пустышкой". Но тут опять была задача: по малосодержательности Ларисы, защищенной от наблюдателей ее многоговорящею красотой, Бодростина сама не знала, какой бы план можно было порекомендовать Горданову для обхождения с нею с большим успехом. Одному плану мешала гордость Ларисы, другому - ее непредвидимые капризы, третьему - ее иногда быстрая сообразительность и непреклонность ее решений. Но Бодростина надеялась, что Горданов сам найдет дорогу к сердцу Ларисы, и вдруг ей показалось, что она ошиблась:
  Горданов стал и стоял упорно на одном месте. Красота Лары ошеломила его; хмель обаяния туманил его голову, но не лишил ее силы над страстью. Он подходил расчетливо, всматривался, соображал и только нервно содрогался при виде Ларисы. Бодростиной даже мелькнуло в уме: не зашло бы дело до свадьбы! Ларису оберегали две женщины: Синтянина и Форова, из которых каждую обмануть трудно. Но Горданов не мог жениться; Бодростина знала, что ему был один путь к спасению: устроить ее обеспеченное вдовство и жениться на ней. Горданов и сам действительно так думал и держал этот план на первом месте, но это была его ошибка: Бодростина и в помышлении не имела быть когда-нибудь его женой. Она хотела отблагодарить его, когда будет свободна, и потом распорядиться своею дальнейшею судьбой, не стесняясь никакими обязанностями в прошлом. Бодростина отдыхала на другой сладкой мечте, которая неведомо когда и как вперилась в ее голову: она хотела быть женой человека, по-видимому, самого ей неподходящего. Она мечтала о муже, вполне добром и честном: она мечтала, как бы ей было приятно осчастливить такого человека, скрыв и забыв прошлое. В натуре Глафиры Васильевны была своего рода честность, она была бы честна и даже великодушна, если бы видела себя самовластною царицей; но она интриговала бы и боролась, и честно и бесчестно, со всеми, если бы царственная власть ее не была полною и независимою в ее руках. "Страстям поработив души своей достоинства", она была бессильна, когда страсть диктовала ей бесчестные мысли, но она не любила зла для зла: она только не пренебрегала им как орудием, и не могла остановиться. Прошлое ее ей самой представлялось чрезмерною, непростительною глупостью, из которой она выделяла только свое замужество. Тут она немножко одобряла свои действия, но все затем происходившее опять, в собственных ее глазах, было рядом ошибок, жертвой страстям и увлечениям. Продолжительное пассивное выжидание последних лет было, положим, сообразно положению дел, но оно было не в характере Глафиры, живом и предприимчивом, и притом оно до сих пор ни к чему не привело и даже грозило ей бедой: Михаил Андреевич Бодростин более не верил ей, и новым его распоряжением она лишалась мужниного имения в полном его составе, а наследовала одну только свою законную вдовью часть. Этого Глафира Васильевна не могла перенести. Она опять призвала весь свой ум и решилась ниспровергнуть такое посягательство на ее благосостояние. С этою целию, как мы помним, был вызван из Петербурга Горданов, дела которого тоже в это время находились в положении отчаянном. Глафира Васильевна знала, что Павел Николаевич человек коварный и трус, но трус, который так дальновидно расчетлив, что обдумает все и пойдет на все, а ее план был столько же прост, сколько отчаян. Он заключался в том, чтобы уничтожить новое завещание, лишавшее ее полного наследования имений мужа, и затем не дать Бодростину времени оставить иного завещания, кроме того, которым он в первую минуту старческого увлечения, за обладание свежею красотой ловкой Глафиры, отдал ей все. Горданов был человек, которому не нужно было много рассказывать, что ему нужно делать. У Глафиры тоже вся партитура была расписана; обстоятельства им помогали. Мы видели, как Михаил Андреевич Бодростин взял и увез к себе с поля смоченного дождем Висленева. Глафире Васильевне не стоило никакого труда завертеть эту верченую голову; она без труда забрала в свои руки его волю, в чужих руках небывалую. Она обласкала Жозефа, сделалась жаркою его сторонницей, говорила с ним же самим о его честности, которая будто бы устояла против всех искушений и будто бы не шла ни на какие компромиссы. Красивая и хотя уже не очень молодая, но победоносная женщина эта говорила с Висленевым таким сладким языком, от которого этот бедняк, тершийся в петербургском вертепе сорока разбойников, давно отвык и словно обрел потерянный рай. Висленев ожил, Бодростин его тоже ласкал. В их доме Иосаф Платонович приютился, как в тихой каютке во время всеобщего шторма, а шторм, большой шторм заходил вокруг. Едва Висленев стал, по легкомысленности своей, забывать о своем оброчном положении и о других своих петербургских обязательствах, как его ударила новая волна: гордановский портфель, который Висленев не мог представить своему другу иначе как с известным нам надрезом. Это была очень тяжкая минута в жизни Иосафа Платоновича, минута, которую он тщетно старался облегчить всяким лебезеньем и вызовом пополнить все, если хоть капля из ценностей, хранящихся в портфеле, пропала.
  Горданов только засмеялся и, отбросив в сторону портфель, сказал Висленеву:
  - Молодец мальчик, и вперед так старайся.
  - Что же, ты думаешь, может быть, что это я?..
  - Ничего я не думаю, - сухо отвечал Горданов, отходя и запирая портфель в комод.
  - Нет, если ты что подозреваешь, так ты лучше скажи. Ведь я тебе говорил, я говорил тебе...
  - Что такое ты мне говорил? Я всего говоренного тобою в памятную книжку не записываю.
  - Я говорил тебе в ту ночь или в тот вечер: возьми, Паша, от меня свой портфель! А ты не взял. Зачем ты его не взял? Я ведь был тогда с дороги, уставши, как и ты, и потом...
  - Продолжайте, Иосаф Платонович.
  - Потом я не знаю образа жизни сестры.
  Горданов обернулся, посмотрел на него пристальным взглядом.
  - Черт его знает, кто это мог сделать? - продолжал, оправдываясь, Висленев. - Мне кажется, я утром видел платье в саду... Не сестрино, а чье-то другое, зеленое платье. Портфель лежал на столе у самого окна, и я производил дознание...
  - Ну, так и поди же ты к черту со своим дознанием! Ты готов сказать, что твоей сестре кто-нибудь делает ночные визиты.
  - Неправда, я этого не скажу.
  - Неправда?.. Полно, друг, я тебя знаю и, отдавая тебе портфель, хотел нарочно еще раз поиспытать тебя: можно ли на тебя хоть в чем-нибудь положиться?
  - И что же - ни в чем?
  - Решительно ни в чем.
  - Ну после этого, Павел Николаевич...
  - Нам с вами остается раскланяться?
  - Да, предварительно рассчитавшись, разумеется. Не беспокойся, я мои долги всегда помню и плачу. Я во время моих нужд забрал у тебя до девятисот рублей.
  - Не помню, не считал.
  - Что ж, ты разве думаешь, что больше?
  - Я говорю тебе: не помню, не считал.
  - Ну так я тебя уверяю, что всего девятьсот, у меня каждый грош записан, и вот тебе расписка.
  Висленев схватил перо, оторвал полулист бумаги и написал расписку в тысячу восемьсот рублей.
  - Это зачем же вдвое? - спросил Горданов, когда тот преподнес ему листок.
  - Да так уж и бери, пожалуйста, я не знаю, когда я тебе отдам...
  - Полно, милый друг! Где тебе отдавать?
  - Павел Николаевич, не говори этого! Я бесчестного дела сделать не хочу, я пишу вдвое, потому что... так писал, так и привык; но я отдам тебе все, что перехватил.
  - Перехватил! - засмеялся Горданов.
  - Да, перехватил и еще перехвачу и разочтусь.
  - Нет, уж негде тебе, брат, перехватывать, все перехваты пересохли.
  - Негде! Ошибаешься, я у сестры перехвачу и вывернусь. Горданов снова засмеялся и проговорил:
  - Ты бы себе и фамилию у кого-нибудь перехватил. Тебе так бы и зваться не Висленев, а Перехватаев.
  - А вот увидишь ты: перехвачу.
  - Перехвати, с моей стороны препятствий не будет, а уж сам я тебе не дам более ни одного гроша, - и Горданов взял шляпу и собирался выйти. - Ну выходи, любезный друг, - сказал он Висленеву, - а то тебя рискованно оставить.
  - Паша!
  Горданов засмеялся.
  - Тебе не грех меня так обижать?
  - Да пропади ты совсем с грехами и со спасеньем: мне некогда. Идем. Сестра твоя дома?
  - Да, кажется, дома.
  - Надеюсь, она про эту гадость не знает?
  - Не знает, не знает!
  - Очень рад за нее.
  - Она тебе нравится?
  - Да, она не тебе чета. Сестра красавица, а брат...
  - Ну врешь; я недурен.
  - Недурен, да тип у тебя совсем не тот; ты совсем японец.
  - А ведь, брат, любили нас, и очень любили!
  - Да, я сам тебя люблю: где же еще такого шута найдешь.
  - И ты на меня не сердишься?
  - Нимало, нимало. Чего на тебя сердиться: ты невменяем.
  - Ну и мир.
  - Мир, - отвечал Горданов, лениво подавая ему руку и в то же время отдавая пустые распоряжения остающемуся слуге.
  Висленев был как нельзя более доволен таким исходом дела и тотчас же направился к Бодростиным, с решимостью приютиться у них еще плотнее; но он хотел превзойти себя в благородстве и усиливался славить Горданова и в струнах, и в органе, и в гласех, и в восклицаниях. Застав Глафиру Васильевну за ее утренним кофе, он сейчас же начал осуществлять свои намерения и заговорил о Горданове, хваля его ум, находчивость, таланты и даже честность. Бодростина насупила брови и возразила. Висленев спорил жарко и фразисто. В это время в будуар жены вошел Михаил Андреевич Бодростин. Разговор было на минуту прервался, но Висленев постарался возобновить его и отнесся к старику с вопросом о его мнении.
  - Я об этом человеке имел множество различных мнений, - отвечал Бодростин, играя своею золотою табакеркой, - теперь не хочу высказать о нем никакого мнения.
  - Но вот Глафира Васильевна отрицает в нем честность. Можно ли так жестоко?
  - Что же, может быть, она о нем что-нибудь больше нас с вами знает, - сказал Бодростин.
  Глафира Васильевна не шевельнула волоском и продолжала сосать своими полными коралловыми губами смоченный сливками кусочек сахара, который держала между двумя пальцами по локоть обнаженной руки.
  - А я говорю то, - продолжал Михаил Андреевич, - что я только не желал бы дожить до того времени, когда женщины будут судьями.
  - Вы до этого и не доживете, - весело отвечала своим густым контральто Глафира.
  - Право! У женщины какой суд? сделал раз человек что-нибудь нехорошее, и уже это ему никогда не позабудут, или опять, согреши раз праведник, - не помянутся все его правды.
  - Горданов и праведники... это оригинально! - воскликнула Глафира Васильевна и, расхохотавшись, вышла в другую комнату.
  - -А я столкнулся сейчас с Гордановым у губернатора, - продолжал Бодростин, не обращая внимания на выход жены, - и знаете, я не люблю руководиться чужими мнениями, я и сам Горданова бранил и бранил жестоко, но как вы хотите, у этого человека еще очень много сердца.
  - И ума, он очень умен, - поддержал Висленев.
  - Об уме уж ни слова: как он, каналья, третирует наших дворян и особенно нашего вице-губернаторишку, это просто слушаешь и не наслушаешься. Заговорил он нам о своих намерениях насчет ремесленной школы, которую хочет устроить в своем именьишке. Дельная мысль! Знаете, это человек-с, который не химеры да направления показывает...
  - Да; он очень умен!
  - Кроме того, говорю и о сердце. Мы с ним ведь старые знакомые и между нами были кое-какие счетцы. Что же вы думаете? Ведь он в глаза мне не мог взглянуть! А когда губернатор рекомендовал ему обратиться ко

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 265 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа